А какого, собственно?

      — Так-с, ну и какого? А?       С громким и крайне обреченным вздохом Антон обернулся. За спиной недовольно сверкал стеклами очков лучший друг, который только что схватил шпалу за капюшон на выходе из школы.       — Да я… бля, ну не хочу я идти. Передумал, — буркнул Шастун, пряча руки в карманы толстовки, — все взвесил и решил, что мне оно нафиг не сдалось.       — Попизди мне тут, чудовище, — протянул Дима иронично. — Социопат недоделанный, — добавил он себе под нос и безапелляционно потащил Шастуна обратно в здание.       — Я не хочу! — Антон попытался вырваться из хватки, всем видом демонстрируя уверенность в принятом решении.       — Ты хотел сказать: «Я ссу, как сучка». — Это был не вопрос, и Шаст, зная, что Дима прав, не нашелся, что ответить.       Ведь и на самом деле Дима был прав: на незапланированный побег из школы после уроков Антона сподвигли вовсе не великие цели и взвешенные решения, а простое человеческое «Мама, забери меня отсюда!».       Сегодня в школе проводился первый этап Всероссийской олимпиады по математике, в котором Позов методично уговаривал принять участие уже практически две недели, — если быть точным, то ровно десять дней, потому что позавчера Антон все-таки сдал оборону и согласился на эту авантюру.       Когда им на третий же день учебы объявили о расписании школьных этапов олимпиад, Шаст и сам задумался: может, на последнем-то году обучения, раз терять уже нечего, есть смысл поучаствовать хотя бы ради собственного интереса? Но как на этом список его мотиваций начался, так и закончился. Льготы при поступлении? Вещь хорошая, и, если бы Антон был взрослым и рассудительным человеком, он бы не раздумывая подал заявку, — но Антон был Шастуном, и потому выбирал он только между собственным интеллектуальным азартом и целым ворохом проблем, которым обернулось бы участие: весь его имидж образцового троечника будет безнадежно испорчен, преподаватели снова будут чего-то от него ожидать, а гипотетический провал на экзаменах уже не получится оправдать своей врожденной тупостью — сплошной кошмар, в общем!       Хотя… ладно, об этих последствиях тоже переживал бы кто угодно, но не Антон Шастун, потому что на самом деле желание сбежать и спрятаться в парне вызывало совсем не это. Для него реальной проблемой было то, что люди обладают дурацким свойством реагировать на все, что происходит вокруг них (особенно на что-то, что хоть немного выходит за рамки их примитивного и узкого понимания мира), и обязательно выражать это свое никому не сдавшееся реагирование в виде идиотских комментариев, бесконечных вопросов и требований ответов на все эти блядские вопросы. Шаст хотел застонать каждый раз, как представлял, что будет, когда он зайдет в кабинет и заявит, что пришел писать олимпиаду, — и как наяву видел эти фигурно поднятые брови учителей, слышал это насмешливое «Веселая шутка, Антон»; уже чувствовал на себе тот ироничный взгляд, которым на него будут смотреть все время, пока он решает несчастные задания. Для человека, который готов защищать кандидатскую в социофобы, это было настоящим кошмаром! И вообще приравнивалось к жестокому издевательству над людьми.       «Вот почему нельзя просто промолчать? — заранее сокрушался Антон. — Кивнуть, хмыкнуть и сделать вид, что ничего необычного не происходит, а на олимпиады каждый день приходят всякие там Шастуны с недотройками в табеле?»       «Мир вообще странный. Он сам придумал правило, что в школьном этапе может участвовать любой желающий, а потом почему-то одних желающих встречает как родных, а других осуждает просто за их наличие в списке этих самых желающих», — философски вздыхал Шаст, сидя на подоконнике накануне вечером и выкуривая неизвестно какую по счету сигарету.       Дима, знающий лучшего друга как облупленного, за эту неделю с небольшим успел применить все способы уговоров и манипуляций, на которые был способен: от логичных аргументов вроде «Пал Алексеич же новый препод, он тебя не знает еще» до методичного подсовывания Антону задачек из олимпиад прошлых лет под эгидой невинного «Поможешь подготовиться?». А Антона только помани любопытной задачкой — побежит как собачка на кость, еще и язык от интереса высунет.       В своей стратегии Позов выбрал придерживаться мудрого принципа — обрабатывать Тошу на участие только в одном предмете, ибо иначе шансы на успех свелись бы к отрицательным значениям. Из возможных вариантов, впрочем, изначально остались только химия и математика — остальные преподаватели были слишком хорошо знакомы с троечником-Антоном: от их эмоционального давления парень бы заранее безапелляционно сбежал. Тщательно обдумав оба варианта, Димка все-таки склонился к математике: согласно его познаниям в Шастологии, осуждение от плюс-минус значимого человека, коим вроде как успел стать Арсений Сергеевич, воспринималось Антоном тяжелее, чем от не пойми кого (простите, Павел Алексеич, ничего личного).       Почему он вообще так настойчиво пихал друга на эту злосчастную олимпиаду? Да потому что прекрасно знал, что для Антона это чертовски важно — получить объективную оценку того, на что он способен. Иначе Шаст медленно, но верно утонет в самокритике, а потом окончательно спрячется от мира вместе со всеми своими талантами; он знал, что Тоше в глубине души очень хочется, чтобы его признали (где-то о-о-очень глубоко, но все же); а еще Дима знал, что этот невозмутимый танк, которого не заставит смутиться ни один пиздец здорового человека, в некоторых самых простых вещах бывает хрупкой и нежной фиалкой — свернется в бутончик и тихо завянет от любого ветерка. Разобраться в том, по какому принципу это работает, у Димы не вышло до сих пор — в голове Шаста, как Позову иногда казалось, не только черт ногу сломит, но и сам Сатана с поисковым отрядом элитных демонов заблудится в первых же трех мыслях.       Встретить классного руководителя в образе шлюховатой барби утром после пьянки? Да похуй вообще. Танцевать перед Сергеичем вальсы и орать песни каждую перемену? Срать с высокой башни, кому не нравится — того проблемы. Прийти на олимпиаду и услышать безобидный насмешливый подкол? Вот это да-а, вот это конец света, такого наша нежная душа не переживет.       Но, как бы там ни было, за два дня до олимпиады Антон все-таки согласился. Где-то после «мимоходом» брошенных слов Димы о том, что в этом году Федерация составила «Ну зве-ерски сложные задания».       С самого утра Дима не спускал с Шаста глаз ни на минуту, готовый в любой момент ввести тому очередную инъекцию подбодрительного мозгоправства, — но Шаст, на удивление, был спокойнее удава и ни разу не заикнулся о том, что передумал. Даже наоборот, сам подбадривал, ведь очкастый действительно нервничал: он, в отличие от друга, участвует в надежде поступить в хороший вуз.       Только вот за десять минут до начала проведения Позов нечаянно моргнул — и обнаружил, что двухметровая шпала успела раствориться в воздухе. Чертыхнувшись про себя, Дима побежал в сторону выхода из школы, через плечо бросив Серому, чтобы тот перекрыл дорогу в библиотеку, — единственное место в самой школе, куда мог бы смыться от всего мира Антон.       — Бля, Тоха, давай, я в тебя верю, — Дима подталкивал беглеца в спину, когда они снова подошли к кабинету. — Осталось только пережить пять минут позора и решать себе спокойно задачки.       — Может, все-таки, ну его? — чем ближе Антон подходил к кабинету, тем более идиотской ему казалась эта затея. — Ну пройду я школьный этап, а дальше что?       — А дальше будешь писать уже не в школе и без всяких Павлов Алексеевичей! — резонно заявил Поз.       — О, ты его нашел? — из-за угла коридора вынырнул слегка запыхавшийся Серый. — Заебись, объект обнаружен и обезврежен. Кстати, объект, харэ трястись.       — Да вы заебали, — на грани слышимости проворчал Антон, смиряясь с неизбежным.       — И мы тебя любим, котик, — хихикнул Серый, ударяя обоих друзей по плечам. — Ну чего, ни пуха ни пера, вы умные, идите умничайте!       — Спасибо, — Позов тепло улыбнулся, а Антон только фыркнул в ответ.       — Позов, ты с собой группу поддержки привел?       «Как он там говорил? Пережить пять минут позора, Тош».       Из-за дверного проема в коридор высунулось вечно любопытное лицо преподавателя математики и оглядело проход на предмет наличия очередных желающих поучаствовать.       — Проходи давай, мы уже начинаем, — Павел Алексеевич отошел от двери в сторону, в приглашающем жесте кивая Диме.       «Делаем вид, что все идет по плану», — под эту успокаивающую мысль Антон с самым невозмутимым лицом двинулся в сторону кабинета вслед за другом.       — Провожающих просьба выйти из поезда, — улыбнулся Антону Павел Алексеевич, очевидно решив, что Шаст просто задумался и последовал за Димой на автомате.       «Збагойна. У него всегда шутки такие дурацкие, можно было уже и привыкнуть».       — Павел Алексеевич, я тоже хочу попробовать написать олимпиаду. К школьному этапу ведь допускаются все желающие? — невинно уточнил Антон, изображая из себя саму застенчивость.       — А, так ты у нас писать олимпиа-аду, — учитель протянул это таким голосом, будто по глупости забыл очевидную вещь. — Что же, проходи, чувствуй себя как дома, — добавил он уже с улыбкой, в которой проскальзывала чуть заметная ирония.       Антон натянуто улыбнулся в ответ и протопал к первой попавшейся свободной парте — его любимое место было уже занято кем-то из параллели. А по классу прошел негромкий шепот — скорее удивленный, чем насмешливый, но Шасту все равно захотелось психануть и сбежать отсюда к чертям.       «Вот нахуя, объясните мне, нахуя устраивать этот цирк?!» — злобно вопрошал он то ли у Вселенной, то ли у Павла Алексеевича, который в это время уселся на свое место и прокашлялся, чтобы начать традиционный инструктаж.       Сказать, что Шасту было некомфортно — ничего не сказать. Не покидало чувство, будто Антон тут лишний, мешает важному мероприятию, а все присутствующие ему совершенно не рады — от этого хотелось слиться цветом со партой и мимикрировать под дополнительный стул. Это чувство стало отпускать только после того, как на партах наконец появились распечатки с заданиями: Антон ухватился за свою, как за спасительную соломинку, и начал жадно бегать глазами по строчкам в надежде абстрагироваться от происходящего и занять голову задачами. Этот нехитрый план удался, и спустя пять минут Антон уже методично выводил на своем листке решение первого номера.       На решение задач, которые предлагали составители тура, у Шастуна ушло около двух часов из отведенных четырех. Еще пятнадцать минут он проверял и перепроверял решения, а потом примерно столько же времени просто пялился в зеленую доску, дожидаясь, чтобы кто-то другой сдал работу первым: получать еще одну порцию тупых комментариев парень не хотел. Впрочем, его никто и не спрашивал:       — Что, нарешался? — с совершенно беззлобной улыбкой поинтересовался учитель, когда Антон подошел к его столу и сложил в стопочку свои бланки.       