А какого, собственно?

      — И какого хуя?..       Потолок снова не ответил. Но Антон его понял и так — диагноз: балбес. Парень сидел на разворошенной за ночь кровати, откинувшись головой на стену, и испытывал острое чувство дежавю: ноги затекли в позе по-турецки, в комнате давно светло, будильник разминает связки…       Сам Шастун выполнил план «Лечь спать пораньше» настолько, что даже лег вчера. В шесть утра. И проснулся он пораньше — тоже вчера. Часа в четыре дня. Теперь вот сидит, такой весь из себя молодец, и понимает, что ненавидит первое сентября.       Сил не было даже на то, чтобы пойти и поставить вариться кофе. От одной мысли о том, что нужно еще и нести себя в душ, одеваться, выходить на улицу, тащить свое бренное тело до школы, становилось плохо. Можно просто сделать вид, что он даты перепутал? Или адресом ошибся? Шел в школу, а попал в гости к Морфею — ой, надо же, как интересно получилось!       С негромким стоном парень оторвал затылок от стены и уставился пустым взглядом на обои напротив. Отстраненно подумал, что цвет у них какой-то дурацкий.       Антон знал, что самое сложное — пережить ближайшие полчаса, когда в пустой и тихой квартире любая поверхность обладает аномальной силой притяжения, а мысль «Может, ну его?» вытесняет все остальные из уставшей головы. Потом станет легче. Наверное.       Ноги ему пришлось расплетать руками: те успели онеметь до состояния безвольных колбасок, и потому встать с кровати у Шаста получилось далеко не сразу.       «Блядская хуета блять…» — выдал мозг парня весь свой словарный запас на данный момент.       До кухни Антон добрел на автопилоте, достал пачку кофе, насыпал его в кастрюлю (спасибо, что хоть помыл вчера), поставил на конфорку, включил огонь и плюхнулся прямо на столешницу, потому что стоять сил не было. Только через минуту парень понял, что что-то не так — кастрюля не издавала привычного ворчания, с которого должно начинаться утро.       «А. Сука. Вода».       Следующие десять минут парень провел в бездумном трансе, пытаясь то ли собраться с мыслями, то ли сэкономить силы перед долгим днем — он просто сидел на столе, обняв колени и опираясь спиной о холодильник, и гипнотизировал взглядом темную поверхность кастрюли. Удивительно, но такие посиделки всегда поднимали ему настроение: этот кухонный гарнитур был будто создан для того, чтобы на нем помещался задумчивый двухметровый подросток; теплый бок холодильника приятно грел спину и подбадривающе гудел, и Антон чувствовал себя так уютно, как, наверное, чувствуют себя коты в коробках.       Почти убежавший кофе отлично растормошил Шаста, ведь ему пришлось резко подорваться с насиженного места, чуть не упасть, обжечься ручкой кастрюли, которая неровно стояла на конфорке, и понестись к раковине с холодной водой длинными прыжками — это уже почти полноценная утренняя зарядка, по крайней мере, для Антона. Завтракать желания не было, как и самой еды в холодильнике, поэтому кофе с молоком устроил Антона целиком и полностью.       Одеться он решил просто: черное поло, которое облегало силуэт, но не обтягивало вплотную, и черные брюки, отлично сочетающиеся с черными кроссовками. Образ смотрелся аккуратно и стильно, но, что главное, не бросался в глаза и не привлекал внимания. Да, за неделю, прошедшую после выезда, Антон уже смирился с тем, что сентябрь неизбежен, и успел себя уговорить, что испытывает по этому поводу больше радости, чем ужаса… Но вчера он все равно провел день в состоянии начинающего социофоба: хотел запереться в комнате, выбросить телефон и все же подать заявку в агентство трудоустройства домовых. Закончилось как обычно. Истерикой и порезами.       Сегодня, вроде как, его отпустило, но желание остаться незаметной тенью никуда не делось, и Антон даже не стал надевать на шею любимую серебряную цепь, которую всегда носил вместе с поло. Вместо этого он провел долгих пятнадцать минут за медитацией над коробочкой с кольцами: отодвинув все хоть немного вычурные или броские в сторону, он долго выбирал из десятка почти одинаковых, простых металлических колец те, что подходят к настроению больше. В результате Шаст остановился на своем любимом — черном и керамическом, — он носил его чаще, чем снимал; а остальные засунул обратно в кощеев сундук.       Закинув в рюкзак (угадайте, какого цвета) парочку пустых тетрадок, пенал и полумертвую Сонину электронку, Антон вздохнул и вышел из квартиры.       — Ты настолько не выспался, что забыл свой ошейник?! — в притворном ужасе охнул вместо приветствия Дима, когда Шаст подрулил к детской площадке у школы.       Позов, не изменяя традиции, пришел на линейку как прилежный ученик, одетый с иголочки: белая рубашка, строгие серые брюки, аккуратно завязанный черный галстук и неизменные круглые очки. Антону, который лицезрел этого школьного франта на каждом официальном мероприятии, не в первый раз закралось подозрение, что друг даже свою лысину как-то по-особенному укладывает перед выходом, потому что та уж слишком лощено сияла.       — И тебе доброе утро, — скептично хмыкнул Антон в ответ. — Это стиль такой, ты ничего не понимаешь.       — «Вампир на выгуле» называется? — Поз, хихикнув, обнял друга и похлопал его по спине.       — Готический минимализм, балда. Ты писал Серому? Он там проснулся вообще?       — Угу. Ему мама, представляешь, букет всучила, чтобы классному отдать, — Дима хохотнул и изобразил падение на одно колено, вытягивая перед собой руку с воображаемыми цветами. — Арсений Сергеевич, я тону в ваших глазах, как Джек в океане. Позвольте вручить эти прекрасные розы в качестве скромного комплимента вашей обворожительности!       Глядя на щенячьи глаза Поза, пытающегося изобразить влюбленность, Антон не сдержался и заржал.       — Да блять, я вообще-то не так уебски подкатываю! — раздался из-за спины раздраженный голос. — А про тонущих в голубом океане — это вообще к Шасту!       На плечо Антона с хлопком приземлилась рука, а сбоку показался ее недовольный владелец — точнее, показалась небольшая черная косичка, из-под которой что-то громко ворчало.       — Да вы достали, оба! — тут же взвился Антон. Он ляпнул про эти голубые глаза чертов месяц назад, а этим клоунам все неймется! И вообще, он сегодня невыспавшийся и агрессивный. — Я тебя сам где-нибудь утоплю, если еще раз так пошутишь.       — Да не кипятись ты. А то нагреешь свой океан, и там рыбки вымрут… — невинно бросил Дима, тут же уворачиваясь от рюкзака Антона. — Или ты просто снег топишь?       Шаст, разозлившись уже не на шутку, зарычал и бросил убийственный взгляд сперва на Диму, а потом на Серого, который попытался что-то добавить между приступами смеха.       — Я тебе каждую из этих роз по очереди засуну прямо в задницу. Медленно и прямо с листиками, — прошипел Антон угрожающе, вырвав из рук друга букет и потрясывая им в воздухе.       — Да все, все, понял я… Слу-ушай, — Серега вдруг перестал ржать и посмотрел на парня, будто что-то прикидывая в голове.       — Не-е-ет, даже не думай, — тут же разгадал намерения Матвиенко Антон, — вручать это будешь ты, — с этими словами он впечатал букет прямо тому в грудь.       — Ну Ша-астик… — состроил умоляющую моську Сережа, не спеша забирать цветы. — Ну ты же с ним дружишь… И с цветами так хорошо смотришься!       — Я попрошу кого-нибудь меня сфотографировать и скину твоей маме, — безапелляционно заявил Антон.       — Это нечестно! — завопил Серега, вырывая букет и злобно зыркая исподлобья. — Друг, называется.       — Да ладно, Серж, ты чего так паришься? Это же просто букет на первое сентября, — резонно заявил Дима, на всякий случай отходя подальше. — Формальность, всего-то.       — Да бля, дарить мужику розы — это стремно!       — А чего ты их не выкинул по дороге? — с умным видом спросил Поз.       Антон же помалкивал в тряпочку, потому что сейчас любое его слово могло быть использовано против него. Не то чтобы он стеснялся подарить несчастный веник… По крайней мере, себя он оправдывал тем, что цветы мешают его плану привлекать как можно меньше внимания. К тому же, Серега нагло врал про сочетание Антона с букетом — сам хвостатый был одет так, будто собрался, как минимум, на собственную свадьбу — даже пиджак напялил, и все равно ему словно было, что кусок ткани по погоде совершенно не подходит — в нем должно быть жарко.       — Так мама же на собрание припрется после уроков. Этой женщине вряд ли придет в голову, что Арсений мог просто передарить или сам выкинуть. Опять начнется эти «Как тебе не стыдно!» и бла-бла-бла.       Все трое синхронно вздохнули. Сережа от безысходности, Дима от сочувствия, Антон — потому что вспомнил про собрание.       «Бля, я ж забыл Соне написать!».       Когда слезная просьба отмазать себя же от встречи с классным руководителем была отправлена подруге, Шаст убрал телефон в карман и достал сигареты. Теперь оставалось только надеяться, что Соне не придет в голову идея явиться на собрание под видом его сестры — она ведь может! А это же, соответственно, целый сюжетный поворот его вранья Сергеевичу, который придется постоянно держать в голове и следить, как бы не ляпнуть чего лишнего. Нет уж, увольте.       — Ребят, через пять минут начало, кстати, — сообщил прилежный паинька Дима, пока парни докуривали уже вторую сигарету.       — Ладно-ладно, ща идем.       Антон, на самом деле, был бы не против просидеть в своей корзинке до конца дня. Отсюда открывался прекрасный обзор на ворота школы, куда толпами сливались нарядные дети с букетами, родители под ручку с первоклассниками и Антоново нежелание даже подходить к этому рассаднику суеты. Гам там стоял невообразимый, а мельтешащие люди создавали впечатление, будто свободного пространства во дворе нет вообще: казалось, что учеников пришло раз в пять больше, чем вообще училось в школе.       Переступая через ворота, Антон на секунду закрыл глаза. Вот он, момент, когда назад дороги уже не будет на долгих десять месяцев. Медленно выдохнув, Шастун прислушался к звукам вокруг. Смех. Разговоры. Окрики учителей. Шум.       Антон, который не любит всего этого, чувствует себя лишним среди людей и ищет тишины, — он вдруг исчез. Секунда — и растворился. Его протестующие вопли заглушил тот Антон, который сейчас широко улыбнулся и шагнул в сторону входа, радуясь началу учебного года и не испытывая ни малейшего дискомфорта. По ощущениям это было похоже на настройку радиоприемника: какой-то голос внутри сказал «Меняй», и вот уже от привычной частоты эмоций осталось лишь тихое шипение. Вместо старой оказалась поймана новая волна, транслируемая местной радиостанцией, и Антон с легкостью адаптировался под нее, встроив новый эмоциональный канал глубоко в сознание, перепрошив всю систему своего поведения.       К тому моменту, как парни присоединились к бесформенной толпе одиннадцатых классов, все остальные ученики стараниями своих педагогов уже успели выстроиться в огромную букву «П», огибающую весь внутренний двор. Будущие выпускники ютились у самого края этого строя, потому что сейчас им предстояло пройти почетный круг по площадке, с которого начиналась каждая линейка в начале года. Классных руководителей — как «А», так и «Б» класса — среди мелькающих учеников не наблюдалось.       — А где Арсений Сергеевич? — поинтересовался за всех троих Дима, когда ребята закончили обмениваться объятиями и приветствиями со всеми желающими.       — Они с Клавдией-как-ее-там пошли первоклашек забирать, — объяснила Оксана, пристроившись рядом с компанией. — Тоха, ну ты блин, как всегда! Что это за траурный прикид, чудовище? Просили же одеться в парадное.       Девушка вздохнула, показывая все свое глубокое разочарование, а Антон только пожал плечами: во-первых, он не читал чат, где, вероятно, сообщали эту просьбу, а во-вторых — он бы все равно пришел примерно в таком же виде, разве что рубашку бы черную нацепил вместо поло.       — Когда я умру, хочу чтобы кто-то носил по мне траур так же. Третий год тебя знаю — и за все это время ничего кроме черного не видела.       — Эй, неправда. У меня еще белое есть! — справедливости ради заметил Антон. Чисто черный — это как-то по-готски; а вот черно-белая палитра — это уже стиль. Современно-модно-молодежно, а главное — очень удобно: какие бы вещи не вытащил вслепую из шкафа, они все равно друг с другом сочетаются.       — Белый — это не цвет. Не считается, — парировала Окс. Просто чтобы шутливо поворчать, очевидно, но Антон же сегодня сонный и противный:       — Во-первых: по такой логике черный — тоже не цвет. А во-вторых, чтобы ты знала, я вообще здесь самый разноцветный! Смотри: белые вещи все цвета отражают, а значит и видишь ты сразу смесь всего; черные — поглощают. Итого: ты просто ослепла от богатства палитры моей одежды!       Довольный собой, Антон сложил руки на груди и хмыкнул. Но победу в этой интеллектуальной схватке все равно одержала Оксана, применив железный аргумент «Ой, все». То, что парень в ответ показал язык, осталось незамеченным, потому что в этот момент из дверей корпуса вывалилась толпа малышей, которых сопровождали аж четверо классных руководителей.       Взгляд Антона сразу же выхватил из этой толпы знакомую черную макушку, оглядывающую своих учеников. Сам того не замечая, парень вдруг расплылся в теплой улыбке — знакомый низкий голос во всю командовал малышами, выстраивая их в ряд друг за другом. А Тоша просто смотрел на учителя и понимал, что соскучился. За последние две недели он как-то и не вспоминал особенно про Арсения Сергеевича и не то чтобы ждал встречи, — а теперь чувствовал, что все-таки ждал.       — Одиннадцатый класс! Оба! Сюда посмотрели! — пока мужчина занимался малышами, старшеклассников окликнула наставница одиннадцатого «Б» — пожилая тучная женщина с яркими рыжими волосами и неприятным, режущим слух голосом. — Распределитесь сейчас на пары по одинаковому росту! Давайте живее, соображайте!       «Пф, это мне надо посадить Диму на Сережу и сказать, что, мол, вот — мой напарник?» — скептично фыркнул Шаст, оглядывая свою параллель. Пары ему, конечно, не нашлось — и он с тяжким вздохом присоединился было к парню из «Б» класса, в котором было примерно сантиметров сто восемьдесят пять, как его окликнула эта вечно недовольная рыжая ведьма:       — Эй, ты, шпала! Ты почему без формы?       «Может потому, что у нас в школе нет формы? — тут же злобно съязвил Шаст в мыслях. — Или, может, в моем понимании это тоже парадная одежда?»       — Забыл, — процедил он вслух вместо этого. Настолько же дружелюбно, насколько пнул лежащий под ногой камешек.       — А голову ты дома не забыл? — «Да бля-я, серьезно? Ничего оригинальнее за тридцать лет работы не придумала?». — Ты в таком виде с детьми идти не будешь. У нас же фотографы пришли, прэсса, родители смотрят! Собрался, тоже мне, всю школу позорить! — все не унималась эта женщина, пока Антон пытался не зарычать. — Будешь тут стоять. Открывать линейку — это честь! Ее надо заслужить!       «Молчи. Шаст, блять, просто молчи».       Антон сказал сам себе, что этой женщине лет больше, чем всему их классу вместе взятому и что она, во всех смыслах — не более, чем социальный рудимент, сохранившийся по ошибке эволюции, а он — будущий психолог, вообще-то. Но это не успокаивало от слова совсем! Потому что сегодня с самого утра его бесило буквально все, просто своим существованием — обои в комнате слишком блеклые, асфальт слишком шершавый, даже внутренний голос в голове показался вдруг неприятным, раздражающим, с противным тембром. А тут эта мымра играет с огнем… Шастун пытался вдыхать воздух как можно медленнее, чтобы не выдавать желания убивать, но глаза говорили сами за себя, кажется: Дима и Серый, стоящие в паре неподалеку, переглянулись с немым вопросом «Блять, что делать?», а училка возмущенно поставила руки в боки.       — Вы посмотрите, как он уставился! Нахал! Ты кем себя возомнил, мальчик?       «Ты… Блять… Просто заткнись! Я. Сейчас. Еще. Сама. Вежливость».       — Клавдия Лукинична! — вдруг вынырнул из толпы их классный руководитель. — Ну что вы, в самом деле. У нас в школе не предусмотрена форма, все-таки. Да и просто черная одежда смотрится достаточно официально, как по мне. К тому же Антон высокий, поэтому может пойти в начале шеренги с колокольчиком.       Арсений Сергеевич, очевидно, пытался спасти ситуацию, обворожительно улыбаясь, но Антону сейчас было насрать. С трудом сопротивляясь желанию орать благим матом через каждое слово, он тихим, но слегка дрожащим от бешенства голосом выдавил:       — Я. Не. Пойду.       — Антон? Ты чего? — химик уставился на парня с непониманием в глазах, взглядом пытаясь передать мысль «Подыграй мне и не нарывайся еще больше».       Антон понимал, не тупой. Подводить классного в первую же встречу — не то начало года, которое парень представлял, поэтому, сдерживая себя от рыка, он выдохнул и изобразил самое натуральное лицо застенчивого ушастого паиньки, на которое был способен.       — Мне действительно неловко открывать линейку без парадной формы, тем более первым в шеренге, — Шаст смущенно улыбнулся, но уголок губы предательски нервно дрогнул. — Простите, что так пришел, собирался впопыхах, боялся опоздать.       — Никакого уважения к школе, — пробурчала женщина-танк почти удовлетворенным тоном. Антон опустил голову в виноватом жесте, чтобы с силой закусить губу и успокоиться от укола боли. — Арсений Сергеевич, таких нужно в ежовых рукавицах держать, уж поверьте!       Антон презрительно усмехнулся, не поднимая головы, ожидая лебезящего согласия от этого улыбающегося дамского угодника. Но тот его удивил, отрезав вежливым спокойным тоном:       — Благодарю за совет, но я, пожалуй, сам разберусь, как мне стоит выстраивать коммуникацию с моими учениками.       Клавдия Лукинична точно ответила бы что-то, что заставило бы Шаста ее избить, если бы со стороны импровизированной сцены не раздался звук проверки микрофона.       Женщина тут же всполошилась и отвернулась к остальным старшеклассникам, которым теперь нужно было рассадить на плечи радостных детей.       — Тош? — негромко позвал Арсений, подойдя ближе к подростку.       Тот наконец поднял голову и посмотрел в глаза преподавателю. Посмотрел уже спокойным взглядом — тридцати секунд молчания и несильной боли ему хватило, чтобы полностью прийти в себя. Обычно агрессия была Антону несвойственна, раздражался он тоже довольно редко и ненадолго. Просто, видимо, день сегодня такой, фаза луны или там положение Меркурия неправильное.       — Все в порядке. Простите, я не прочитал сообщение насчет формы. И правда не хочу идти, мне нервы дороже, — он мягко улыбнулся учителю и кивнул головой в сторону суетящейся в нескольких метрах от них рыжей фурии.       Даже если бы он до сих пор злился, от взгляда в эти знакомые, «выразительные, добрые и умные» глаза тут же перестал бы. Они смотрели на Шаста с человеческим теплом и ноткой беспокойства, а он им улыбался взглядом в ответ.       Арсений вдруг посмотрел чуть ниже и едва заметно нахмурился. Антон сказал бы, что взгляд на губы — это романтично, но, знаете, такая романтика котируется разве что у вампиров — Шаст чувствовал, что по подбородку медленно стекает что-то теплое и мокрое. Кажется, он чуточку перестарался со своей психотерапевтической методикой эффективного избавления от стресса.       — А, эм… — только и смог сказать он, вытирая каплю крови костяшкой пальца. А что говорить-то? «Я случайно?»       Антон тихо кашлянул, разглядывая разводы крови на руке, и повел плечами, глядя прямо на учителя ничего не выражающим взглядом. Арсений Сергеевич, подняв глаза, выглядел несколько секунд так, будто серьезно размышлял о чем-то — но, о чем бы он там ни размышлял, закончилась эта мысль только молчаливым вздохом. Шастун тут же вспомнил, чем ему так понравился новый классный — он обладал феноменальным, просто восхитительным навыком «без комментариев».       — Шастун, а Шастун? — вдруг спросил химик, легко улыбнувшись.       — М?       — Почему ты такой Шастун? — вопрос был очевидно риторическим, потому что Арсений только солнечно улыбнулся и потрепал Антона по волосам.       «О-а-о-а… Блин, может, купить этот модный массажер для головы? Почему это так приятно, черт подери?»       После бесконечно нудной линейки, где успел выступить почти весь преподавательский состав, соревнуясь в бесполезности речей, директор, наконец, объявила наиторжественнейшим голосом первый звонок в этом году.       Все это время Шаст, как и полагается приличному одиннадцатикласснику, шушукался с ребятами вокруг и обсуждал все на свете, кроме этой самой линейки. Арсений Сергеевич несколько раз шикал на них, оборачиваясь с грозным взглядом, когда они особенно громко хихикали над очередной шуткой, но… Что сказать, Арсений Сергеевич, с Антоном Шастуном вам придется знакомиться заново — как раз сегодня вышла обновленная версия: встроенные динамики последней модели, увеличенный заряд аккумулятора, самовключающаяся музыкальная система, а также модернизированный генератор шуток и постоянного шума в радиусе трех метров от себя.       Конечно, уроки Антон обычно не срывал и на занятиях все же вел себя тихо-мирно — сложно бузотерить сидя в одиночестве да еще и на второй парте перед носом учителя, — но педагоги, как сговорившись, почему-то все равно считали его тем самым «местным шалопаем», который есть в каждом уважающем себя классе.       Пока отслуживший тяжбу одиннадцатый «А» радостно двигался к своему кабинету, Арсений просто молча смотрел на этого «тихого и спокойного» ученика, с подачки которого половина класса сейчас громко распевает какую-то современную песню на весь коридор, а остальная половина танцует под это музыкальное сопровождение какое-то подобие румбы, и делал все, что ему оставалось, — охуевал. Ну, и подпевал под нос тихонько.       Первым уроком, вопреки всенародному фэншую, у ребят стоял не классный час, а химия. Об этом они узнали, собственно, за секунду до начала.       — Я понимаю, что это немного неожиданно, но урок все равно пришлось бы провести, — с виноватой улыбкой попытался Арсений подбодрить вздыхающих учеников. — Последний урок у вас тоже стоит со мной, там и проведем классный час. Или хотите оставить тест по химии на конец дня? — с хитринкой в глазах поинтересовался преподаватель.       — Тест? — очевидно, что вопрос о том, когда именно будет урок, отпал ввиду наличия более волнующей проблемы.       — Который никак не будет оцениваться. Мне важно понять, на каком уровне находятся ваши знания, чтобы скорректировать дальнейшую программу. К тому же так я смогу примерно разобраться, кому из вас, например, мой предмет нафиг не сдался в выпускном классе — и не стану таких особенно доставать в будущем.       «Знаете, мотиватор из вас так себе», — скептично прокомментировал Шаст эту речь в своих мыслях.       Услышав, что будет тест, он даже на пару секунд задумался — может, стоит написать его хорошо? Новый учитель, который еще ничего о них не знает, возможность показать себя с хорошей стороны… Но этот самый учитель тут же рассеял все эти светлые порывы одной фразой — он, в общем-то, дословно сформулировал причину, по которой Антон стабильно учится на одни тройки, и напомнил, почему выебываться на пятерку — плохая идея.       «Если тебе не сдался предмет — тебя никто не будет доставать», — гласило второе дополнение к пятой заповеди Шастологии. Сама же заповедь звучала как «Лучше выглядеть тупым и иногда удачно умничать, чем казаться умным (и постоянно тупить)». Эту великую мудрость Антон выводил на собственном опыте годами!       В младшей школе маленький Антоша всегда старался выпрыгнуть из штанов, чтобы выдать все, на что вообще был способен, — а способен он был действительно на многое, спасибо шилу в жопе и попыткам привлечь хоть какое-то внимание мамы своими стараниями. Читать он, кажется, научился в три с небольшим, когда приехал к бабушке на лето и достал ее просьбами показать, как это делается. В то лето они долгими вечерами сидели в большом и уютном кресле, пока бабушка учила его читать по старой, пожелтевшей от времени советской азбуке. Тогда же Антон прочитал свою первую книжку, еще более старую и с совсем темными хрупкими страницами. Он совершенно не помнит, о чем она была, но навсегда запомнил ее забавное название — «Молочный зуб дракона Тишки».       По приезде домой Антоша тут же, как сейчас помнит, побежал хвастаться маме, захлебываясь от гордости и радости. Та его тогда действительно похвалила и даже купила несколько книжек и развивающих «учебников» для дошкольников. Это сейчас Шастун понимает, что мать радовалась скорее тому, что можно будет похвастаться своим одаренным сыном, а книги купила в лучшем случае для того, чтобы развивать эту одаренность, как того требовал долг хорошей матери. Но если вспомнить, что она так ни разу и не проверила, что он там нарешал в этих «развивайках», закрадывалось подозрение, что мотив у нее был намного проще: сделать так, чтобы ребенок целыми днями не вылезал из комнаты и не мешался под ногами. Однако в детстве этот подарок Тоша считал самой классной наградой, ведь мама на самом деле обрадовалась! Получается, она находила его умным, если дарила такие интересные и сложные книжки!       К первому классу Антон, не без помощи бабушки, освоил программу примерно класса до четвертого, пусть и не догадывался об этом, — а учителя восхищались умным мальчиком, всегда ожидая от него только лучших результатов. И уже тогда Антон впервые встретился с одним странным явлением: та случайная ошибка, за которую другому бы и слова не сказали, в его случае становилась почему-то «стыдом и позором». Задумался.       Во второй своей школе он тоже пытался быть отличником, первые года два. Но столкнулся чуть ли не с величайшим разочарованием в жизни — он со своими знаниям и интересом, как оказалось, никому в этой школе не сдался: для того чтобы хорошо учиться, вовсе и не нужно глубоко погружаться в предмет и разбираться в нем на отлично. Выяснилось, что большинству учителей глубоко все равно на то, что ты там знаешь, и хочешь ли изучать больше, ведь есть то, что они, согласно планам, должны детям сперва дать, а после проверить на контрольной — прочую же самодеятельность многие и вовсе воспринимали в штыки. Зато да, пользуясь таким горящим учебой Шастуном, они радостно отправляли «талантливого» ученика на всевозможные конкурсы и олимпиады, чтобы потом, на линейке в конце года, он выслушивал, как замечательно подготовили победителя его замечательные педагоги. Те самые, что осуждали за любую ошибку или несделанную домашку весь год.       Стоит ли говорить, что, когда к середине седьмого класса Антон решил забить на этот цирк, ведь оценки для него давно перестали иметь значение, и стал откровенно халявить на занятиях, — на него обрушился шквал сперва осуждения, потом подчеркнутого разочарования, и, в конце концов, открытого негатива со стороны преподавательского состава? Собственно, это стало одной из причин, по которой он перевелся после восьмого класса. Каждый раз заходить на урок, чтобы поймать презрительный взгляд учителя, а после очередного ответа в стиле «Я не знаю» выслушать тысячное причитание о том, что он — безответственный, зазнавшийся и неблагодарный ребенок, — тяжело. А когда по всей школе еще и поползли слухи, что он и вовсе малолетний наркоман, который если и приходит в школу, то вялым, с зеленоватым лицом и синяками под глазами, — Антон вообще стал появляться там ровно столько, сколько нужно, чтобы не получить неаттестацию (читать: приволакиваться за шкирку Димой раз в неделю). К тому же парень к этому времени понял, что его в целом активное социальное взаимодействие и лишнее внимание откровенно напрягают — и, прихватив самое ценное (Диму и Сережу), сбежал туда, где можно будет стать невидимкой.       Невидимкой для всех в итоге стать не получилось, но зато Шастун успешно приобрел навык быть невидимым для учителей троечником — что, впрочем, и являлось основной его задачей.       Зачем портить удобный образ на первом же уроке учебного года? Чтобы выразить этим уважение к Арсению Сергеевичу и его предмету? Несколько минут просидев над пустым листом для ответов, Антон пришел к выводу, что уважать человека можно и без пятерок и показательно любить химию для этого тоже необязательно.       Классный руководитель, раздав задания, стал медленно расхаживать по классу, присматриваясь к листочку каждого.       «Как будто не на уроке сидим, а на приеме у психиатра, который делает выводы из каждого твоего движения», — хмыкнул про себя Антон, когда учитель проплыл мимо его до сих пор пустого листа.       Минут через пятнадцать, нарочито безысходно вздохнув, парень стал методично решать те два с половиной легких задания, которые положено решить прилежному троечнику. А потом просто уставился в окно и размышлял о великом до самого звонка. Например, о том, что завтра у него первый в году урок в Академии (неформальное название ЦДО, где парень работал, собственно, преподавателем химии), где он будет с умным видом рассказывать детям, как решать сложные олимпиадные задачки. А сам что? А сам пишет контрольную по своему предмету на тройку… Отличный из него вышел пример для учеников, ничего не скажешь.       Собрав листочки, Арсений Сергеевич отпустил их с миром на следующие два урока, которыми стояли математика и… Еще одна математика.       «Грустно», — подумал Шаст, заваливаясь в кабинет под шумные обсуждения новости о сменившемся учителе.       «Но вкусно», — подумал он, выходя из этого же кабинета два часа спустя.       Новым учителем оказался тот самый остроносый «живчик», с которым парням довелось познакомиться еще в августе. Мужчину, как выяснилось, звали Павлом Алексеевичем, и он оказался действительно хорошим педагогом: Антон, наученный невеселым опытом прошлой школы, умел ценить тех преподавателей, которые по-настоящему уважали свой предмет и любили его — а Павел Алексеевич оказался именно из таких. За два урока он успел им кратко, но доходчиво объяснить заново материал чуть ли не с пятого класса, разбавить все это парой десятков шуточек и даже провести небольшую самостоятельную. Ах, да, если Антон правильно помнит, они с Арсением Сергеевичем дружат — тогда понятно, откуда такая синхронная тяга к контрольным на первом же уроке.       Обратно в свой двести тридцать четвертый кабинет класс не столько вошел, сколько устало забрел — после целого лета радостного безделья два урока математики вызвали перегрузку системы в головах. Арсений Сергеевич, наблюдая за вялыми подопечными из-за стола, смотрел на них с ухмылкой, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. Ну точно, они с этим Алексеевичем — закадычные друзья, которые сговорились устроить одиннадцатым классам веселый денек.       Антон, упав на свое место, сразу же уронил голову на парту: спать хотелось невыносимо. На математике ему даже не пришлось притворяться, чтобы написать самостоятельную отвратительно, — его мозг просто отказывался соотнести символ цифры на бумажке с ее непосредственным значением, что уж тут говорить про решение мудреных логарифмов.       Классный руководитель, кажется, пошутил что-то про «тяжелый день», а потом начал вдохновенную речь про грядущий непростой год и что-то в таком духе. Антон отключился где-то на втором упоминании слова «ЕГЭ», растворяясь в мелодичных нотах голоса учителя и не осознавая ни слова из его речи.       — Шастун, ты все проспал! — вдруг разнеслось громогласное восклицание прямо у уха парня.       Антон, сперва дернувшись от источника звука, резко распрямился. Сбоку, довольный своей выходкой, стоял конечно же их учитель собственной персоной. Шастун бы смутился, если бы не эта противная усмешка на пол-лица химика: смешно ему, видите ли! Вырывать человека прямо из уютного одеяла дремы своими идиотскими криками. Что важного мог проспать Антон на классном-то часе?       — И что же я проспал? — недолго думая, поинтересовался вслух он язвительным тоном.       Учитель, усмехнувшись еще шире, кивнул вместо ответа на парту Антона. Парень, переведя взгляд вслед за учителем, обнаружил на столешнице два листа бумаги: один — исписанный его собственным почерком, а другой — с напечатанной на нем пустой таблицей.       Спустя пару секунд бездумного втыкания взглядом в листы, парень наконец смог идентифицировать в первом свою же самостоятельную по химии, внизу которой ютилась скромно приписанная оценка: «3-».       «Эм… опять заполнять данные?» — рассеянно подумал Шаст, притягивая к себе неопознанный бланк на втором листочке.       «Предметы для сдачи ЕГЭ», — прочитал он надпись вверху страницы и перевел вопросительный взгляд на учителя. Он вот серьезно думает, что одиннадцатиклассники должны прийти на первое сентября уже с выбранными экзаменами?       Арсений Сергеевич, который все это время молча наблюдал за учеником, улыбнулся уже мягче и невесомо провел туда-сюда рукой по и без того растрепанным волосам парня.       — Если не определился еще, поставь прочерк. Или напиши то, что пока только думаешь сдавать. Этот список не для администрации, он останется у меня.       — Мгм, — коротко промычал Антон, выуживая из кармана ручку. Да, он всегда носил с собой пенал, но пользовался обычно одной-единственной ручкой, которую между уроков таскал прямо в кармане.       Вписав (снова в первую строчку, надо же) свою фамилию и инициалы, он с уверенностью вывел в соседних колонках названия тех предметов, которые точно будет сдавать. Он-то, на самом деле, давно определился с набором, а та минутка молчаливого возмущения была скорее небольшой акцией протеста в защиту одиннадцатиклассников в целом.       — Эм, Шастун, если этот бланк останется у меня, это не значит, что тут можно писать от балды и шутки ради, — вдруг раздался над головой строгий голос преподавателя.       Антон, который к этому моменту заканчивал выводить слово «Математика», поднял голову и уставился на учителя в непонимании.       — Вы о чем? — все-таки уточнил он, когда химик так и не догадался сам объяснить этот наезд.       — Хочешь сказать, что ты собрался сдавать химию, биологию и профиль математики? — с иронией в голосе все же соизволил объясниться Арсений.       «Эм… Нихуя себе заявочки», — подумал Шаст, теряясь в смешанных чувствах. Он не особо понимал, что именно не устраивает Сергеевича, но это звучало так, будто учитель либо получил откуда-то ложную информацию о планах Шаста на будущее (что маловероятно и даже смешно), либо просто… Считает его неспособным сдать эти предметы? Если это так — это обидно. Но обижаться, не разобравшись в ситуации, Антон не спешил и поэтому невозмутимо кивнул в ответ.       — Да. Я давно определился с этим выбором и в нем уверен.       Арсений Сергеевич в ответ на эти слова нахмурился и посмотрел на Шастуна тем острым взглядом, который пронизывал самую душу и искал в ней что-то одному ему известное. Видимо, так и не найдя, взгляд вылез из души Антона обратно в класс и снова метнулся к листу с таблицей.       — Подойди ко мне после урока, хорошо? — этот вопрос был озвучен таким тоном, что различить в нем эмоции или намерения было невозможно, так что Антону осталось лишь молча кивнуть. Как только химик отошел на пару шагов к столу, Шаст обернулся к друзьям сзади и, передав чертов листочек, тихо поинтересовался:       — Как думаете, это что вообще было?       Дима, поправив очки и наклонившись вперед, поджал губы:       — Наверное, увидел самостоятельную и решил, что ты в химии ни гу-гу. Хотя, знаешь… Может, конечно, мне показалось…       — Что? — нетерпеливо прошептал Антон.       — Мне показалось, что он как будто бы был уверен, что ты, ну… Будешь сдавать какие-то другие предметы. И он знает какие. Типа, со стороны это так звучало, тебе не кажется? — Позов смотрел на друга задумчиво и вопросительно.       Сережа, в это время заполнявший таблицу, тихо угукнул в подтверждение.       — Мне тоже так показалось сперва, но… Да блять, похуй, чего гадать-то? После урока и разберемся, — Антон кинул быстрый взгляд на учителя, который что-то негромко говорил ребятам с первой парты другого ряда. — Он же, если чисто теоретически, не имеет права не допустить меня до экзамена?       — Вроде нет, я что-то такое читал, — успокоил его Позов, пожав плечами.       — Вот и заебись, — кивнул сам себе Шаст, — Серый, а ты чего там пишешь, кстати?       Дима, как и Антон, еще в девятом классе решительно собрался поступать в медицину — правда, он хотел в область более «врачебную»: выбирал между хирургом и ортопедом, вроде. Сережа же во время всех обсуждений поступления только закатывал глаза и каждый раз говорил, что есть еще куча времени, чтобы определиться.       — Да я… Короче, пока общагу и английский. Ну и матан. Это, вроде как, довольно универсальный набор, — пожал плечами Матвиенко, придвигая таблицу к Позову, — можно на экономиста потом пойти или менеджера какого.       — Хорош, — с улыбкой ткнул друга в плечо Антон. — Торгаш из тебя выйдет отличный, отвечаю.       — Ну, наверное, — смущенно пробурчал Серега, вспоминая все шутки про свою «еврейскую» кровь. — Посмотрим, в общем.       — Как думаете, у нас еще будут какие-нибудь новые преподы? — вспомнив вдруг математика, спросил Тоша. — А то помните, обществоведка все грозилась, что увольняется?       — Да мне кажется, она так каждый год грозится, еще со времен Ельцина, — фыркнул Серый, закатывая глаза, — не дождешься, блин.       — А жаль, — скорее для проформы вздохнул Антон. Ему было, в целом, побоку, у какого препода на уроках бездельничать.       — Да господи, главное, что математичка свалила. Этот Пал Алексеич хорош ведь!       — Слишком резвый, от него, блин, ветер по всему классу, — шуточно поежился Тоха. — А вообще он прикольный, не спорю.       За перемыванием косточек преподавательскому составу школы троица мило прошушукалась до конца урока. Арсений Сергеевич, конечно, пытался их одернуть раз или два, но это помогало секунд на пять от силы — классный руководитель в это время все равно в основном отвечал на тысячу и один вопрос Смирновой, и слушать это не было желания практически ни у кого.       — До свидания, ребят. Полное расписание я уже сбросил в группу, если будут еще какие-то вопросы — пишите мне лично, не стесняйтесь, — Арсений Сергеевич широко улыбнулся, жестом показывая классу, что те могут быть свободны. — Антон, — мужчина кивнул парню, без лишних слов напоминая, чтобы ты тот задержался.       — Мы подождем на площадке, окей? Курить охота, — почти извиняющимся тоном предупредил Матвиенко, забрасывая на плечо рюкзак.       — Ладно, — вздохнул Антон. Ему, вообще-то, тоже курить хотелось — электронка, конечно, спасала ситуацию, но совершенно не заменяла священный сигаретный ритуал.       Он присел на край своей парты, дожидаясь, пока класс соберется и свалит в коридор. Желание спать никуда не делось, и сейчас Шастун хотел поскорее сбежать если не домой, то хотя бы на улицу — покурить и взбодриться. В его голове предстоящий разговор был максимально коротким: он выслушивает аргументацию доеба от преподавателя, а потом вежливо объясняет, что тот со всеми своими аргументами идет нахуй, потому что Шаст в любом случае будет сдавать свои химию и биологию, при всем уважении к Арсению.       Когда последний ученик выходил из класса, Арсений негромко попросил того закрыть за собой дверь и присел на краешек парты напротив Антона, скопировав его позу.       Их разделял только узкий проход между рядами парт, и на таком расстоянии от учителя парень чувствовал себя непривычно — и приятно, с одной стороны, говорить вот так, тет-а-тет: как будто они не педагог и ученик, а два равных, взрослых человека. А с другой — неуютненько находиться в недометре от этих пронизывающих глаз. Да и на таком расстоянии начинаешь воспринимать человека не только глазами и слухом, но и ощущать его присутствие физически, всем телом — и это, опять-таки, довольно необычно в случае с учителем.       — Антон, я хотел с тобой поговорить по поводу тех предметов, которые ты выбрал для сдачи на экзамене, — официальным тоном начал Арсений, явно не зная, с какой стороны лучше подойти к этой беседе.       — Я догадался, — скептично поджал губы Шастун, — только не понял, что именно вас не устраивает в моем выборе.       — Почему ты выбрал именно этот профиль? — спокойно продолжил Арсений, игнорируя вопрос ученика.       — Потому что планирую поступать на психотерапевта. Вы не поверите, но для этого мне нужно сдать химию и биологию, — безэмоционально съязвил Антон.       — Антон… — мужчина замялся, подбирая слова.       — Батон, Арсений Сергеевич, — парень вздохнул, всем своим видом показывая, что он не настроен на разведение задумчивых соплей.       — Ладно, спрошу прямо, — мужчина тоже вздохнул, а потом посмотрел Антону прямо в глаза, — тебя родители заставили выбрать это направление?       Поперхнувшись воздухом от удивления, Шаст подозрительно уставился на Арсения, пытаясь найти доказательства того, что это шутка. Дурацкая шутка. Но учитель смотрел ему в глаза со всей серьезностью, и Антон начал закипать. Нет, ладно бы, если б химик просто назвал его тупым, — он бы понял. Но тупым и неспособным самому даже экзамены выбрать?! Это уже перебор.       — И на каком же основании вы пришли к этому гениальному выводу? — холодно поинтересовался Шастун, глядя на мужчину напротив тяжелым взглядом.       Тот, нахмурившись, наконец-то снизошел до прямого ответа:       — Ну, во-первых, я посмотрел ведомость твоих оценок за прошлый год, — «Я-ясно, дальше…» — А во-вторых, я же и сам вижу, что, ну… Что тебе куда более интересен гуманитарный профиль. Ты ведь явно любишь литературу, увлекаешься ей. Так что…       — Арсений Сергеевич, — ледяным тоном прервал его Антон.       Теперь пазл сложился, а все претензии учителя обрели, в общем-то, смысл. Надо уточнить, что литература — единственный предмет, по которому у Антона стоит пятерка за последние два года. Так сложилось, что их уроки всегда представляли собой какие-то глубокофилософские дискуссии пары-тройки человек с учителем, и Антон, однажды не удержавшись от того, чтобы вставить свои пять копеек, стал все чаще принимать в этих дискуссиях участие. А преподавательница — неординарная дама, которая, кажется, в прошлой жизни была почтенной гувернанткой в поместьях Англии, — вообще, кажется, не интересовалась ничем, кроме этих бесед, и даже не запоминала имена тех, кто отвечал. По крайней мере так казалось Антону, хотя его стабильная пятерка каждую четверть доказывала обратное.       Так что логику Арсения Сергеевича, в целом, можно было понять — однако Антону все равно было неприятно, что тот так… Поверхностно, что ли, отнесся к Шасту и его мотивациям, так еще и наглейшим образом приплел сюда семью.       Не меняя каменного выражения лица, Антон тихо отчеканил:       — Вы делаете ошибочные выводы из малых наблюдений, Арсений Сергеевич. И обесцениваете этим мои стремления и мой выбор.       Мужчина, не ожидавший такой резкой реакции, поднял брови и даже подрастерялся.       — Но… У тебя тройка стоит по всем этим предметам! — с чувством возразил Арсений, разведя руками.       — И? — спокойно поднял бровь Шастун. Уж он-то в курсе, поверьте.       — Но, Антон… Ты ведь действительно… Увлекаешься чтением, ты же…       — И?       — Да что «И?»! — вспылил Арс, глядя на его невозмутимое лицо. — Даже если ты сам выбрал медицину, ты ведь понимаешь, что литература — это твое! Очень мало кто способен в твоем возрасте так глубоко и чувственно ее понимать. Да мало кто из твоих сверстников вообще ей увлекается! А ты ведь получаешь от этого удовольствие, черт подери, и ты сам это прекрасно знаешь! Или тебе кажется, не знаю, что сценарист или там… литературный критик — это «не профессия»?       «Охуеть. Арсений Сергеевич, бесите вы меня! Сколько еще причин вы придумаете, чтобы мне, блин, доказать, что мне же самому нравится?»       Прикрыв глаза, Антон медленно выдохнул, собираясь с мыслями и справляясь с эмоциями.       — Арсений Сергеевич, — позвал парень, открывая глаза, — если вы меня так хорошо знаете, — он правда старался сказать это нейтральным тоном, но ядовитые нотки все равно просачивались в слова, — может, расскажете, что именно мне так нравится в литературе? Ради чего я вообще читаю?       Антон вперился в глаза мужчины тем взглядом, которым обычно учителя пытаются донести до школьника, в каком месте уравнения он сделал ошибку.       Арсений Сергеевич, сперва прихуевший от такого вопроса, на самом деле задумался.       — Ну… Мне кажется, что тебя больше всего привлекает какая-то чувственная сторона историй? Ты их так эмоционально воспринимаешь, — он, глядя на Антона в безуспешных поисках подсказки из серии «холодно-горячо», неуверенно продолжил: — И, там, внутренний мир персонажей, психология и все такое.       — Бинго, Арсений Сергеевич, — согласился Шаст. Но его нарочито-радостный тон никак не вязался с неподвижным ледяным взглядом. — Эмоционально воспринимаю, точно. Слишком эмоционально, вы не находите? Просто концентрат чувств, как в сублимированных супчиках, — Антон с нажимом выделил очевидный намек, все еще буравя взглядом а-ля «Ну давай, соображай» своего учителя.       Несколько секунд Арсений только моргал, проворачивая в голове шестеренки так и эдак. А потом его глаза на мгновение расширились от озарения и сразу же сощурились в подозрительном жесте, разглядывая Антона. Тот, подтверждая мысль учителя, продолжил:       — Вы хоть раз слышали от меня громкие восхищения сюжетными конструкциями? Или литературными приемами? Стилем текста как инструментом автора?       — Хочешь сказать, что для тебя книги… Это чисто, ну, сублимация от реальности, и не более?       — Так себе мотивация для поступления на сценариста, не находите? — вопросом на вопрос ответил парень. — Мне нужно объяснять связь интереса к психологии и моего выбора направления? — с насмешкой добавил он, про себя даже упиваясь растерянностью Арсения. Немножечко. Совсем чуть-чуть.       — Не нужно, — с нажимом ответил мужчина, нахмурившись от такого наглого ехидства. Спустя несколько секунд напряженного молчания он вздохнул и прошелся рукой по лицу, потирая глаза.       — Знаешь, я… Я не хотел как-то обидеть тебя или наехать. Я правда подумал, что, ну, тебя заставили родители выбрать то, к чему душа не лежит. Меня, знаешь, на первое высшее именно так отправили, и я не понаслышке знаю, что это хреново. Поэтому прости, ладно?       Антон, не ожидавший от учителя такого искреннего признания, замялся. И после этих слов почувствовал укол совести за то, что так агрессивно воспринял попытку учителя… помочь? Эта же совесть нашептала, что ему, вообще-то, тоже есть, за что извиниться.       — Да ничего, я… Простите, что так грубо себя повел. Мне не стоило так отвечать, просто, знаете… Так неприятно стало, что вы не верите моим словам. И тому, что я способен сам принять решения. Эм, обидно было, — удивившись сам своей честности, Антон смущенно поднял взгляд на учителя, который смотрел в ответ мягко и с теплом.       — Я тебе верю, Тош. Честное слово. Мир? — улыбнулся мужчина.       — Мир, — поднял уголки губ Антон.       Подчиняясь внезапному порыву, Антон подался корпусом вперед, чтобы обнять преподавателя, но тут же сам себя остановил, понимая, что это желание, вероятно, было неуместным. Арсений же, сразу отреагировав на движение ученика, тоже дернулся было навстречу и немного развел руки, а потом резко остановился, когда Шаст дернулся обратно. Теперь оба замерли на месте, чувствуя себя одинаково неловко.       — А, я пойду? — нарушил паузу Антон, занимая руки первым, что попалось под руку — листочком со своей самостоятельной.       — Да, конечно, Тош, — мужчина, которому, очевидно, тоже хотелось куда-то пристроить руки, сложил их в карманы, — хорошего вечера.       — Да, и вам, — Антон улыбнулся через плечо, огибая парты и сворачивая к двери.       — А как ты сдавать-то свои предметы собираешься? — быстро проговорил ему вдогонку учитель, сформулировав, наконец, мысль, которая его смущала последние пару минут.       Антон, повернувшись к Арсению корпусом, спокойно улыбнулся:       — С божьей помощью конечно же, — и вышел в коридор, не дожидаясь закономерных причитаний в ответ.       Его красивый уход по-английски испортила одна пришедшая в голову мысль, которая заставила парня резко развернуться на сто восемьдесят градусов, подойти обратно к двери кабинета и засунуть внутрь уставшую моську.       — Арсений Сергеевич!       — Да? — мужчина, который в этот момент собирал какие-то бумаги на столе, развернулся к Антону.       — Моей мамы не будет на собрании. Она, вроде как, должна была вас предупредить.       — Да, она писала, Тош, все в порядке, — «Сонь, какая же ты умница».       — Тогда я точно пойду. Еще раз хорошего дня, — мордочка парня скрылась за закрывшейся дверью, а сам Антон с чувством выполненного долга уверенно направился к выходу.       Спускаясь по широкой школьной лестнице, залитой солнечным светом, парень улыбался, прокручивая в голове произошедший диалог. Нет, сам наезд Арсения приятным он бы не назвал, конечно, — но сам факт, что мужчине было не все равно на то, что там Антон собрался сдавать и по каким причинам, грел его нежную душу. К тому же парня радовало, что преподаватель ни слова не сказал о том, что Шастун «не справится», несмотря на все его оценки и ту же самостоятельную. Возможно, просто не хотел портить момент — но какая разница, Антону приятно и точка.       «Кстати говоря. А схера ли я так разозлился-то на него? — вдруг завис Шастун, проходя вдоль длинного холла. — Как бы да, то, что он мне не верит, это неприятно, но не настолько же?»       Путем сложных математических вычислений и методичных раскопок собственных недавних эмоций Шаст пришел к неожиданному для себя выводу: на самом деле он раздражался вовсе не из-за того, что к нему прицепились; он злился по той простой причине, что его не понимает именно Арсений Сергеевич. Оказывается, тот успел стать достаточно значимым для него человеком, и конкретно от него Шасту очень хотелось простого человеческого понимания. Причем, как бы глупо ни было, хотелось, чтобы учитель, ну… Догадался сам, что ли. Чтобы Антону не приходилось объяснять элементарные вещи на пальцах и оправдывать какие-то свои решения.       «Тебе че, пять? — рыкнул сам на себя Шастун. — Он, по-твоему, экстрасенс?»       «Да блин, я же от него самого ничего не требую. А в своей голове имею право хотеть чего угодно — хоть единорога с серебряным копытцем, хоть персональную гадалку Арсения», — возразил один из Антонов в его голове.       «Ага, «ничего не требуешь», но почему-то гавкаешь на него, как собака цепная. Хотя Сергеич тебе ничего не сделал», — ехидно ответил тот из Шастунов, который самый противный из всех. Ибо вечно лезет со своей правдой туда, куда не просят.       «Я не гавкал». — Он ведь правда голоса не поднимал, если судить в привычном смысле этого слова. Был просто само спокойствие, да?       «Ты кому пиздишь-то?»       «Ой, заткнись. Заебал, блин».       В который раз Антон убедился, что он у себя чертовски самостоятельный: за несчастных триста метров пути от кабинета до выхода из школы он умудрился и сам себе настроение поднять, и сам же его испортить, и сам с собой поругаться. Сразу видно, взрослый и самодостаточный человек!       По ступенькам главного выхода он спускался в весьма скверном расположении духа и потому, наплевав на правила, засунул в зубы сигарету, еще даже не выйдя из калитки школьного двора, — чисто технически, он ведь не курит на территории школы, пока сигарета не горит?       Поджигая кончик в одном шаге от скрипнувшей калитки, Антон на пару секунд остановился, чтобы прочувствовать волшебный момент плотной первой затяжки: обжигающей, горьковатой и чуть сладкой от знакомого вкуса яблочной мяты.       «Я, может, и умру в сорок от какой-нибудь хоблы, но курить все равно не брошу», — блаженно улыбнувшись, подумал Шастун.       — Антоха, наконец-то блин! — окликнул его бодрый голос со стороны площадки. Повернувшись в сторону источника звука, он с удивлением обнаружил там не только Поза и Серого, но и восседающую на качелях Оксану, которая сейчас радостно махала ему рукой.       — Пф, давно не виделись, — улыбаясь во все тридцать два, Шаст быстрым шагом преодолел расстояние до ребят и снова обнял подругу — и пофиг, что они расстались пятнадцать минут назад на выходе из класса.       — А нас ты, значит, обнимать не собираешься? — скрестив руки на груди, обиженно запыхтел Поз.       Антон, умилившись обиженной моськой, вручил бычок на сохранение Окс и резко подхватил Диму со спины поперек талии, поднимая над землей, и раскрутился.       — Димка-а! Я так соскучился-я! — орал при этом Шаст, пофыркивая от хохота.       — Да все, все, я понял! Поставь меня на место, блять! — лысый друг отчаянно вопил, пытаясь удержать носом слетающие очки. — Я тоже рад тебя видеть!       Серега, заливающийся смехом, успел даже достать телефон и заснять этот вальс принцесс на видео, которое тут же скинул в их чат на троих.       — Эй, мне тоже надо! Такая романтика! — толкнула его в бок Оксана, при этом одновременно хихикая и томно вздыхая. — Ка-ак узо-ор на окне, сно-ова прошлое ря-ядом. — Девушка вдруг задумчиво улыбнулась сама себе и начала кружиться на месте в движениях вальса, чистым голосом напевая нежную колыбельную из мультика «Анастасия».       — Кто-о-то пел пе-есню мне, в зи-имний вечер когда-а-то, — тут же подхватил мягким баритоном Антон, уверенно шагая к Оксане и кладя руку ей на талию.       Они закружились в импровизированном танце вокруг друзей, невесомо летая по классическому вальсовому квадрату и в два голоса выводя ноты красивой, любимой с детства колыбельной. Серега, даже забывая смеяться, с приоткрытым ртом снимал все это действо на телефон.       Антон, глядя в глаза подруги и широко улыбаясь, подумал, что такие маленькие моменты делают его по-настоящему счастливым. Он вот вроде бы не девчонка пятилетняя, но все равно чувствует, как вокруг оживает сказка, а они вдвоем словно улетают в старые позолоченные залы дворцов Петербурга, растворяясь в царящем там празднике и волшебстве.       — Будешь ты в де-екабре-е, — высоко протянули два чистых голоса, когда Антон подхватил подругу за талию и закружил в поддержке в воздухе, — вно-овь со мной, дорога-а-я.       Они замерли друг напротив друга, улыбаясь настолько широко, что сводило скулы, и под дружные аплодисменты друзей чинно поклонились в прощальном реверансе.       — Бля, ребят… — Серега, забыв нажать кнопку остановки записи, смотрел на друзей с широко открытыми глазами. — Вы же в курсе, что это было охуенно?       Если учесть, что Сережа единственный из всей четверки профессионально занимается танцами, такой комплимент от него можно было считать местным Оскаром.       — Вы обязаны станцевать вместе на выпускном! — безапелляционно заявил Дима. — И спеть — тоже!       — Ой господи, до выпускного еще целая вечность! — отмахнулся от друга довольный до чертиков Антон, которого все еще распирало от сказочно-радостного настроения.       — Я поддерживаю, считайте, что вы уже записаны! — вдруг раздался громкий голос со стороны школы. Обернувшись, ребята увидели прислонившегося к калитке и скрестившего руки на груди классного руководителя, который, судя по всему, вышел на перекур и стал случайным свидетелем этой музыкальной миниатюры.       Антон мысленно хлопнул себя по лбу — логично же, что после четырех уроков, пользуясь перерывом, курящий преподаватель скорее всего соизволит выйти из школы, как минимум чтобы взбодриться перед собранием. Хотя проще, конечно, было бы назвать это «странным совпадением» и обвинить Арсения в том, что тот уже не в первый раз появляется из ниоткуда в не самый подходящий момент.       — Можно начинать репетировать? — хихикнула Оксана, толкая зависшего друга в бок.       — Только не напротив школы, а то вы весь сюрприз испортите, — отшутился в ответ Арсений, отталкиваясь бедрами от калитки и шагая в сторону троицы.       — Вы здорово поете, правда, — уже без шуточного тона улыбнулся он. — И насчет выпускного я серьезно.       — Арсений Сергеевич, первое сентября на дворе, — снова отмахнулся Антон, смущаясь от такого внимания к их минутке самодеятельности.       — Эх, ребят, вы и не заметите, как год пролетит, поверьте на слово, — немного грустно улыбнулся классный, оглядывая учеников.       — Вам пятьдесят, что ли, чтобы так причитать? — не удержался от подкола Антоша и хихикнул.       — А вот может в душе и пятьдесят, — закатив глаза, мужчина усмехнулся. — Ваши родители, кстати, все на собрание придут? — перевел тему он, имея в виду Диму с Серым и Оксану.       Те нестройно кивнули.       — Замечательно. Не то чтобы там будет что-то архиважное, но я хотел бы познакомиться с родителями своих учеников, ну, и напомнить им, что вам экзамены в этом году сдавать, — Сережа на этих словах едва заметно ухмыльнулся и бросил на друзей выразительный взгляд, мол, «А я говорил».       — Они помнят, поверьте, — фыркнул Димка, которого мама уже успела достать вопросами вроде «Тебе точно не нужен репетитор?» и «Может, перейдем на домашнее обучение, чтобы у тебя было время спокойно готовиться?».       — Верю. Но все равно напомню, а то они решат, что их детям достался безответственный классный руководитель, — улыбнулся Арсений Сергеевич, удивляя всех четверых таким совсем неучительским высказыванием.       — Арсений Сергеевич, вас не смущает, что после таких слов мы сами можем решить, что нам достался безответственный классный руководитель? — фыркнул Антон как самый наглый из компании.       — Если я не веду себя, как Клавдия Лукинична, это еще не значит, что со мной можно так нагло ехидничать, — беззлобно осадил парня Арсений. — И вообще, пока вы ведете себя хорошо, я просто добрый, белый и пушистый, а не безответственный.       «А если мы ведем себя плохо?» — захотел чисто из вредности поинтересоваться Антон. Вместо этого он молча поднял руки в жесте «А я что? А я ничего».       — Верим на слово, Арсений Сергеевич, — ответил за него Сережа, тихо пофыркивая. — Мы это, пойдем, наверное?       — Да, конечно, ребят. Отдохните перед завтрашним днем, у вас там уроков целая гора.       — Хорошо-спасибо-до-свидания-хорошего-дня, — дружным хором ответили все четверо, не сойдясь, правда, в содержании. Учитель в ответ на это хохотнул и помахал им рукой, двигаясь к выходу с площадки.       — И все-таки он у нас прикольный, — заключила Окс, когда рубашка учителя скрылась за поворотом.       — И не говори, — поддакнул Дима с улыбкой.       — Мы ко мне? — спросил Антон в основном у Оксаны, потому что ребята вроде как шли к нему по умолчанию, если у них не было каких-то других планов.       — Агась, — улыбнулась девушка, прекрасно понимая, кому был адресован вопрос, — если ты не против, конечно.       Вместо ответа Антон шуточно закатил глаза и потрепал подругу по волосам, — мол, откуда в этой голове такие глупые вопросы?       Весело болтая о какой-то ерунде, попутно при этом успевая обсудить разговор Антона с Арсением, компания свернула во дворы и двинулась на базу, которой уже давно успела стать квартира Шаста.       Остаток дня прошел так легко и по-домашнему уютно, что Антон официально пометил этот день в голове как «лучшее первое сентября» в жизни.       Еще по дороге до дома ребята, под руководством Оксаны, решили зайти в магазин и взять каких-то продуктов, чтобы приготовить обед — а то из того, что есть на кухне у Шаста, можно было сварганить только суп из овсянки на кофейном бульоне.       Завалившись в квартиру и разобрав продукты, они включили негромкую музыку на завалявшейся в шкафу Антона колонке и стали дружно орудовать на кухне, нестройно подпевая сменяющимся песням и переговариваясь время от времени: Антон чистил овощи, Оксана их художественно нарезала, то и дело шлепая по рукам норовившего стащить морковку Серого; тот, собственно, стоял рядом с подругой и колдовал большим ножом над мясом, а Дима, помогая всем понемногу, руководил этим слаженным процессом.       Через сорок минут на плите уже томилась сковородка с наполовину готовым рагу, а ребята разбредались в разные стороны с чашками кофе в руках. Антон, устроившись на излюбленном месте прямо посреди стола, улыбался в свою и тихо радовался жизни.       Когда Антон выбрал, куда собирается поступать, он даже обрадовался, что в общаге жить ему не светит, — та, во-первых, все равно не предоставлялась студентам с московской пропиской, а во-вторых, все корпуса ВУЗа находились в пешей доступности от квартиры Антона. Шаст, привыкший к тишине и одиночеству, приходил в ужас от одной только мысли о перспективе постоянного нахождения среди людей — на учебе, на улице, в своей комнате, которую пришлось бы делить с соседями, и даже на кухне или в душе, — ведь общаги выбранного универа поголовно были коридорного типа. Но… Сейчас он подумал, что, если бы в общежитии царила похожая на сегодняшний вечер атмосфера, такой же теплый и уютный вайб, — он бы, пожалуй, был даже рад провести так лет восемь.       После дружного обеда за одним столом ребята даже не поругались по поводу того, кто будет мыть посуду, — вопрос решился сам собой, когда Окс подошла к раковине и включила воду, а Шаст, чувствуя себя благодарным подруге-хозяюшке, пристроился рядом с полотенцем в руках.       Потом они плавно перетекли в комнату Антона, где расползлись по всем мягким поверхностям вокруг. Каждый, казалось бы, занимался своим делом: Антон, скрестив ноги, восседал на эдаком троне на колесиках возле стола и готовился к завтрашнему уроку в Академии; Дима, развалившись поперек кресла, читал какую-то книгу, выуженную с полки Антона, а Окс и Серый негромко включили на ноутбуке какой-то фильм и удобно устроились с ним на кровати Шаста. Но несмотря на их общее молчание, находиться в комнате было до чертиков уютно и спокойно, как будто так вообще и должно быть — они просто знают, что друзья рядом, и от этого становится хорошо на душе.       Разошлись по домам только поздним вечером, когда на улице уже совсем стемнело. Взяв с парней клятвенное обещание проводить девушку до ее дома, Тоша обнял всех по очереди и со вздохом закрыл за ребятами дверь, снова оставаясь в одиночестве. Впрочем, грустить по этому поводу у него не было ни сил, ни желания, — погасив по всей квартире свет и спрятав в холодильник остатки рагу, Антон выкурил на ночь успокоительную порцию табака и радостно завалился спать, мгновенно погружаясь в дрему.

***

      — Вставай! С дыханьем природы вставай!       — Да понял я, господи, заткнись! — проорал на всю комнату Антон, пытаясь вспомнить, куда он вчера вечером забросил телефон, потому что надоедливая песня доносилась определенно не из-под подушки.       Резко сев на кровати, он нахмурился и замер от неожиданных ощущений: вопреки устоявшейся традиции, после этого резкого движения у него вдруг не закружилась голова, не появилось желание проклинать все вокруг, да и в целом он чувствовал себя… бодрым. «Так это же нормально после девятичасового сна», — скажете вы, и даже будете правы. Но для Антона такое состояние с самого утра было по-настоящему удивительным: обычно, сколько бы парень ни спал, глаза он все равно открывал с таким видом, будто усилия, потраченные на их открытие, совершенно не стоили увиденного. А после еще как минимум полчаса чувствовал себя не бодрее завядшего фикуса на столе, выпрашивая кофе у турки так же, как бедное растение — внимания у своего забывчивого хозяина.       «Иногда я начинаю сомневаться в том, что я все же не девчонка», — хмыкнул про себя Шаст, молча удивляясь этим перепадам настроения. Вчера он почти весь день злился на все, что движется, — а если что-то не двигалось, он сам себе придумывал, на что еще можно разозлиться. Потом его весь вечер распирало от необъяснимой радости и желания обнимать всех, кто попадется под руку. А теперь вот он с самого утра чувствует себя счастливым, бодрым и продуктивным в перспективе человеком. И при всем его желании он не может эти настроенческие качели списать на приближающиеся месячные!       «Не к добру это», — спокойно заключил Антон, выключив наконец валявшийся на столе будильник и усаживаясь на подоконник, чтобы покурить.       Как он пришел к этому гениальному умозаключению? Исключительно опытным путем: как показывала практика длиною в последние несколько лет, чем дольше у Антона длится наплыв необъяснимо хорошего настроения, тем больший упадок сил ждет его впереди. Но он давно смирился с этой закономерностью своих состояний и научился просто радоваться тому, что имеет, не омрачая депрессивным ожиданием «черной полосы» не такие уж и частые моменты счастливого настроения. Тем более сегодня его ждал такой хороший день: долгие уроки, которые после лета искренне кажутся интересными, и два занятия в Академии вечером — их Антон ждал с предвкушением и улыбкой, потому что чертовски соскучился по своим ребятам. И по зарплате, ладно. К тому же после школы Шастун планировал зарулить на пару часов в университет к Соне — по посиделкам на излюбленных диванчиках он тоже ох как соскучился.       Насыпая в кастрюльку ароматный кофе, Антон смешно пританцовывал на месте, намурлыкивая под нос дурацкую песенку из советского мультика про зайца:       — Ка-акой хороший день… Ка-акой хороший пень… Какой счастливый я! И пе-сен-ка моя! Ля-ля-ля-ля…       Пасмурная погода за окном словно соглашалась: на улице было приятно прохладно, пахло надвигающимся дождем, а серое небо, как и всегда, вселяло какое-то чувство умиротворения неспешно бредущему сейчас по знакомым дворам Антону. Зонтик он с собой решил не брать. Если все-таки пойдет ливень, кусочек ткани на палочке мало поможет ему не промокнуть, а таскать до вечера с собой эту конструкцию у него не было никакого желания. И вообще, он же не сахарный, не растает!       Дима, выслушав эту великофилософскую аргументацию отсутствия зонта у друга, только покачал головой, без слов ставя диагноз — дебил.       