Как объяснить, почему от этого обычного вопроса Шасту захотелось одновременно разозлиться и обидеться? Он не знал. И поэтому в ответ только безэмоционально кивнул и быстрым шагом покинул кабинет.       Оказавшись в коридоре, Антон почувствовал, как его с головы до ног окатило дрожью, будто кто-то облил его волной из облегчения и радости: он, во-первых, все же написал эту чертову олимпиаду! А во-вторых — его сейчас никто не видит и ни о чем не спрашивает. Ни с чем не сравнимое, прекрасное чувство.       Чуть дрожа от состояния легкой эйфории, Шаст прошел вглубь коридора, забросил рюкзак на подоконник и умостился рядом сам, обняв колени руками и откидываясь головой на стену оконного проема. Из кармана он выудил электронку — новую, купленную через полчаса после первой зарплаты — и стал бездумно смотреть в окно, периодически выпуская небольшие облачка белого пара. Зная Диму, тот будет сидеть над задачами до последнего, даже если решит все — а значит, у Антона есть чуть больше часа на свою медитацию с привкусом вишни.       Дверь кабинета время от времени открывалась, выпуская в тихий коридор очередных написавших, — Антон не то чтобы считал их, но откуда-то враз точно понял, в какой момент Дима остался там один. Тоша подумал о том, что его друг — святой в его жизни, не иначе. Знаете это чувство, когда в какой-то случайный момент вас накрывает чувством всеобъемлющей любви к какому-то человеку, и его прямо сейчас хочется обнять, затискать, утопить в этой любви, много-много раз повторить, как он вам дорог и как вы ему благодарны? Вот в этой любви к очкастому чуду расплывался Шастун, сидя на холодном подоконнике посреди пустого коридора.       Дима слегка удивился, когда на выходе из кабинета на него молча налетел с крепкими объятиями лучший друг, но ничего не сказал. Обнял в ответ, улыбнулся и только крепче прижался, когда почувствовал легкое прикосновение губ к макушке.       — Дим, ты у меня чудо, ты это знаешь? — раздалось над его головой почти мурчание спустя две минуты объятий.       — Ты чего вдруг? — наконец решил поинтересоваться Позов, выпутываясь из длинных рук Антона.       — Просто решил сообщить, — лучезарно улыбнулся Шаст и пожал плечами. — Как написал?       — Да вроде нормально все, — Позов оглядел коридор и двинулся к подоконнику, на котором обнаружил рюкзак Шаста. Тот зашагал следом. — Только насчет шестого номера не уверен.       — Почему? — Шастун напряг извилины, вспоминая, какая из задач была под шестым номером.       — Да потому что если на олимпиаде получается некрасивый ответ, то он с вероятностью в восемьдесят процентов окажется неправильным. Или у тебя там тоже какая-то китайская дробь вышла?       — У меня… Это тот который с параметром? — уточнил на всякий случай Антон. — У меня минус один, вроде, — неуверенно продолжил он, получив утвердительный кивок.       — Бля, жопа. Значит где-то напутал, — нахмурившись, Дима плюхнулся на подоконник. — Ну да пох, шесть из семи — тоже не так плохо.       Антон не стал спрашивать, с каких это пор его ответы считаются автоматически правильными, потому что сам понимал, что правило «красивых решений» работает почти всегда. Вместо этого он хотел поинтересоваться планами Димы на вечер, как вдруг из того конца коридора, который был ближе к их окну, окликнул знакомый голос:       — О, мальчики, вечер добрый! — из-за угла неспешным шагом вырулил Арсений Сергеевич в темно-синих брюках и такого же цвета рубашке. — Дим, ты с математики?       «О, и вам здрасьте», — подумал Шаст с капелькой разочарования. Совсем маленькой.       — Мы оба, — с легким нажимом ответил друг классному.       Тот начал было приподнимать брови, но быстро одернулся — он же классный руководитель, в конце концов, а значит должен молча поддерживать инициативу учеников — и улыбнулся.       — И как?       — Нормально, — ответили друзья стройным хором.       — Там уже все вышли? — Арсений метнул взгляд в сторону кабинета математики.       — Мгм, — многословно ответил ему Дима.       — Спасибо. Ладно, ребят, вы молодцы, идите отдыхать, — мужчина улыбнулся с ободряющим видом и поднял руку, прощаясь, — а я собирался зайти к… Павлу Алексеевичу.       Перед именем математика Арсений заметно запнулся, и Антон про себя хмыкнул:       «Ой, да ладно, а то мы вот не догадываемся, что Павла Алексеевича зовут Пашей».       — До свидания, — тем не менее бросил ему вслед Шастун, ерзая на подоконнике и устраиваясь поудобнее. — Интересно, он вообще в курсе, что на них нельзя сидеть? — уже шепотом спросил он у Димы с легкой улыбкой.       — Я в курсе! — не оборачиваясь, заверил его Арсений.       «Воу, тут расстояние… метра четыре. А вы хороши», — с уважением отметил Антон.       — Ты сейчас куда? — Шаст заговорил снова только после того, как за учителем закрылась дверь кабинета.       — К тебе? — Дима произнес это с таким видом, будто Шаст спросил его не о планах на вечер, а о том, как Позова зовут.       Хоть это и звучало как саркастический упрек в непроходимой тупости, Антон все равно расплылся в улыбке — просто от понимания того, что для кого-то идти к нему в гости и проводить с ним вечер — нечто само собой разумеющееся. Приятно, знаете ли.       Следующее утро — пятницы — началось так, будто кто-то наверху перепутал даты и решил, что сегодня тринадцатое число.       Антон и Дима, решивший остаться у друга на ночевку, проснулись от громкого стука в дверь — оба одновременно подорвались с места и дернулись вставать, из-за чего кубарем свалились с кровати, запутавшись друг в друге и в одеяле, и понаставили по парочке ощутимых синяков каждому.       После такого внезапного и малоприятного пробуждения они приползли к двери хмурыми, сонными и с гудящей головой — легли-то часам к пяти утра, потому что увлеклись каким-то сериалом. Проверять, кто стоит за порогом, нужды не было, — вперемешку со звонками и ударами оттуда доносились угрожающие вопли знакомого голоса; и действительно, как только Антон провернул второй раз барашку замка, в квартиру ввалился недовольный и агрессивно настроенный Серега.       — Объясните мне, нахуя вам обоим телефоны?! — с порога начал возмущаться Серый, сбрасывая на пол рюкзак. — С добрым утром, нахуй, там первый урок заканчивается.       — В смысле? — морщась от режущих слух громких звуков Сережи, Антон пытался сообразить, какой вообще сегодня день и что происходит.       — В коромысле. Полдевятого утра, а вы дрыхните тут сладенько. Я вам звоню-звоню, а им хоть бы хны — что одному, что другому! — никак не унимался Серый, хотя его тон стал тише и спокойнее, когда он понял, что с друзьями все в порядке.       — Мы не слышали, — зачем-то оправдался Поз, подслеповато щурясь без очков.       — Ну еще бы. Если бы вы слышали и не отвечали, я бы… — заканчивать предложение Серый не стал, вместо этого красноречиво обозначив рукой нечто угрожающее.       — А ты чего на урок не пошел-то? — тупо спросил Шаст, по-прежнему соображая с трудом.       — Во-первых: что мне там делать одному? Во-вторых: я тут, вообще-то, переживаю за некоторых! А в-третьих: пойти, чтобы до меня все поголовно учителя докапывались, куда вы двое подевались? И че я им отвечу? — снова взвился Серега.       — Да-да, прости, тупой вопрос, — умоляющим голосом попытался заткнуть его Антон, уже пожалев, что открыл рот. — Солнце, мы сейчас за десять минут соберемся, а ты можешь, очень пожалуйста, кофе пока поставить?       — Очень могу, — буркнул хвостатый, закатывая глаза и наступая на пятку своего кроссовка, чтобы разуться.       — Очень спасибо, — Антон кивнул и развернулся обратно к спальне, придерживая за футболку Диму, чтобы тот не убился о какой-нибудь угол.       Спустя обещанных десять минут и еще пять дополнительного времени троица в полном составе вышла из подъезда под затянутое сплошной серой дымкой небо. Антон, резво перебирая ногами, курил на ходу сигарету, Сережа успевал спортивными полупрыжками идти рядом, а Дима семенил позади всех, то и дело прося друзей немного сбавить темп.       В школьный двор они ворвались ровно со звонком и с порога здания перешли на бег: спринтом пересекли длинный холл, взлетели по ступенькам на три этажа и чуть не врезались друг в друга возле кабинета, пытаясь затормозить на скользком паркете.       — Здрасьте-извините-опоздание! — невнятной скороговоркой выпалил Серый, резко открывая дверь и делая шаг внутрь, чтобы впустить друзей. Все трое были розовыми от бега и тяжело дышали, что в тишине класса звучало оглушительно громко.       — О, зато во как торопились, на математику-то! — в привычной бодрой манере встретил их Павел Алексеевич. — Мышите спокойно и садитесь.       Все еще чувствуя, как быстро колотится в ушах сердце, Шаст плюхнулся на свое законное место и еще несколько минут восстанавливал дыхание до адекватного, попутно выуживая из рюкзака ручку и тетрадь. Учебник из всех троих взял с собой только Позов: обычно ребята оставляли их в шкафчиках в своем классе, а домой брали только те, по которым нужно было сделать домашнее задание, — сейчас же троица не успевала заскочить в двести тридцать четвертый. Серый, если и делал домашку, с этим не заморачивался — просто фотографировал нужные задания на телефон; стопка Антона вообще как переезжала в сентябре из библиотеки в шкафчик, так и возвращалась обратно в конце года почти нетронутой — он лишь изредка брал какой-нибудь учебник на урок, чтобы создать имитацию бурной деятельности; а вот Дима честно носил книжки домой, чтобы спокойно повторить материал и выполнить задание «нормально», как он выражался. Поэтому сейчас Антону не оставалось ничего, кроме как откровенно бездельничать, пока класс корпел над какими-то примерами и обсуждал время от времени ответы.       На втором уроке, между которыми Павел Алексеевич даже не соизволил отпустить их на перемену, ребята решали у доски какие-то задачи по геометрии, и Шастун даже перерисовал несколько решений к себе в тетрадь — просто из чувства приличия.       — Так-с, на сегодня отстрелялись. — Павел Алексеевич отпустил свою последнюю жертву геометрии уже после звонка с урока. — Домашнее задание на доске. И, кстати о птичках: я вчера проверил олимпиады вашей параллели.       Шастун почти услышал, как за его спиной заинтересованно напрягся Дима. Сам он, хоть и не оторвал взгляда от тетрадки, замер в ожидании продолжения.       — Понятное дело, списки прошедших на город будут позже, и решать это дело буду не я. А пока предлагаю предварительно поздравить наших главных умниц: Позова и Смирнову! Тридцать баллов из сорока двух у каждого, молодцы! «Так. Спокойно. Ты ведь мог нарешать и неверно, правда?» — тут же начал успокаивать себя Шаст, чувствуя, как внутри что-то только что оборвалось и стремительно полетело вниз.       Только вот это было неправдой. Вчера вечером они по инициативе Димы прошлись по решению всех задач дважды — и в шести номерах полностью сошлись. В последнем же они вдвоем нашли Димину ошибку и пришли к выводу, что ответ все же должен равняться минус единице. Так что в теории «решил неправильно» была одна мешающая деталь: точно такие же решения Позова оказались верными.       Первой реакцией, которую испытал Антон в этот момент, было желание сжаться в точку и исчезнуть. Его щеки зажглись от иррационального чувства стыда: перед друзьями, перед учителем, перед классом, перед всем миром — пришел он, такой клоун, выебнулся на олимпиаде с самым уверенным видом, а потом с позором провалился.       «Так, стоп. Вдох-выдох, мы снова играем в любимых. Я решил все задания верно, и я об этом знаю. Значит, где-то произошла ошибка. Может, я бланк не подписал? Сразу начал решать задачи и забыл потом пометить свое творчество. Я ж себя знаю, такое могло произойти легко и с большой вероятностью. Отлично, отлично, отставить панику! Иди просто спроси. Давай. Это несложно. Ты…»       Поток здравых мыслей прервала рука Позова, которая начала активно толкать в плечо откровенно зависшего Антона.       — А? — Шастун обернулся назад, все еще растерянно глядя на друга. Тот смотрел в ответ серьезно и осторожно — почти как доктор на неисследованного буйного пациента.       — Тох, збагойна. Че-то где-то забыли-перепутали, бывает. Подойди к нему и спроси, окей? Мы за тебя болеем в коридоре, — Позов мотнул голову в сторону Серого, а тот твердо кивнул.       — Я тоже в группе поддержки! — с задних к рядом к ним протиснулась Оксана, которая на прошлой неделе помогала Диме с атакой на Шаста. — Хвост трубой и пошел всем объяснил, что они неправы! — девушка с силой ударила Антона кулаком в плечо, а потом потрясла им в воздухе, угрожая всем потенциально неправым разом.       — Да, да, народ, все окей. Разберемся, — к этому моменту Антон смог окончательно успокоиться. Зачем паниковать заранее, если пока даже непонятно, в чем проблема? Со спокойной решимостью он дождался, пока все остальные выйдут из класса, и подошел к столу учителя, заполняющего их журнал.       Павел Алексеевич поднял голову и уставился на Шастуна так, что стало ясно: он не удивлен и точно знает, по какому поводу Антон остался.       «А вот это мне уже точно не нравится», — мысленно нахмурился Шаст. В глазах учителя он увидел что-то среднее между осуждением, строгостью, вызовом и насмешкой. И ничего похожего на желание разобраться в вопросе. У парня сразу же появилась догадка, почему Павел смотрит на него именно так, — и догадка эта ему ох как не понравилась. Но торопиться с выводами все же Антон не стал и, выдохнув про себя, нейтрально-вежливым тоном начал:       — Павел Алексеевич, простите за беспокойство. Я хотел задать вопрос по поводу результатов олимпиады.       Тот, все еще не отводя взгляда от него, отложил в сторону ручку и повернулся наконец к Антону всем телом, крутанувшись на кресле. Лицо учителя приобрело еще более строгий вид, и парень убедился в том, что не ошибся в своих предположениях.       — Антон. Ты же понимаешь, что у нас будет серьезный разговор? — голос мужчины звучал низко и почти угрожающе, но Шастун смотрел в ответ с непроницаемо-спокойным выражением лица. Да, он уже понял, что учитель заведомо обвинил его в списывании — что же, это не было ожидаемо, но и неожиданным такой исход тоже назвать было нельзя. Возможно, Антону сейчас стоило бы почувствовать жгучую обиду, возмутиться, начать защищать свою честь, справедливость и право на объективное оценивание — но все его эмоции коротко вспыхнули и исчезли полностью где-то в глубине тела, как только он понял, в чем, собственно дело. Сейчас Шаст чувствовал исключительно отстраненное ничего. В этот момент он снова стал наблюдателем, который отрешенно смотрит на происходящее и ничего от него не ждет, — так, констатирует факты и изредка зевает.       Не получив никакого ответа, Павел Алексеевич продолжил в еще более осуждающем тоне:       — Ты серьезно решил, что все вокруг идиоты? О чудо, лоботряс и двоечник Шастун внезапно прозрел и решил все задачи на высший балл — да возрадуемся мы смиренно, да возложим лавры к его ногам! — Шастун мысленно вздохнул: «Начина-ается». — О чем ты думал, скажи, когда решил так нагло скатать полностью все? Если бы ты хотя бы притворился, что решил только пару-тройку задачек, я бы даже закрыл на это глаза — поставил бы тебе четверку за старание.       «А нахуй она мне сдалась?» — риторически поинтересовался парень, рассеянным взглядом глядя куда-то сквозь лицо Павла Алексеевича. Тот, снова не дождавшись хоть какой-то реакции, громко продолжил:       — Молчишь? Очень по-взрослому, Шастун. Скажи, чего ты добивался? Вот хорошо, допустим, ты бы прошел на следующий этап, заявился бы на городе. И что дальше? Вот скажи мне, что дальше-то? — «Ну, мне бы никто там не промывал мозги, например». — Там ты как собрался списывать, а? Получается, ты бы просто занял место кого-то из тех ребят, которые реально могли бы себя показать, для которых эта олимпиада важна. Ты совершенно ни о ком, кроме себя, не думаешь — пришел бы и ушел оттуда с нулем баллов. Ты на это рассчитывал? Смешно пошутить? Выпендриться? Привлечь внимание?       Каждое слово учителя точным ударом коленки загоняло все эмоции и чувства Антона еще глубже под слой безразличия и похуизма, отзываясь только невнятными, призрачными отголосками боли внутри.       — К тому же, Антон, ты понимаешь, что твой поступок — это не только глупость, но и открытое неуважение и ко мне, и к моему предмету? Я, по-твоему, должен был сделать вид, что не заметил, как ты скатал все за час и сидел плевал в потолок? Отличного ты обо мне мнения, конечно. А еще я что, должен был отправить эти результаты в систему и подписаться под ними, как твой учитель и человек, который несет ответственность за достоверность проверки и твои дальнейшие результаты, верно? То есть подставиться самому, чисто чтобы потешить твое самолюбие?       «Вы сейчас говорите, что я посчитал вас тупым, — неспешно и без эмоций размышлял Антон, разглядывая острый нос Павла Алексеевича, — но, если вы умный — почему вы перекладываете на меня ответственность за свою невнимательность при наблюдении за учениками? Если я списывал, вы должны были это заметить и дисквалифицировать ученика вроде как. О, и вообще, как вы представляете себе списывание решений задач, которых нет в Интернете и вообще нигде? — вдруг задался справедливым вопросом Антон. — Может, спросить? Мне даже интересно. Хотя… Не, похуй вообще».       — Антон, объясни мне, с какой целью ты это сделал. Я, честно говоря, сперва решил, что это просто шутка или какой-то спор, — Павел Алексеевич перевел дыхание, не переставая буравить парня жестким взглядом. — Но ты реально осмелился еще и подойти и начать возмущаться о несправедливости? Зачем? Ты ответишь мне наконец хоть что-нибудь? — Последний вопрос преподаватель прокричал на повышенных тонах, раздражаясь от хамского спокойствия ученика.       «Возмущаешься — они бесятся. Мирно слушаешь — тоже бесятся. Забавные, конечно, эти учителя», — лениво отметил Тоша, переводя прямой и открытый взгляд на глаза мужчины.       — Не отвечу, — коротко резюмировал он все то, что хотел бы высказать этому человеку.       — Шастун, — предупреждающе-тихим голосом прорычал математик.       — Я могу ответить только одно: я не списывал. Но смысл что-то говорить, если вы все равно не захотите меня услышать? — невозмутимо объяснился Антон, не меняясь в лице и не отводя взгляда.       — Ты сейчас серьезно? — если бы Павел Алексеевич не был учителем, он бы сформулировал этот вопрос проще: «Ты охуел?».       — Да.       — Отлично, — видимо, преподаватель для себя решил, что продолжать эту беседу бесполезно. Ну, так-то именно этого Антон добивался последние десять минут. — Свободен.       Не прощаясь и вообще ничего не говоря в ответ на этот ледяной тон, Шаст подошел к своей парте, подхватил свой рюкзак и размеренным шагом, не чувствуя ни капли смущения или вины за свое поведение, вышел из кабинета и негромко закрыл за собой створку.       В коридоре было ожидаемо пусто — звонок на следующий урок прозвенел где-то к середине тирады математика, а к тому моменту, как он закончил, даже опоздуны из столовки успели разбежаться по кабинетам. Единственными заблудшими душами на весь этаж оказались трое ребят возле торцевого подоконника: Оксана сидела на окне, свесив ноги и нетерпеливо ими болтая, а Димка и Серый стояли рядом, одинаково сложив руки на груди и о чем-то переговариваясь.       — Наконец-то! — девушка, первой заметив Антона, спрыгнула на пол и хлопнула в ладоши. — Мы уже решили, что он тебя там съел! Орал так, что отсюда было слышно.       В глазах всех троих, устремленных на Шаста, читался один немой вопрос: «Ну что?».       Прикрыв глаза и приобнимая Окс за плечи, он медленно выдохнул:       — Он уверен, что я списал. И нет, я не буду ему ничего доказывать, это бесполезно, — тут же добавил парень, потому что Дима уже открыл было в возмущении рот. — Ну, это как бы неприятно, но похуй, в целом. Зато я написал на максимальный балл.       Шаст иронично приподнял уголок губы. Парень не притворялся — ему действительно было «Похуй, в целом». Эмоции начинали медленно возвращаться легкими покалываниями — как чувствительность губ после анестезии у стоматолога: вроде что-то уже ощущаешь, но это нечто такое слабое, непонятное и тонущее в окружающем холоде, что ты даже не можешь отличить, что именно только что почувствовал.       Антон сквозь свою прострацию сейчас слабо ощущал только тихое смирение и легкий солоноватый привкус разочарования. Единственный раз он решил побыть ответственным учеником — и его тут же развернули на сто восемьдесят и отправили в пешее эротическое.       «Штош».       Такую реакцию Алексеича можно было предугадать, и с объективной точки зрения Шаст понимал его: как преподаватель тот был прав в своих суждениях и наездах. Антон ведь собственноручно создал себя-троечника и, конечно, совершенно об этом не жалел, так что если ради спокойного существования и внутреннего комфорта ему придется пожертвовать плюшкой в виде олимпиады, — не вопрос, так тому и быть.       — Ну… Если захочешь, поговорим об этом позже, — повторил вздох друга Позов, задумчиво глядя ему в лицо. — Пойдем, у нас уже десять минут как лит-ра началась.       — Угу.       