Парни пару минут назад встретились на своем традиционном месте возле школы и умостились втроем в круглую корзинку. Позов и Матвиенко, относившиеся к такой погоде одинаково скептично, хмуро косились на довольного друга, который с улыбкой раскачивал их ногой и напевал на этот раз старую песню из фильма «Мэри Поппинс», двигая плечами в такт словам:       — Полгода плохая пого-ода, полгода совсем никуда, — он прикрыл глаза, вспоминая уютные кадры из фильма, где мистер Эй под проливным дождем сидел в палатке и играл на гитаре, — никуда-никуда нельзя укры-ыться нам, но откладывать жизнь никак нельзя-я…       — Шаст, а Шаст? Кто тебя на этот раз за жопу покусал? — пробурчал Дима, глядя на это радующееся самому себе ушастое чудо.       У Антона в хорошем настроении (а иногда и не только в хорошем) была одна особенность, с которой всем окружающим приходилось обреченно мириться: Антон любил петь. Чтобы понимать масштабы катастрофы, представьте, что на абсолютно любую вашу фразу человек отвечает строчкой из какой-нибудь песни, а потом не успокаивается, пока не допоет ее до конца, при этом еще и пытаясь заставить вас подпевать. Представили? Вот так живут Позов и Серый по несколько дней подряд каждые пару месяцев. Они как-то пришли вдвоем к выводу, что после жизни бок о бок с Антоном никакие женские странности им уже не страшны: они готовы ко всему. По крайней мере, им сейчас так казалось.       Потому что после вопроса Димы долговязый парень, даже не делая паузы, резко переключился на песню «Укус Вампира» группы «Сектор Газа».       — Да еб твою, ну Шастик… — вздохнул Серега, сокрушенно начиная подпевать одними губами. На самом деле пел Антон очень заразительно, и сопротивляться его харизме в такие моменты было труднее, чем послушно смириться и представить, что все они на пару дней стали героями какого-то странного мюзикла, где герои поют больше, чем разговаривают, — по поводу и без.       — Нам на урок пора, ребят, — почти радостно объявил Дима, первым поднимаясь на ноги и кивая в сторону входа.       — Нагружать все больше нас             Стали почему-то.             Нынче в школе первый класс —             Вроде института, — не унимался Антон, послушно топая за друзьями к калитке.       Заткнуться парень сумел только после звонка, когда в класс бодреньким вихрем влетел Павел Алексеевич с их новым журналом в руках.       — А я успел по вам соскучиться! — улыбнулся он, проходя к своему столу и доставая из ящика стопку бумажек. — Шастун, у тебя ноги самые длинные, так что должен раздать быстрее всех, — учитель подмигнул парню, тонко намекая, чтобы тот поднялся со своего места и взял, судя по всему, их вчерашние самостоятельные. А парень был и не против, поэтому улыбнулся математику в ответ и двинулся выполнять ответственное поручение.       День пошел своим чередом, поднимая Антону настроение все больше и больше. Сегодня у них в расписании было семь уроков: математика, английский, сдвоенный русский, биология, физика и ИЗО. Зачем одиннадцатиклассникам ИЗО — вопрос, конечно, философский, но ответа на него не знал никто. Впрочем, не секрет, что большинство ребят это расписание читали как-то так: «матеша, бла-бла-бла, физика и, о, можно свалить», и потому никто не думал жаловаться на наличие бесполезного предмета.       Каждую перемену Антон устраивал в коридорах массовые хороводы с современными частушками на мотив то Коржа, то Скриптонита, — а на уроках с удовольствием слушал преподавателей и даже честно писал что-то в своих тетрадках. В одной уместились на случайных страницах работы по всем «научным» предметам, в другой — какие-то правила английской грамматики и парочка упражнений по русскому языку.       На седьмой урок класс явился в полном составе — после небольшого совещания было единогласно принято решение, что первые недели две нужно походить хотя бы из вежливости.       Кабинет ИЗО в их школе отличался от остальных, и приходить сюда Антон на самом деле любил. Класс представлял собой скорее художественную мастерскую: просторное помещение с темным дощатым полом было заставлено парой десятков мольбертов с невысокими стульями; у стен нестройными рядами ютились шкафы со всевозможными художественными материалами, свернутыми листами бумаги, гипсовыми статуями, кусками ткани, вазами всевозможных форм и размеров, заляпанными краской халатами для работы и всякой прочей всячиной. Здесь просто по умолчанию хотелось творить.       Их учительницей была пожилая миниатюрная мадам из тех мировых бабушек, которые даже в своем возрасте всей душой любят то, что делают, и стараются оставить в головах учеников хоть что-то хорошее. Сегодня, например, эта милая женщина сперва объясняла ребятам теорию цвета в общих чертах, а потом предложила нарисовать какой-нибудь акварельный эскиз, который своей палитрой напоминал бы о лете и детстве.       Часть учеников, забив на задание, уселась в конец класса с телефонами и негромко беседовала, а Шаст, из которого перла во все стороны неуемная энергия, быстро организовал себе место и начал вдохновленно чиркать карандашом и кисточкой по своему листу. Не то чтобы он был прирожденным художником, но рисовать, как и многое другое, он умел на уровне «пожалуй, чуть выше среднего». Бабуля-учительница, расхаживая между мольбертами, иногда поправляла ребят, изящными движениями сухопарой кисти летая карандашом по бумаге, и что-то советовала каждому по очереди.       К концу урока перед Антоном оказался небрежный, но оттого очень нежный эскиз ярмарочной карусели с лошадками на небесно-голубом фоне. Две лошадки, будто оторвавшись от карусели, полупрозрачными силуэтами улетали куда-то ввысь, навевая мысли о песенке из мультика про ежика и медведя. Парень был собой доволен — не шедевр, ясное дело, но «летнее настроение» рисунок передавал, как казалось Шасту, достаточно чувственно.       — Может, тебе в художники податься? — предложил Позов, внимательно рассматривая творение друга, которым тот размахивал по дороге к выходу, чтобы краска быстрее высохла.       — Сергеич меня в сценаристы запихивает, ты вот в художники… — фыркнул в ответ Антон, отмахиваясь от друга. — Соня как-то предлагала на учителя французского пойти. Вы сговорились?       — Но это красиво, правда, — искренне ответил Дима, прекрасно зная, как критично Антон относится ко всему, что умеет.       — Чел, я намалевал карусельку с кривомордыми лошадками, не надо мне тут ля-ля, — еще громче фыркнул Тоша, спускаясь по ступенькам на улицу.       Спорить Позов не стал, только негромко вздохнул в ответ. Честно говоря, долгие годы знакомства с Антоном он был уверен, что тот критикует все, что делает, просто из скромности — ну, или для того, чтобы напроситься на похвалу. Только пару лет назад Дима с удивлением осознал, что тот действительно, со всей искренностью, считает себя эдакой слегка талантливой посредственностью, и то — под «талантом» Антон имел в виду удобный способ оправдать и обесценить все свои труды и старания. Сказать, что Позов тогда охуел — ничего не сказать. Этот человек, который умеет, кажется все, — реально уверен, что «Оно само получилось и вообще есть миллион людей, которые сделают намного лучше», и переубедить его в обратном не представляется возможным. Тогда Димка вообще будто увидел Антона в новом свете — стало понятно и то, почему парень так остро реагирует на любую критику в адрес своих умений, принимая ее за чистую монету и расстроенно соглашаясь, что «все хуйня», и почему он обижается, когда кто-то называет его «просто талантливым» и говорит, что парню повезло родиться способным, — потому, что Антон и сам так считает в глубине души (работая при этом над собой больше, чем весь их класс вместе взятый).       — Вы сейчас куда? — поинтересовался Антон, который еще утром предупредил ребят, что собирается потусить в универе.       — Я домой, наверное. Некоторые, между прочим, домашку делают, — пробурчал Поз, который старался учиться на круглые пятерки.       — Я тож домой, а потом на репу, — воодушевленно улыбнулся Серый, успевший по своим тренировкам, похоже, тоже соскучиться.       — Может, созвонимся вечером? — предложил Антон. Он заранее был уверен, что хочет протрещать друзьям все уши про первый рабочий день.       — Я за, — тут же поддержал Позов, обрадованный перспективой разбавить вечер домашки онлайн-посиделками.       — Тогда спишемся, — порешал за всех Серега, ударяя обоих друзей по плечам. — Ладно, я погнал!       — Хорошей тренировки, — с улыбкой попрощался Антон, получая в ответ невнятное пожелания чего-то неопределенного, но точно хорошего.       Позов, тоже попрощавшись, побрел по тропинке за кустами в сторону дома, а Антон, чуть ли не подпрыгивая от беспричинной радости, нацепил наушники и двинулся в сторону университета.       — Алло?       — Мать, впусти ребенка. Медведь пришел, — проворковал в трубку Шаст, стоя на массивных ступеньках у входа в главный корпус ВУЗа.       — Ща, погоди, иду. У тебя есть сигареты? — в трубке раздался шорох, а вслед за ним тихий вздох. Кажется, старушка-мать поднялась с насиженного места.       — Спрашиваешь, блин.       — Тогда я иду быстрее, — Шаст услышал улыбку Сони даже через экран. — Стой на месте.       Звонок отключился, а Антон стал нетерпеливо ходить туда-сюда вдоль широкой ступеньки, то и дело оглядываясь на снующих сквозь дверной проем студентов. Наконец, спустя минуты две, в дверях мелькнула знакомая медно-рыжая макушка, и Антон, перепрыгивая через две ступеньки разом, помчался к подруге навстречу, чтобы чуть ли не снести девушку своими радостными объятиями.       — Ох ты господи, убьешь человека и не заметишь, — отдышавшись после неожиданного кровожадного нападения, Соня чмокнула парня в щеку и потрепала его по волосам. — Мы идем кури-ить, — нетерпеливо перетаптываясь на месте, девушка дернула Шастуна за рукав черной толстовки.       — Да идем-идем, чудо, — уже спускаясь обратно по лестнице, усмехнулся Антон. А потом, снова почувствовав себя настоящим пятилетним ребенком, протянул подруге уже высохший рисунок, который все это время держал в руке. — Воть. Шмотри. Я рисоваль.       — Ути бозе-е, — с умиленной улыбкой протянула Соня, забирая из рук плотный лист А4 и чуть не наворачиваясь на ступеньке. Шаст, тут же ловя подругу за локоть, неодобрительно цокнул.       — Это я от восхищения забыла, как правильно ходить, — с серьезной миной оправдалась Соня. — На самом деле мне очень нравится. Прямо как… Что-то среднее между «Крылатые качели начинают свой разбег» и «Облака-а, белогривые лоша-адки», — напела она именно те строчки, которые пытался вложить в рисунок Антон. Он весь аж засветился радостью от того, что его мысль поняли.       — Ага. Облака-а, куда вы мчитесь без огля-ядки, — затянул он с улыбкой.       Попеременно то завывая песенки, то обсуждая все дела насущные вроде вредных Сониных преподавателей и ремонта дороги прямо напротив универа, друзья выкурили по паре сигарет и двинулись обратно к корпусу, где расположились на пустующем блоке из диванчиков и стола. Свой высохший шедевр Шаст наконец убрал в рюкзак, выудив ноутбук, с которым не расставался в те дни, когда ему предстояло проводить уроки; Антон развернулся полубоком к стене, согнул ногу в колене, устанавливая на сгибе ноут, и по привычке спрятал экран от сидящей рядом подруги. Девушка, привыкшая к тому, что Шаст свое личное пространство оберегает аки цербер, даже не стала комментировать эту позу — только вздохнула тихонечко. Удобно устроившись, Антон стал в пятый раз перечитывать план уроков, который уже знал наизусть, — но все равно немного нервничал. Соня, усевшись рядышком, тоже открыла компьютер, дабы отформатировать записанные сегодня лекции и привести их в надлежащий — хотя бы относительно — вид.       Время от времени ребята перекидывались парой фразочек ни о чем или хихикали над забавными очепятками в наскоро написанных конспектах Сони и, увлеченные делами, они оба не заметили, как сзади к их диванчику подобрался один задорно настроенный субъект.       — Бу! — раздался над головой Сони мужской голос.       — А-а-а! — тут же ответил ему визг девушки, на плечи которой приземлились две сильные руки. — Эд, блять, скотина ты такая, а ну иди сюда! — тут же развернулась она, лупя уворачивающегося и хохочущего парня свободной от ноута рукой.       Шаст, который тоже успел испугаться (скорее от вопля подруги, чем от этого слабенького «Бу»), обернулся назад и замер, разрываясь между желанием покраснеть и идеей прикинуться подлокотником дивана. Позади друзей, улыбаясь во все тридцать два, хихикал все еще уворачивающийся от лап девушки зататуированный рослый парень, с которым Антон, вроде как, успел познакомиться достаточно близко и успешно об этом забыть. Эд стоял на коленях на сидушке такого же дивана соседнего блока — тот примыкал спинкой к спинке того, на котором, собственно, и ютились Соня с Шастом.       — Если я однажды попаду из-за тебя в больницу с инфарктом, будешь мне апельсины по три раза в день носить! — ворчала на него рыжеволосая, наконец успокоившись.       — Солнце, если я буду тебе трижды в день носить апельсины, ты просто из кардиологии сразу переедешь в терапевтическое. С аллергией, — усмехнулся Эд на это заявление.       — Жрать эти апельсины тоже ты будешь! При мне! — погрозила ему пальцем девушка без тени улыбки.       Тот тихо хохотнул и поднял руки в сдающимся жесте, принимая безоговорочное поражение.       — Эм, это, кстати, Антон, — этой фразой Соня решила испортить все планы друга по трансформации в элемент декора. Антон же, мысленно вздохнув, решил, что теперь осталось только делать вид, что он совершенно не смущен и вообще воспринимает тот случай на выезде как вполне приемлемый способ знакомства.       — Да мы знакомы. Эд, — татуированный элемент неопределенной субкультуры хитро ухмыльнулся, протягивая руку Антону.       — Антон. Можно просто Шаст, — ответил такой же ухмылкой Тоша, пожимая крепкую сухую ладонь.       — Слышь, пугало, ты чего вообще тут делаешь? — поинтересовалась вдруг Соня, что-то вспомнив. — У вас же пары только через две недели начинаются.       — Да я, как обычно, проходил мимо и случайно забрел в Совет, — с этими словами Эд отодвинулся к незанятой стороне дивана и ловко перепрыгнул через сдвоенную спинку, приземляясь аккурат возле девушки, — а тут смотрю, рыжая сидит. Кстати, Антон, ты ведь не здесь учишься, я правильно понял? Как ты тогда с этой ведьмой вообще сошелся? — продолжил парень, получив в ответ утвердительный кивок. — Она сцапала меня в свои ведьминские сети и без спроса записала в личные фамильяры. Я тут вообще ни при чем, — серьезным тоном сообщил Шаст, тут же получая по коленке от подруги. — Условия неплохие, в целом, но иногда въебать могут даже пряником, — уже с улыбкой продолжил Антон, уворачиваясь от очередного удара. — Вот, я же говорю!       Эд, заценив шутку, негромко рассмеялся:       — Да уж, я тебя очень понимаю. Тише, женщина, харе тут избивать всех направо и налево!       — Сошлись, блять, два придурка, — проворчала Соня, показательно придвигая ближе к себе ноутбук, — и нахера я вас познакомила, спрашивается?       Парни, синхронно переглянувшись у нее за спиной, хором возмутились:       — Мы сами познакомились! — и рассмеялись.       — Если чуть не сожрать друг друга, втрахавшись в стену, считается за знакомство, то, о да, вы сами отлично справились, — иронично пробурчала Соня, все еще глядя в ноут.       — Не ревнуй, солнце, мы просто по-мужски решали спор о конструктивности философских рассуждений Камю, — хохотнул Эд, подмигивая Антону.       — О, правда? — ехидно протянула Соня, что-то печатая на клавиатуре. — И к чему же пришли?       — Сошлись на мнении, что Альбер свел все глубокие кризисные переживания человека к полному отсутствию чувств, и решили наглядно этому возразить, — невозмутимо ответил Шаст (не слишком логично, но уверенно), на что Эд согласно фыркнул.       — Когда соберетесь обсуждать «Баню», будьте любезны меня предупредить заранее. А то мое нежное сердце не выдержит созерцания ваших дискуссий, — парировала еще более ироничным тоном Соня, посмотрев по очереди на обоих своих друзей.       — Ты какого-то не слишком душевного о нас мнения, знаешь, — фыркнул Тоша, чувствуя, что вся неловкость от присутствия Эда отступила, — мы же культурные люди.       — Именно! От Камю и сразу к «Бане», Сонька, — это безобразие и похабщина. Культурные люди сперва чинно гуляют по темным аллеям…       Шаст, одновременно восхищаясь начитанностью Эда и поражаясь контрастом его речи с тем, что он слышал на выезде, одобрительно хихикнул.       Проходясь по всем пришедшим в голову литературным отсылкам, балансирующим на грани с открытыми заигрываниями, парни даже не заметили, как Соня полностью отключилась от их беседы, согнувшись над конспектами и сосредоточенно клацая ногтями по клавишам. Эд, удобно утроив локоть на спине подруги, не переставал удивлять Антона довольно милыми шуточками и своей эрудированностью — и спустя полчаса разговора Шаст был готов признать, что определение этого парня как «лапушки» все-таки готов Соне простить. Возможно, даже, принять.       — Ладно, народ, я погнал, на работу надо, — сообщил Эдик, похлопывая девушку по лопаткам. — Рыжая, не скучай и не бухти, Антоха — было приятно поболтать, — с этими словами он потянулся к макушке Шаста и легко потрепал его по волосам, а потом резво выбрался из-за стола и помахал обоим на прощание. Не успев развернуться к выходу, парень вдруг остановился и снова перевел взгляд на Антона: — Кстати, Шаст, а ты тут вообще часто тусишь?       На секунду замявшись (часто — это сколько?), парень ответил уклончивым:       — Достаточно.       — Заебись. Тогда еще свидимся, — с улыбкой бросил Эд и растворился в толпе идущих мимо студентов, ловко лавируя среди тел.       Как только парень скрылся из виду, Антон обернулся к подруге:       — А он с тобой учится, что ли?       — Пф, первый курс магистратуры. Но направление тоже. А что, похож на психотерапевта, да?       Соня повернулась к Антону и ухмыльнулась с видом «А я тебе говорила, что он лапочка».       Тоша в ответ закатил глаза, молча капитулируя.       — Мне, кстати, тоже скоро нужно будет идти, — глянув на время в углу Сониного экрана, Тоша стал запихивать свою махину обратно в рюкзак.       — Я, в целом, закончила, — сообщила девушка, пролистывая файл сверху вниз и бегло его проглядывая, — можем вместе пройтись.       — Я когда-нибудь отказывался от таких заманчивых предложений? — улыбнувшись от уха до уха, риторически спросил Шаст.

***

      Попрощавшись с подругой у самых дверей образовательного центра, Антон стал неспеша подниматься по стертым бетонным ступенькам, оглядывая ставшие за прошлый год родными стены. Этот центр был относительно небольшим и занимал два нижних этажа бывшего Дома Культуры советских времен, — конечно, здание было отреставрировано и во всех кабинетах сделали хороший ремонт, но в холле и на лестничных пролетах сохранились отголоски пионерского прошлого: вырезанные в мраморных стенах девизы, гербы из серпа и молота, фигурки музыкальных труб из потемневшего железа на некоторых стенах.       До занятия оставалось еще добрых сорок минут, и Антон, добравшись до «учительской», почти двадцать из них провел за милой беседой с сидевшими там преподавателями — в основном это были либо молодые студенты, либо пожилые преподаватели с многолетним опытом работы в школах, откуда они на старости лет ушли учить подрастающее поколение в более спокойное место. В этом центре занимались школьники всех возрастов, начиная с начальных классов и заканчивая выпускниками. Были тут и просто кружки по интересам, и классы подготовки к экзаменам, и группы «олимпиадников», три из которых, собственно, вел Антон: он читал занятия у групп седьмых-восьмых, девятых и десятых классов. Занятия в Академии для школьников были практически бесплатными — та символическая сумма, которую нужно было платить за месяц, была введена только для того, чтобы оформить ЦДО как какую-то там организацию в юридической системе, и зарплата учителям выдавалась, насколько понимал Антон, из государственного бюджета, хоть и была достаточно высокой. Главным «плюсом» своей работы он считал тот факт, что учиться сюда приходят только те ребята, которые действительно в предмете заинтересованы, — это тебе не школа, где каждые пять минут нужно одергивать болтающих лоботрясов и силой пытаться заставить их хотя бы послушать учителя. Тут все сами выпрашивали информацию, лезли делать какие-то проекты, участвовать в конференциях, зарываться в книжках и задавать миллион действительно интересных вопросов. В своих учениках Антон узнавал того себя, которым был несколько лет назад, — и оттого очень старался быть тем учителем, которого ему самому так не хватало в средней школе: тем, кто эти стремления видит, ценит, поддерживает и развивает.       Сложно передать то чувство, что Шаст испытал, зайдя в кабинет к началу занятия. С радостными криками «Здравствуйте, Антон Андреевич!» его встретило два десятка пар горящих глаз — Шастун был готов расплакаться от понимания того, что его здесь ждали. Что он здесь нужен.       — Привет, ребята. Я тоже успел по вам соскучиться, честное слово, — со всей искренностью поздоровался он, отодвигая свой стул возле доски. — Смотрите, мы можем начать с обсуждений ваших успехов за лето, а можем оставить их на конец занятия — я тут приготовил для вас забавную викторину, чтобы взбодриться перед уроком и вспомнить темы прошлого года. Что выбираете?       Удивительно ли, что по кабинету разнеслись дружные вопли «Викторину, конечно!»? Здесь — вовсе нет. Вот об этом и говорил Антон каждый раз, когда друзья его спрашивали, почему он так несется на свою работу.       Через три часа, попрощавшись со второй и последней за вечер группой ребят, Антон уставился в окно пустого кабинета, чувствуя себя настолько же уставшим, насколько и счастливым. Да, возможно, завтра он снова будет психовать на ровном месте и сидеть с лезвием в руках на бортике ванной, он же Шастун в конце концов, — но сейчас он был простым счастливым человеком, до чертиков довольным жизнью и улыбающимся вороне за окном.