До кабинета литературы компания дошла молча и вошла туда так же — их пожилая учительница вообще не обращала внимания не опоздавших и просила всегда только не отвлекать от урока лишними разговорами, если кто-то заходит после звонка. Темой урока сегодня были произведения Маяковского, которого Антон любил и уважал, но, вопреки обыкновению, даже не пытался участвовать в занятии, утопая в тишине своих мыслей и эмоций. Голоса говорящих парень слышал, но не осознавал ни слова — спустя пятнадцать минут урока и звуки перестал различать, расфокусировано глядя в стол. Где-то к этому моменту он ощутил, как «анестезия» совсем ослабела, и из бесчувственной тишины стал появляться тревожный, неприятный шум, от которого хотелось сбежать.       Те вопли обиды и несправедливости, которые доносились отголосками до Антона в кабинете математики (и были засунуты им же самим куда подальше), ожидаемо не исчезли в никуда. Растворившись в душе парня полчаса назад, они распались на отдельные мельчайшие частицы эмоций — и те, не имея определенной цели, все хаотичнее и сильнее начинали бесноёбиться внутри, накрывая Антона зачатками знакомой истерики.       Шаст резко вынырнул обратно в кабинет литературы. Невнятный фоновый звук сфокусировался в мерный голос училки и тихие шепотки в отдельных концах класса, а первым, на что упал взгляд Антона в этот момент, были его руки — мелко дрожащие и едва слышно позвякивающие браслетами.       «Так. Спокойно. Надо что-то с этим делать», — попытался собраться парень, имея в виду под «этим» подступающую волну истерики.       Ему хотелось резко подняться с места и сорваться в коридор, чтобы убежать подальше от самого себя. А еще очень хотелось телепортироваться в собственную ванную — Шаст впервые пожалел, что у него с собой не было лезвия в портфеле, как у любого приличного режущегося школьника (задаваться вопросом, а почему его из-за такой мелочной ситуации вообще начало крыть, он не стал, ведь ответа на этот вопрос все равно найти бы он не смог).       Из всех его желаний в бренной физической реальности можно было выполнить только одно — подорваться с места и выйти из кабинета.       Со стороны движения Антона выглядели так, будто самый обычный ученик решил удалиться в туалет, тихо выскальзывая из-за стола и бесшумно исчезая за дверью. Оказавшись в коридоре, Шаст оглянулся по сторонам, и, не имея никакой особой цели, двинулся в конец коридора, а там, не задумываясь, нырнул в дверь уборной. Здесь, по крайней мере, к нему не прицепится какой-нибудь случайно проходящий мимо учитель.       Стараясь дышать ровнее, парень в два шага преодолел расстояние до ряда умывальников и слишком сильно дернул кран — его тут же обрызгало отразившимся от раковины мощным потоком холодной воды. Дрожащей рукой отрегулировав напор, Шаст с трудом удержался от того, чтобы засунуть под струю сразу всю голову целиком, — это точно бы его отрезвило — и стал умывать лицо полными пригоршнями ледяной воды. Это, надо сказать, немного помогло прийти в себя, но точно не успокоиться. Зато Антон вспомнил, что в его кармане лежит пачка сигарет с зажигалкой внутри — а сигареты, как известно, обладают целым рядом магических и целебных свойств: благотворно влияют на состояние нестояния нервной системы, избавляют от приступов желания убивать, стабилизируют неукротимо растущую численность населения и стимулируют пищеварительные процессы, в конце концов.       Курить прямо в здании школы было рискованной затеей, потому что даже в туалетах были понаставлены датчики дыма. Но курильщики — страшные люди: если начнется апокалипсис, они сперва подожгут сигаретку от пылающего смертоносного пожара, а потом уже начнут убегать, на ходу делая затяжки; да и вы правда думаете, что Антона сейчас смутил бы этот мигающий красным приборчик на потолке? Забравшись на подоконник, он, к тому же, обнаружил, что оно преспокойно открывается нараспашку и не ограничивается системой защиты, как в предыдущей школе.       «Заебись! И похуй, кто там что увидит», — натянув по самые глаза черный капюшон, Шаст судорожно вырвал из пачки сигарету и поджег кончик, несколько раз щелкнув кнопкой зажигалки.       Он затянулся так глубоко и сильно, что дым стал обжигать горло неприятной болью, — но сейчас именно это было Антону необходимо. Пока пальцами одной руки он сжимал фильтр, другую Шаст опустил на свое бедро, со всей силы впиваясь в то место, где еще не до конца зажили последние порезы, пытаясь ухватиться за это режущее болезненное ощущение, как за спасательную соломинку. Пусть не сразу, но это помогло — истерика стала испаряться, выходить из легких вместе с дымом и вытекать струйкой крови из открывшейся ранки на ноге.       «Надо будет обработать», — уже спокойно записал в мысленные заметки Шаст, рассматривая почти незаметное на темной штанине мокрое пятнышко. Затушив второй по счету бычок, он соскользнул с насиженного места, оставляя окно широко открытым, и двинулся обратно к умывальникам. Выбросил окурки в мусорку, бросил сверху бумажное полотенце, вымыл руки, чтобы хотя бы частично избавиться от запаха табака, и вернулся в класс за пять минут до звонка с урока.       — Только не говори, что ты в школе курил, — с подозрением спросил Дима в коридоре, смешно принюхиваясь к Антону. Вопрос был резонным, так как незаметно свалить из школы мимо охранника можно было только на перемене, попытавшись слиться с толпой малышей, у которых рано заканчивались уроки.       — Если нас до сих пор не эвакуировали по пожарной тревоге, можно сказать, что я не курил. Чисто технически, выдыхал-то я на улицу, — невозмутимо рассуждал Антон, начиная веселиться от того, как забавно Дима поджимает губы в недовольстве.       — Ты че, бессмертный? — присоединился к Позову Серега, но вместо осуждающего тона у него вышел скорее восхищенно уважительный.       — Ты за кого вообще? — не преминул возмутиться очкастый, чувствуя себя почти преданным. — Наркоманы несчастные.       — Никотин не наркотик! — тут же возразил Серый уверенным тоном.       — Чисто технически он классифицируется как наркотическое вещество, хоть и легальное, — справедливости ради заметил Шаст.       — Ты за кого вообще? — повторил Серый вопрос Позова, в шутку ударяя друга в плечо.       — За свободу, равенство и братство! — торжественным тоном отрапортовал Антон, важно поднимая указательный палец.       Оба друга, глядя на этого клоуна, негромко прыснули, забывая, о чем вообще спорили.       Из уроков на сегодня у ребят остались только «лайтовые»: история, география и классный час.       На истории Антон самозабвенно слушал преподавателя, который умел рассказывать интересно абсолютно любую тему: от образования Спарты до конфликтов в Югославии. А самое забавное, что из этих рассказов Антон обычно не запоминал практически ничего: если бы учитель решил повторить прошлый урок слово в слово на следующий же день, он бы снова слушал, разинув рот. Владимир Александрович, их историк, как-то раз сказал об Антоне одну вещь, которая описывала все его отношения с историей: «Ты запоминаешь пыль». И это было правдой — Тоша мог дословно пересказать устройство и архитектуру средневековых замков, перечислить обычаи древних греков, поведать с десяток интересных фактов биографий каждого правителя Руси, — но у него в голове, хоть убей, не укладывалась какая-то общая система понимания того, что происходило в мире, отдельные причинно-следственные связи отказывались укладываться в нечто цельное. Это было странно, ведь обычно Антон был хорош в системном мышлении, однако уже к седьмому классу он просто смирился, что его мозгом история не усваивается от природы, как у некоторых людей — лактоза или глютен.       Это не мешало ему продолжать интересоваться предметом, даже наоборот: это же прекрасно, что одну и ту же тему можно с одинаковым интересом изучать несколько раз, как в первый. Так что с урока Шаст вышел в приподнятом настроении, уже забыв, о чем там вообще переживал пару часов назад.       География тоже пролетела незаметно и спокойно. Их пожилая учительница, которая до сих пор не пользовалась даже кнопочным телефоном, умудрялась абсолютно любую тему — даже движения воздушных масс над Тихим океаном — сводить к рассуждению о том, почему «Раньше было лучше!». Часть класса ее из-за этого открыто не любила, но Шаст всегда только забавлялся ее монологами — во-первых, у Лидии Романовны была очень живая речь, пестрящая прикольными фразочками; а во-вторых, Антон иногда искренне восхищался тем, какие логические и ассоциативные цепочки проводит эта женщина, чтобы прийти к своему неизменному выводу к концу урока. Вот кому надо в политики идти! Или в стендаперы.       — Надо же, какие люди! — встретил парней знакомый голос в дверях родного кабинета, куда они пришли на последний урок, — И где же мы были сегодня вместо химии?       — Да мы это… — сразу замялся Серый, опуская взгляд в угол класса.       — Проспали, — невозмутимо закончил Антон за друга.       — Все трое? — выгнув бровь, иронично подметил Арсений Сергеевич.       — Да у нас совместная подписка на одного домового, так что он будильники отключает сразу всем, — Антон дернул уголком губы, пытаясь сдержать улыбку, когда проговорил это совершенно спокойным тоном. — Новый тариф, скидки дает, все такое.       Арсений Сергеевич, глядя в эти светящиеся смешинкой глаза, не сдержался и рассмеялся вслух, в уже привычном жесте протягивая руку, чтобы взлохматить кудрявые после умываний патлы Шаста. Матвиенко и Позов, хоть и привыкли к таким шуточкам, присоединились к учителю и захихикали, буквально вынуждая Шаста заразиться этим громким весельем.       — Будьте любезны поменять в настройках расписание утренних пакостей вашего домашнего ассистента, чтобы прогуливать первые уроки в какие-нибудь другие дни, ладно? — отсмеявшись, Арсений все же попытался пожурить ребят, не переставая улыбаться, а потом махнул на это рукой и отпустил их по своим местам.       — Бля, общая подписка на домового, Шаст. Только ты можешь на полном серьезе такое выдать! — все еще пофыркивал Серый, приземляясь на стул третьей парты. — А че не леший попутал в рамках акции «три по цене одного»?       — Дык он же за нос водит, значит мошенник, — продолжал в своем репертуаре Антон, — ненадежный сервис, смекаешь?       Серый на это только поднял брови и покачал головой, без слов давая понять, что считает Шаста придурком. Но прикольным придурком.       Весь классный час ребята трепались с Арсением Сергеевичем обо всем и ни о чем — жаловались на преподавателей, хвастались оценками, каким-то неведомым образом пришли к спору на тему «черный чай или зеленый», — в котором путем массового голосования победил вообще кофе, а потом дружно вздыхали, что учителя озверели с этими разговорами об экзаменах. Продуктивно провели время, в общем.       — Кстати об экзаменах, — класс недовольно затих, ожидая новой порции душнильства, — с октября начнутся дополнительные занятия по профильным предметам, которые вы выбрали, поэтому постарайтесь к концу месяца все же определиться, куда ходить-то. И не надо, как некоторые делают, хвататься сразу за десять предметов, чтобы потом было, из чего выбирать, — такими темпами вы уже к зиме решите, что профессия дворника тоже важна, потому что перегорите и устанете.       «А как же это его «все профессии важны»?»       — В общем, попытайтесь не закопать себя в нагрузках, я к этому веду, — закончил свою поучительную тираду Арсений. — Кстати говоря, там уже прошли олимпиады по трем предметам, насколько я знаю. Кто-нибудь участвовал?       «Ну нормально же общались», — протянул про себя Шаст, мысленно закатывая глаза.       Последние десять минут до звонка все участвующие в этой самодеятельности (в основном Алина и ее подруга, ладно) громко обсуждали прошедшие и предстоящие этапы, не обращая особого внимания ни на Арсения Сергеевича, ни на остальных ребят класса. Дима, сперва отмахиваясь от вопросов, постепенно втянулся в кружок обсуждения олимпиады по биологии, которая должна была пройти на следующей неделе; Серый просто зависал в телефоне, не разделяя энтузиазма друга; а Шаст меланхолично взирал на воцарившуюся суету, иногда со скепсисом комментируя про себя какие-то особенно идиотские высказывания некоторых личностей.       Наконец, прозвенел долгожданный звонок, и класс, не прекращая завязавшихся бесед, стал медленно расползаться по аудитории с общей тенденцией постепенного движения в сторону выхода. Антон, неторопливо собирая и без того собранный рюкзак, вместе с Димой ждал, пока Серый закончит раунд в своей телефонной игрушке. У него, в целом, было довольно неплохое настроение, пока от учительского стола не донесся негромкий вопрос:       — Тош, ты чего? Из-за результатов расстроился?       И ладно бы, если б химик спросил это просто сочувствующим тоном, например. Или чисто из вежливости. Но нет же: интонация Арсения была больше похожа на разговор родителя с трехлетним ребенком, а когда Антон перевел глаза на учителя, он увидел в них теплую, ласковую, почти умиленную… насмешку. Беззлобную, несомненно — как если бы мужчина просил малыша не расстраиваться, что его принесенный снежок растаял в квартире. Учитель, вероятно, пытался его подбодрить, хоть как-то выразить поддержку, но Антон, глядя в эти глаза, только разочарованно хмыкнул про себя — в них он видел только прямой посыл «Я тоже считаю, что ты неспособен написать хорошо и твой плохой результат был ожидаемым». Не то чтобы эта логика Арсения Сергеевича не имела смысла — просто, как Антон уже выяснил, от некоторых людей ему иногда хотелось получить тот уровень понимания, которым обладают либо экстрасенсы, либо очень опытные психологи.       «Да не, что вы, как можно расстроиться из-за того, чего нет?»       «Хм, возможно, я слегка раздосадован такой офигительной верой в мои способности?       «Арсений Сергеевич, интересно, а вот если бы я у вас олимпиаду на максимум написал, вы бы так же отреагировали?»       Вложив в один сложно читаемый взгляд все свои неозвученные ответные вопросы, вслух Антон произнес только короткое и отстраненное «Нет».       — А если честно? — Арс улыбнулся еще шире, еще ласковее — и Антон решил, что он сейчас не имеет никакого желания играть в эту моральную поддержку для тупых и обездоленных.       — Нет, — с легким нажимом отрезал он снова и развернулся к выходу из кабинета, не дожидаясь продолжения спектакля. — До свидания.       Оказавшись в коридоре, Шаст прислонился к ближайшему окну, дожидаясь ребят, и не услышал короткого диалога, который происходил в этот момент за закрытой дверью кабинета.       Несколько секунд после того как Шаст выскользнул из класса, Дима напряженно молчал, прикусив губу: он метался между желанием с криками броситься на защиту друга в глазах учителя и долгом хорошего товарища, который уважает решения Антона и не вмешивается в них. Склониться к одному из этих вариантов парня вынудил сам учитель, который, проводив Шаста взглядом до двери, повернулся к Диме и тихо спросил:       — А зачем он вообще пошел участвовать?       Этот вопрос не был претензией или осуждением — классный руководитель искренне интересовался мотивами своего ученика, видя, что тот расстроился.       Выдохнув и нахмурившись, Дима уставился мужчине прямо в глаза, пытаясь донести серьезность и важность того, что собирался сказать:       — Арсений Сергеевич, — вкрадчиво, но уверенно начал Поз, — вы ведь его совсем не знаете. — Он с нажимом выделил это, ощущая острую несправедливость за такое отношение к Антону — тем более, что для самого Шаста этот Арсений стал кем-то не абы кем. Это, вообще-то, не хухры-мухры, так что раз умудрились подмазаться — будьте любезны теперь нести ответственность.       Мужчина, глядя в лицо ученика, навострил уши и сам посерьезнел — свой вопрос, честно говоря, он задавал риторически и уж точно не ожидал, что парень отреагирует так… Осуждающе?       — Шаст пиздец насколько умный, — медленно выговорил Позов, отделяя каждое слово и специально вставляя мат, чтобы подчеркнуть свою мысль, — и вы не правы, если считаете его заведомо неспособным написать несчастную олимпиаду.       Арсений некоторое время молча смотрел в ответ, очевидно ожидая какого-то продолжения, — но на этой тираде, произнесенной угрожающим тоном, мысль Поза закончилась. Не до конца понимая, как ему стоит отреагировать на такое (неожиданное ли, безосновательное?) заявление, Арсений, наконец, неуверенно поинтересовался:       — Раз он такой умный, чего же тогда троечник? И олимпиаду не написал, если может?       «Так вы не в курсе, что ли? — удивленно осознал Дима. Он-то думал, что поскольку Арсений дружит с математиком, то априори должен быть осведомлен о ситуации результатов своего класса. — Это, конечно, меняет дело, но не сильно».       — А вот это вы у Павла Алексеевича своего спросите, — хмуро ответил он вслух, качая головой, — отвечать на первый вопрос было не в его компетенции. — Мы пойдем, — сразу же добавил он, понимая, что и так наговорил лишнего, и, не обращая внимания на невнятные протесты увлеченного игрой Сереги, потащил того за капюшон к выходу из кабинета.       — Ну идите, — рассеяно кивнул Арс, пытаясь понять, что это вообще было. С одной стороны Дима выглядел так, будто отчаянно пытался растолковать сакральную истину, которую Арсений по глупости своей не понимает; к тому же он и сам догадывался, что Шастун — та еще загадка человечества. С другой — он лично проверял самостоятельные Антона по своему предмету, ставя тройку только с закрытыми глазами, и слышал, как о нем отзывались другие учителя: никак, если обобщить; так, тихий лоботряс, ничего не знает, но выкручивается. И что значило это «У Павла своего спросите»? Что этот тиран успел наговорить его ребятам?       Как бы то ни было, сегодня они все равно собирались встретиться с Пашей, придерживаясь своей давней традиции пятничных посиделок, так что размышления об этом пацаненке можно оставить как минимум до встречи. Сейчас Арс все равно не понимал примерно нихрена, а еще полдня предстоящей работы сами себя не поработают.       — Мы его такими темпами не дождались бы, — покачал головой Дима, подтаскивая Серого к подоконнику Шаста и тонко намекая хвостатому толчком локтя в бок, чтобы тот молчал о маленькой выходке Поза в кабинете математики. — Потопали?       Серый, наконец оторвавшись от гаджета, засунул его в карман и кивнул, отвечая сразу и на вопрос Димы, и на его немую просьбу.       — Ага. Ребят, сорри, что не предупредил заранее, но я сегодня договорился с Сонькой встретиться, — Шаст виновато пожал плечами, пристраиваясь сбоку от друзей. — День какой-то дурацкий, запарился и забыл сказать, — оправдался зачем-то Шаст, размыто подразумевая их утреннюю суету и ситуацию с олимпиадой.       — Да не парься, бывает, — хлопнул его по плечу Матвиенко. — Хотя жаль, пятница же.       — Созвонимся? — тут же предложил Тоша, чувствуя укол вины.       Шаст не стал уточнять, что «договорился о встрече» он буквально только что — за те пять минут, что провел в коридоре в одиночестве; а если быть совсем точным — отправил Соне короткое сообщение «Ты в универе?» и, получив положительный ответ, поставил перед фактом, что завалится «в гости» в ближайшие полчаса.       Почему Шаст так внезапно решил отвинтить от их посиделок и сбежать к Соне? Он и сам задался этим вопросом, пока троица шла к их площадке. Пять минут задумчивой саморефлексии привели парня к не слишком логичному, но вроде как искреннему ответу: ему было… весьма некомфортно ощущать, что оба друга переживают за него больше, чем он сам; эти чужие эмоции, направленные, собственно, на него самого, ощущались почти физическим давлением, повисая тяжестью даже в воздухе, и Антон не знал, что с ними делать и куда девать, а потому хотел решить проблему своим любимым способом: попросту сбежать. Заставить же друзей не чувствовать ничего по поводу дурацкой (зачем он вообще туда поперся?!) олимпиады Шаст не мог — хотя бы потому, что те имеют полное право переживать за него.       Соня же была из тех людей, которые выражают сопереживание не столько эмоцией, сколько действиями: она либо берет и помогает решать проблему, либо просто переводит тему, чтобы отвлечь человека и избавить обоих от необходимости что-то делать с этими непонятными чувствами, что они испытывают.       Иногда могло показаться, что девушке просто плевать на чужие невзгоды, ведь сочувственно-траурной мины в ответ на душевные излияния от нее не дождешься: хоть в слезах ты перед ней захлебывайся — эта мадам спокойно подаст салфеточку и продолжит молча курить; но Антон-то понимал, что за таким «похуизмом» стоит банальное неумение выразить свои чувства иным способом (еще бы он не понимал). Сейчас именно такая похуизмотерапия была для него тем, что доктор прописал.       Попрощавшись с друзьями на выходе с площадки, Антон выковырял из кейса наушники и двинулся в сторону университета, беззаботно подпевая на английском легкой попсовой музыке и невесомо улыбаясь подступившему чувству какой-то свободы, что ли. От дня в школе, который наконец закончился, от эмоций, которые он устал испытывать, от друзей.       Прохладный ветер бодрил, а проступающие тут и там мазки осени вызывали необъяснимое предвкушение чего-то непонятного, но обязательно хорошего. Может, октябрьских дождей и спокойствия; может — особенной меланхоличной романтики, которую можно поймать только осенью; а может, долгих прогулок среди красивых в своей мрачности парков, где хочется бродить призрачной тенью и чувствовать себя героем безымянного романа.       К университету Антон добрался медленнее обычного и нашел свою родную рыжую макушку недалеко от входа — с сигаретой в зубах и сосредоточенным взглядом в экран. Улыбнувшись тому, как забавно выглядела в этот момент Соня, напрочь забывшая, что время от времени не мешало бы затягиваться, Шаст подобрался к подруге со спины и мягко положил подбородок ей на плечо, одновременно с этим вынимая из зубов той почти истлевший окурок. От неожиданности девушка чуть дернулась, а потом с улыбкой повернула голову к довольной моське и чмокнула ее в висок.       — Над чем зависла? — тихо спросил Антон, одной рукой обнимая рыжую поперек живота, а другой поднося фильтр ко рту.       — У нас с группой тут консилиум, — девушка вздохнула, снова опуская голову к экрану, — пытаемся понять, что имел в виду препод под своей загадочной формулировкой домашнего задания.       — И как продвигается расшифровка?       — Ну… это надолго, — только и ответила Соня, глядя, как в общем чате каждую секунду появляются новые сообщения. — Ой все, хуй с ними, пусть сами срутся, — мило фыркнув, она заблокировала экран и вырвала у Антона свою сигарету, чтобы в последний раз затянуться чуть ли не чистым фильтром.       — Боже, говнище-то какое, — тут же закашлялась она, морщась от противного привкуса дыма и отшвыривая бычок в сторону мусорки. — Все, рассказывай давай, я вся внимание.       Вывернувшись из объятий Шаста, она развернулась к нему лицом и ухмыльнулась.       — Ты ж мое солнце проницательное, — фыркнул Тоша, доставая электронку: в толпе курящих перед универом студентов руки сами тянули в рот хоть что-то никотиносодержащее, — а просто так я не могу прийти поболтать?       Соня вместо ответа красноречиво закатила глаза.       — Да короче… Я, значит, первый раз в жизни решил проявить свое неуемное рвение к учебе, — иронично начал Шаст, — и самоотверженно бросился на защиту чести школы. Добровольно вызвался писать олимпиаду по математике, представляешь?       — М-м, — в тон иронии Антона, Соня поджала губы в нарочито преувеличенном уважении.       — А теперь угадай с трех раз: как именно мои героические порывы обломали эти горгоны?       — Не дали написать, что ль? — даже не изображая сочувствия, девушка предположила это таким тоном, будто выбирала ответ в викторине.       — Мимо. Добавь, эм-м, щепотку абсурдности и приправь парой ярлыков стереотипного мышления, — изогнув руку на манер французских шеф-поваров, Антон с видом искушенного гурмана повел носом, будто подбирая последние специи для своего кулинарного шедевра.       — Хм… А, бля, не поверили типа, что это ты писал? Скатал и бла-бла-бла?       — О, беллиссимо! — с чувством спародировал Шаст ломаный итальянский акцент.       — М-да, трэш. Я так понимаю, никого не смущает, что матан, эм, невозможно списать? — риторически поинтересовалась подруга.       — Не, вообще похую, — Антон махнул рукой. — Мне в целом тоже, но надо же пожаловаться маме, — он улыбнулся, подставляя щеку под нежное почесывание Сониными коготками и зажмуриваясь от удовольствия.       — Ты ж моя зая, — умиленно проворковала девушка, расплываясь в улыбке. — Они просто тупые, забей на этих придурков и пусть сами свои олимпиады пишут. М-м, кстати, раз такое дело, у меня тут есть одно предложение, от которого ты не сможешь отказаться.       Лениво приоткрыв глаз, Шаст с усмешкой промурчал:       — В прошлый раз после этих слов я оказался на столе танцующим «блядь-степ», а потом сосался с беглым зэком, знаешь…       Соня художественно закатила глаза и фыркнула:       — Можешь даже не пытаться мне напиздеть, что тебе это не понравилось.       — Ну… я этого всего помню, поэтому, так уж и быть, пиздеть не буду. Так что за предложение?       — У тебя есть уникальная возможность продемонстрировать свои безграничные математические таланты! — начала Соня голосом зазывалы на городской ярмарке.       — То есть «Тошенька, помоги, пожалуйста, решить блядский вышмат?» — тут же вставил Антон синхронный перевод на человеческий. Девушка, только вошедшая в роль, поджала губы и смерила Шаста тяжелым взглядом из серии «М-да, никакой в тебе романтики, чудовище». Посчитав, что этим она высказалась достаточно, Соня вздохнула и обреченно согласилась.       — Помоги, пожалуйста, решить блядский вышмат.       — Окей, — просто ответил Шаст, даже обрадованный просьбой. Не зря же он тащится от работы преподавателем: нравится ему объяснять материал и помогать людям. И нет, дело совсем не том, что можно злорадненько хорохориться своими знаниями в течение полутора часов, конечно нет.       В университете сегодня случился какой-то аншлаг: вопреки законам пятницы, коридоры и холлы кишели студентами, как муравейник в день муравьиного первомая — даже в те дни, когда Студенческий Совет устраивал какие-то массовые мероприятия, такого столпотворения и активности Шастун никогда не замечал. Во всей длинной батарее из диванов и столов, куда уверенно направились друзья, не нашлось ни одного свободного диванчика — не то что блока. Но Соня, высмотрев сидение, на котором умостилась только одна девушка с ноутбуком, вежливо попросила пропустить их на свободное место к окну и стала выуживать из сумки тетрадку, ноутбук и аж две затерявшиеся на дне ручки, — если учесть, что на парах никто от руки не писал почти никогда, это можно было считать достижением.       — А что сегодня за дурдом случился? — недоуменно вращая головой со своего места, Антон пытался обнаружить в руках людей какие-нибудь рекламные листовки на день открытых дверей или признаки местного праздника.       — Пятница семнадцатое, — неопределенно пожала плечами Соня. — Сама не знаю, если честно. Хотя, по идее, позавчера уже все группы вышли на учебу, так что это, наверное, фирменный синдром «первого сентября».       — Типа «Ну в этом году я точно начну ходить на все пары и вообще получу нобелевку»? — на всякий случай уточнил Антон, находя такое объяснение вполне логичным.       — Пф, ага. Не парься, это весьма кратковременное помешательство, — Соня, включив ноутбук, стала рыскать в бесконечных вкладках браузера в поисках нужных заданий. — О, нашел!       — Ну и чего вам там такого страшного задали на этот раз? — не удержался от иронии Антон, прекрасно зная, что Соня и математика — вещи трудносовместимые.       — Вот это, — вместо каких-либо объяснений девушка обреченно повернула экран так, чтобы Шасту тоже было видно. Парень, вскользь пробежавшись глазами по заданиям, поднял бровь:       — Солнце мое, тебя не смущает, что это матстат? Или ты тонко намекаешь, что и здесь помочь надо?       — А, стоп, — снова склонившись над экраном, девушка пролистала вниз задания. — Да бля… нахера вообще психологам столько математики на третьем курсе? — новая вкладка, уже с другими заданиями, была найдена под громкое ворчание подруги. — Кстати, вообще-то да, если бы ты был так любезен объяснить потом и вот ту херню, было бы тоже здорово.       Антон только безнадежно закатил глаза — что взять с человека, который может сказать о теме заданий только содержательное «вот та херня».       — А, ну понял, в целом, — задумчиво резюмировал Шаст, пролистывая до конца документ с уравнениями, — не все так плохо, а если плохо — похуй, — пробормотал он уже себе под нос, заранее представляя, как он будет пытаться объяснить этой женщине диффуры.       — Ты в этом шаришь ведь? — с надеждой в голосе уточнила Соня, заглядывая в его лицо щенячьими глазками.       — Ну, конкретно это решить могу. Вы же психологи, в конце концов, тут довольно базовые задачки, — не то чтобы Антон на отлично знал курс высшей математики, но, когда в начале прошлого года Соня попросила его однажды помочь разобраться с заданием, он, как обычно, «увлекся» — и незаметно для самого себя оказался принят на должность личного Сониного репетитора.       — Знаешь, ты говоришь прям как наш препод. «Вы же психологи», — карикатурно передразнила она то ли Шаста, то ли преподавателя. — Как будто мы просто безнадежны и автоматически беспросветно тупы.       — А, то есть он должен был вам с порога дать что-то вроде… функционального анализа? — саркастично хмыкнул Антон. — И вы бы, конечно счастливо, бросились его учить.       — Ой, да блин, — Соня состроила кислую мину, принимая поражение. — Но это все равно не повод говорить, что мы тупые, даже если это так. Абидна, знаешь.       — Умные, умные, — заверил ее Шаст, легко поглаживая по голове. — Скажи лучше, умница, какие конкретно номера тебе непонятны?       — Номера? Номера все понятны, — спокойно ответила девушка, — а вот задания под этими номерами…       — А если серьезно? — снова изогнул бровь Антон.       По выражению лица Сони стало ясно — в университете они будут сидеть до того момента, пока их не выгонит взашей охранник. Медленно выдохнув, Антон решил начать с логичного вопроса, спокойно принимая этот факт.       — Что такое дифференциал?       — Это… типа производной, что-то около того.       А нет, перед охранником придется вежливо извиниться и попросить закрыть их тут до самого утра.       Смиренно вздохнув, Антон придвинул к себе почти пустую тетрадку А4 и спокойно начал объяснять вступление к вступлению к вступлению к теме заданий — где-то с определения производной.       Когда ребята героически добрались почти до начала непосредственно темы, громкий скрежет шестеренок в голове Сони, который Шаст отчетливо слышал, перебил вежливый вопрос со стороны прохода:       — Извините пожалуйста, я могу здесь сесть?       «Да ну нахуй. У меня слуховые галлюцинации на фоне передоза дифференцина?»       Медленно подняв голову, Антон повернулся в ту сторону, откуда донесся подозрительно знакомый голос. И с чувством легкого сдвига реальности стал наблюдать, как на край диванчика напротив чинно усаживается… кто-то очень похожий на Арсения Сергеевича. С такими же темными волосами, теми же строго очерченными формами лица, и в узнаваемой Шастом темно-синей рубашке, которую он видел в школе буквально пару часов назад. В руке он держал высокий стаканчик с кофе, а под мышкой сжимал черный прямоугольный портфель.       Мужчина, очевидно, подошел с той стороны коридора, которая находится за спиной Сони и Антона, и просто физически не смог заметить их за высокими перегородками между блоками. Поставив кофе на стол перед собой, Арсений стал методично расстегивать свою сумку, но вдруг, будто почувствовав на себе пристальный взгляд, поднял глаза именно в тот угол, где примостились друзья.       Выражение его лица из задумчиво-отстраненного медленно перетекло в недоверчивый прищур, а после темные брови мужчины резко взлетели вверх в удивлении:       — Шастун?       «Это кто из нас сейчас должен удивляться?» — возмутился мысленно Шаст на этот недоуменный тон.       — Арсений Сергеевич, — кивнул он в ответ, соглашаясь, что из всех присутствующих он в наибольшей степени Шастун, — что вы тут делаете?       Интересующий обоих вопрос Антон поспешно выпалил первым, чтобы заглушить несдержанное фырканье Сони сбоку от его плеча.       «Мать, веди себя прилично!» — Шаст несильно пнул подругу ботинком под столом, призывая хотя бы не заржать вслух.       — Работаю, — как-то заторможенно ответил Арсений, все еще пребывая в состоянии обработки полученной информации. — В смысле, временно работаю, потому что возникла проблема с одним преподавателем и меня очень попросили заменить его до октября.       Если бы не зависшее выражение лица химика, Антон бы решил, что тот оправдывается, — но Сергеич просто выдавал ответ на вопрос, не слишком над ним заморачиваясь. Наконец, будто смутившись собственной задумчивости, Арсений справедливо поинтересовался:       — А ты?       — Зашел к подруге на чай вот, — с легкой иронией ответил Шаст, сильнее пиная ногу девушки, — ему не нужно было оборачиваться в ее сторону, чтобы понять, что та с трудом сдерживает распирающее хихиканье.       — А?..       — Через окно зашел, — тут же перебил Тоша, догадываясь и о содержании следующего вопроса, и взглядом прося не сдавать зайцев с корабля.       Арсений, услышав очевидный намек, послушно выбрал функцию «не задавать лишних вопросов», за что Антон был ему молча благодарен. После их натянутого прощания в кабинете желания разговаривать парень не испытывал, и учитель, кивнув будто одними глазами, снова обратил внимание на кожаный портфель. Оттуда он достал компактный серебристый ноутбук с логотипом, который вызывал некоторые вопросы к зарплатам современных преподавателей, раскрыл тот перед собой и склонился над экраном.       Химик вроде как не обращал внимания на Антона, но само присутствие Арсения Сергеевича будто сковывало связки Антону; казалось, что, если он скажет что-то Соне, его голос обязательно прозвучит слишком громко, слова — неестественно, фразы — глупо.       Девушка, толкая Антона в плечо, кинула выразительный взгляд в сторону мужчины и мимикой постаралась передать смешанную гамму эмоций, из которой Шаст смог разобрать только молчаливое «Я не особо поняла, чего ты так замер, но ладно, я тоже помолчу до получения дальнейших инструкций». То есть так Шастун перевел три красноречиво сменившихся друг за другом выражения «Че?», «Эм, ладно» и «А дальше че?».       Выпрямившись и вытянув шею, Антон, на сколько хватало обзора, осмотрел ряд диванов вокруг них — и, к своему разочарованию, не обнаружил среди виднеющихся макушек ни одного свободного места.       Склонившись к уху девушки, Антон на грани слышимости прошелестел:       — Там все занято, блин. Так что познакомься, мам, Арсений Французович собственной персоной, — Антон чуть фыркнул, а Соня все же захихикала. — А я говорил, что его только ловить и фоткать!       Тут Соня, видимо представив, как Шаст гоняется за Арсением по всему универу с фоторужьем наперевес и маниакальной улыбкой через все лицо, откровенно рассмеялась, утыкаясь носом куда-то за Антоново плечо.       — Я… Я придумал шутку, — задыхаясь от смеха, девушка едва слышно выговорила это ему в толстовку. А потом, так и не сумев выдавить слов самой шутки, резко нырнула обратно за его спину, сгибаясь в новом приступе смеха.       «Мать года просто», — Антон попытался закатить глаза, но из-за прищуренных от сдерживаемого хохота глаз это получилось сделать только мысленно.       Спешно глянув в сторону Арсения, Антон столкнулся с таким же коротким подглядыванием — и в тот момент, когда их траектории столкновения пересеклись, Шаст почувствовал, как возникшая от этого смешинка вспыхнула спичкой в до пределов сжатом внутри хохоте. Раздался взрыв, по звуку больше напоминающий громкий треск технических помех, и Антон, смиряясь с тем, что выглядит как последний укуренный идиот, повалился корпусом поперек почти лежащей за его спиной Сони и стал содрогаться в приступе беззвучной истерики.       Это было то самое состояние, когда ничего действительно смешного не произошло, но ты не можешь избавиться от щекочущего все легкие идиотского ржача. Потом ты представляешь, как это должно выглядеть со стороны — и тебе становится еще смешнее. И лишь после этого ты осознаешь наконец всю неловкость ситуации и окончательно сползаешь на пол в истерике. В такие моменты главное ни в коем случае не говорить «Так, все, хватит», потому что иначе вы рискуете попасть в бесконечный замкнутый цикл: снова и снова умирать от асфиксии, а потом продолжать смеяться, ведь смех продлевает жизнь, и вы становитесь технически бессмертным.       То Соня, то Шаст, по очереди пытались что-то сказать друг другу, но каждый раз не могли закончить предложение от нехватки воздуха и снова безвольно падали лицом в диван.       В конце концов, Антон почувствовал, что весь запас смехотворящего газа из него улетучился, оставляя после себя только непривычную пустоту в легких и боль в мышцах живота. Опираясь на руки, он неуклюже слез с подруги, снова выныривая над поверхностью стола. Стыда перед Арсением он уже не чувствовал, ведь неловкость от разговора в школе успела испариться, а за поведение клоуна Шаст вообще никакого неудобства не испытывал, считая, что если кому-то это не нравится, то это определенно не его, Антона, проблемы.       Глаза Шаста, движимые каким-то любопытством, все же снова нашли Арсения. Тот, уткнувшись лицом в экран, легко улыбался. Возможно, какому-то сообщению; а может, тихо угарал над двумя тюленями напротив. Веселье, знаете ли, заразительно.       Возле стаканчика с кофе за эти несколько минут успел появиться белый кейс от наушников, и, приглядевшись повнимательнее, Антон понял, что из-под темных коротких вихров виднеются и сами пластиковые капельки.       — Арсений Сергеевич! — тихо, на пробу, окликнул учителя Шаст. Когда тот не дернул ни одной мышцей лица в ответ, Антон позвал его громче и снова не получил никакой реакции.       «Арсений Сергеич, иногда я вас просто обожаю!» — тут же обрадовался Антон, оборачиваясь к уже мирно лежащей Соне и толкая ту в плечо.       — Рота, подъем, у нас еще две страницы уравнений!       — Ох-х, — со вздохом, который не ожидаешь услышать от кого-то младше восьмидесяти, рыжая макушка вылезла на свет божий. Под ней обнаружилось розовое от недавнего смеха лицо, и Шастун, умилившись, чмокнул подругу в нос.       — Давай, быстрей начнем — быстрей курить пойдем, — Антон скосился на Арса еще раз, но тот что-то сосредоточенно печатал в своем гаджете и ухом не вел.       — А ты умеешь мотивировать.       — Так, ладно, сделай пока вид, что теорию поняла, и давай по ходу разбираться, — перевернув исписанный лист, Шастун сунул Соне тетрадь и стал наблюдать за тем, как она переписывает первый номер.       За следующие сорок минут они продвинулись ровно на половину домашки, а потом Соня, с громким воем падая на сложенные перед собой руки, наотрез отказалась воспринимать еще хоть букву об этих диффурах. Шаст, у которого самого язык болел объяснять по десятому кругу одно и то же, понимающе вздохнул и притянул к себе тетрадь. Даже не пытаясь сделать вид, что ему за это хоть сколько-нибудь стыдно, Антон за пятнадцать минут дорешал все остальное, справедливо рассудив, что объяснять преподавателю разницу в почерке Соня будет как-нибудь сама. Та, с благодарностью и усталостью глядя на бегающую по строчкам руку Антона, согласилась с этим своим молчанием.       — Фсе! — с размаху влепив в конце последнего ответа жирную точку, Шаст откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Знаешь, мне пять часов работы так мозги не ебали, как ты.       — Знаю, — просто согласилась Соня без капли вины в голосе, — но не пизди, что ты сам не хотел что-нибудь порешать.       Шаст, который в этот момент устало потирал лицо ладонями, взглянул на подругу сквозь пальцы, умудряясь одним глазом посмотреть на нее так, что даже бездушный стол почувствовал себя полным идиотом.       — Порешать. А не объяснять все, что я объяснял тебе в прошлом году, с полного нуля.       — Не бухти, заюш. С меня электронка, — отмахнулась девушка, прекрасно понимая, что подросток ворчит скорее для проформы.       — Вам препод хоть что-нибудь на лекциях рассказывает вообще? — устало поинтересовался Антон, заранее предполагая ответ.       — Пф, мы же психологи, помнишь? Он такой: смотрите, сперва мы складываем два и два, получаем четыре. Ясно? Отлично. А теперь вот это сюда, это вот так и записываем вот эдак, — Соня чиркала рукой по воображаемой доске, карикатурно высунув язык, — и ответ готов! Понятно? Что вам непонятно? Ладно, давайте еще раз. И по той же схеме! Так что мы смирились.       — М-да уж. Бесят такие. Чего вообще преподавать идут? — риторически спросил Антон, растекаясь лужицей по сиденью и приваливаясь к Сониному боку. — Математика ведь такая… красивая, — вздохнул Шаст со смесью восхищения и грусти. — Как по мне, самая главная задача учителя — показать студентам именно это.       — Только ты можешь назвать это, — девушка презрительно ткнула пальцем в закрытую тетрадь, — «красивым».       — Ты реально не понимаешь, — спокойно возразил Шаст, не столько пытаясь поспорить, сколько просто объясняя свою мысль, — это же самое чистое искусство. Она описывает все, что есть вокруг, но сама принадлежит другому измерению… абсолютной абстракции упорядоченного… космоса. «Улыбка без кота». Так Кэролл сказал в сказке про Алису, — тут же пояснил Антон. — И это, наверное, самое гениальное и точное определение математики, которое я видел. Ее вообще невозможно осознать человеческим мозгом, это что-то совершенно другого уровня. Она красивая, честно. И самый лучший преподаватель — тот, который это понимает. Вообще который видит эту красоту в своем предмете, неважно, в каком именно. Такой научит не столько самому предмету, сколько, знаешь, научит относиться к нему с каким-то возвышенным уважением, что ли. Математику, например, априори невозможно выучить — ее можно только понять. Чуйствовать, как говорила одна моя учительница в младшей школе.       Антон тепло улыбнулся, расфокусированным взглядом гипнотизируя столешницу.       — Я… могу понять, что ты имеешь в виду, на самом деле, — Соня, внимательно слушая Шастуна, и сама задумалась, — не про математику, а про таких вот учителей.       — Мгм, — Антон, удовлетворенный тем, что его мысль услышали, улыбнулся внутри, — знаешь, этот математик наш новый даже близок к такому. Отчасти.       — Это который на тебя наехал из-за олимпиады? — фыркнула Соня.       — Да бля… чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что он поэтому и наехал. Типа, мне обидно, окей, и к моим словам вообще-то можно было прислушаться. Но в целом — я его даже уважаю как-то за такую искреннюю принципиальность.       — Если ты не хочешь, чтобы я начала шутить про Стокгольмский синдром, ты должен прямо сейчас вытащить меня на улицу покурить.       — Если ты не хочешь, чтобы я начал душнить про неуместность здесь шуток про Стокгольмский синдром, ты сейчас поднимешь свою жопку и вытащишься сама, — отфыркнулся в ответ Шастун, внезапно впиваясь зубами в плечо девушки.       — Ах ты ж! — тут же зашипела она, пытаясь вырваться из хватки. — Фу, крыса кусючая!       — Ты уж определись, а то я у тебя целый зоопарк в одном лице, — Антон с невозмутимым лицом оторвался от ее плеча и улыбнулся, как довольный кот. — Смотри зато ты как взбодрилась!       — Бля, можно тебя кто-нибудь за жопу покусает, — негромко ругаясь, девушка стала выбираться из-за стола, небрежно закинув в сумку вещи со стола.       — Меня это должно было напугать или поощрить? — почти серьезно поинтересовался Антон, протискиваясь на полусогнутых ногах между диваном и столешницей.       Арсений, который все еще сидел на своем месте за ноутбуком, заметил движение и поднял на них глаза, чуть кивая в знак прощания.       Проходя мимо учителя, Антон невесомо коснулся пальцами его плеча, так же безмолвно прощаясь в ответ.       К тому моменту, как ребята добрались до выхода из корпуса, их шутки потеряли всякие намеки на приличие, скатившись куда-то к теме БДСМ. Что, однако, творят с приличными людьми четыре часа математики…

***

      С тихим стуком наушники выкатились из ладони на стол. Арсений выдернул их сразу же, как убедился, что эта парочка скрылась за поворотом. Мужчина, все еще ощущая фантомное прикосновение пальцев к своему плечу, бесшумно выдохнул, закрывая глаза.       Сейчас в голове жужжал негромкий фон из невнятных вопросов и эмоций.       Самой ощутимой из них, пожалуй, было общее приятное чувство, которым заполняли все вокруг эти двое ребят. У них была, знаете, такая своя атмосфера, которая иногда появляется вокруг двоих людей и к которой хочется, но даже страшно прикоснуться. Арсений впервые увидел Антона таким… нежным с кем-то, что ли. Ласковым, теплым, спокойным.       Если бы Арсения попросили эмоцию от этого вида с чем-то сравнить, он бы вспомнил, наверное, пол с подогревом в своей квартире: внутри ощущалось тепло; но не то, которое заливает все изнутри и заставляет растекаться в улыбке, совсем нет — это тепло было едва ощутимым, глубоким, оно создавало какое-то чувство комфорта. А еще этот жест, которым Антон попрощался перед уходом: в этом простейшем прикосновении удивительным образом выражалось… понимание момента, на которое был способен только Шастун. Молчаливое. Неуловимое. И оно, это понимание, могло сделать момент, каким бы обычным и мимолетным он ни был, по-своему особенным.       «Кстати о молчаливых и неуловимых», — выныривая из минутной прострации, Арс нахмурился.       Если опустить менее значительные вопросы вроде «Что этот мальчишка делает в университете?» (очевидно, проводит время со своей девушкой) и «Как его вообще сюда пускают?» (очевидно, по ее же пропуску) — в голове вставал самый главный вопрос вечера: А что это, собственно, было?       Надевая наушники, чтобы избежать внезапно возникшей неловкости и притвориться глухонемым, Арсений, в общем-то, не потрудился включить в них хотя бы какое-то подобие музыки: она всегда отвлекала от работы и мешала сосредоточиться. Впрочем, спустя первые же десять минут Арс понял, что сосредоточенной работы ему все равно сегодня не светит.       Он даже сумел мужественно пережить приступ веселья, в котором чертовски заразно тонули ребята, излучая вокруг себя такую счастливую беззаботность, что сам Арсений не смог не расплыться в улыбке. Но улыбаться мужчина перестал очень быстро, потому что…       Эм, вы когда-нибудь видели, чтобы школьник объяснял студенту третьего курса решение дифференциальных уравнений? Причем объяснял доходчиво, грамотно и четко поставленным голосом, будто делает это каждый день? Если увидите, сфотографируйте это и пришлите Арсению, а то у него в голове до сих пор трещит звук разрывающихся шаблонов.       В голове Арсения сразу всплыли слова другого ученика — Димы Позова, — который, как оказалось, заранее объяснил происходящую перед ним ситуацию: «Шаст пиздец насколько умный». Только благодаря этому предупреждению Арс не сидел перед кучей студентов с глупо открытым ртом.       Хотя, честно говоря, мужчина был под впечатлением даже не столько от того факта, что ученик разбирается в сложной теме — при желании можно и обезьяну натаскать решать уравнения, — а от той осознанности и искреннего уважения, с которым Антон рассуждал о том, что математика — это красивая «улыбка без кота».       То есть… Антон, понимаете?! Который на уроках сидит с таким видом, будто у него аллергия на цифры и названия веществ длиннее двух слогов, и его это совершенно не смущает.       «Как же он чувствует», — в немом восхищении подумал тогда слушающий Арсений, понимая, что сам бы в жизни не сформулировал таких определений, хотя он математику уважал и тоже находил в ней красоту. Как раз благодаря одному такому преподавателю, о которых говорил сам Шастун, и которого юному Арсению повезло повстречать в университете. Если бы не этот человек, поменявший в нем столь многое, он бы вообще тогда отчислился после первого курса и сбежал бы в какой-нибудь захудалый актерский колледж, как мечтал в свои восемнадцать.       «А теперь у меня два вопроса. Во-первых, что творится в голове у этого… чудовища? Ладно, пока предположим, что это одна из нерешаемых задач человечества. Тогда сразу вопрос второй: Паша, ты что натворил-то?»       Набирая знакомый номер, Арс закрыл ноутбук, понимая, что сегодня его хватит только на разговоры под выпивку, а очередные планы лекций никуда не убегут.       — И нужна тебе эта халтура, спрашивается? — Паша плюхнулся на диван, хватая со столика бутылку пива и в который раз начиная ворчать, что друг перебирает с работой.       — Ну Па-аш, не начинай. Стас слезно просил выйти на месяц, а мне же несложно, — Арсений, не поворачиваясь к Паше, возился с какими-то нехитрыми закусками за столом.       — Так оставался бы в университете работать, раз тебе так нравится, — не унимался остроносый. — А если он еще на месяц попросит, ты опять будешь радостно скакать круглые сутки? Сентябрь только начался, а ты кофе выдул уже на два года вперед.       — Не бухти, а? Я и так заебался. — Опустив на столик миску салата, Арс упал рядом с Павлом на диван и со стоном вытянул ноги.       — А я о чем?!       — Да бля, мамочка, успокойся. Расскажи-ка мне лучше вот что: что там произошло на твоей олимпиаде с Шастуном? Парень ходил расстроенный капец.       — А, этот. А он сам тебе не рассказал? — как-то очень ехидно улыбнулся Алексеевич.       «Один посылает спрашивать у Паши — Паша посылает спрашивать у Антона. Задрали, блин».       — Не рассказал, — коротко вздохнул Арс, — так что будь любезен поведать и не ерничать.       — Да твой этот Шастун, прикинь, заявился такой на олимпиаду, аки птица важная, самодовольный весь. И скатал все подчистую, прям все задачи! — с искренним возмущением Паша начал размахивать бутылкой и чуть не пролил пиво. — А потом еще подошел ко мне, серьезный весь из себя, и нагло потребовал «объясниться», — мол, а чойта у меня не высший балл. Ну я и объяснил ему, что в мире не одни идиоты вокруг. И надо же, нежная принцесса после этого расстроилась.       Примерно такой расклад событий Арсений и предполагал. И честно говоря, на месте Паши он бы возмущался точно так же.       — Эм, Паш, — осторожно начал Арсений, — а ты не думал, что, ну, он мог и сам написать? Ты лично видел, чтобы он списывал?       — Да я не особенно следил, знаешь ли. Это же математика, а не тесты по биологии, тут хрен спишешь из Интернета что-нибудь.       Арсений приподнял бровь, устремив на друга выразительный взгляд с вопросом «Ты дебил?».       — Да блин, я не знаю, откуда он взял решения! Случайно нарыл где-нибудь и приперся повыпендриваться. Ты к чему вообще ведешь? Я все понимаю, он твой ученик и все такое, но это не повод на такое закрывать глаза.       — Паш, послушай. Я понимаю, что ты за справедливость, но ты сам Шастуна знаешь без году неделю. А вообще… Короче.       Разом глотнув треть бутылки, Арс выдохнул и рассказал Добровольскому о причине своих вопросов: и о том, что сказал ему Дима Позов, и о том, что он своими же глазами видел сегодня в университете, точнее ушами слышал.       — Ты бы просто видел, с каким лицом он об этом говорил. Поверь, совсем не тем, с которым сидит на уроках. Да и… он вообще умный парень, как мне кажется. Так что, по-моему, ты зря на него так взъелся без всякого разбирательства.       — А чего же он не может на самостоятельной два плюс два сложить, раз умный такой? — скептично проворчал Павел.       — А я, блять, откуда знаю? — тут уже взвился и сам Арс. — Я вообще не понимаю, что у него в голове творится! Самого бесит.       Арсений вздохнул, потирая глаза пальцами и стараясь успокоиться. Его бесило, когда он что-то не понимал, а Шастуна понять было все сложнее и сложнее.       — Речь вообще не об этом, — устало продолжил Арсений. — Ты можешь подумать еще раз насчет олимпиады? Я как друг тебя прошу. И как классный руководитель.       — Классный руководитель, — спародировал его Паша, кривляясь. — Да понял я. Посмотрим, что там твой Антон сможет показать. Давай сменим тему, а? А то у меня в глазах уже рябит от этих олимпиад чертовых. Как там у тебя на личном дела?       — Ой, да как? — лицо Арсения расслабилось, на губах появилась чуть заметная усталая улыбка. — Да нормально. Саша обещал сюрприз какой-то на нашу годовщину устроить. Представляешь, он даже дату помнит.       — А ты? — бровь Паши выразительно приподнялась.       — А я никогда не понимал смысла этого всего. Какая разница, сколько дней вы уже вместе, если вам хорошо? Или это чтобы, когда уже расстанетесь, можно было, как на надгробии, написать «5.10.2020 — 21.11.2021» под совместной фоткой в соцсетях?       Павел посмотрел на Арса так, будто что-то говорить здесь было просто безнадежно, и с тихим фырканьем покачал головой.       — Ему об этом не говори только, романтик хренов. «Когда» расстанетесь, блин, да ты прям оптимист от бога!       — Не придирайся к словам, я в общем и целом. Да и отношения штука такая… рано или поздно они заканчиваются, — спокойно пожал плечами Арсений, забирая салатницу себе на колени и зачерпывая ложкой прямо оттуда.       — Говоришь как разочаровавшийся в любви сорокалетний дед инсайд, — Паша отобрал у Арсения ложку и тоже забрался ей в салат. — От слова «дед», кстати.       Арс фыркнул:       — Я ей не очаровывался для того, чтобы разочаровываться. Это же статистика. А еще химия, сам все знаешь.       — А, ну да-а, а те пары, которые счастливо живут до самой старости, — просто ошибки природы, и химия у них неправильная, — иронично парировал Паша, похрустывая овощами.       — Редкое исключение из правила. Дети, семья. Созависимость, не знаю. Или привычка. Или все же я просто ничего в жизни этой не понимаю, — Арс вздохнул, попытавшись вцепиться в ложку, но Добровольский резко отвел руку в сторону. — В любом случае это скорее исключение, чем правило.       — Я понимаю, что ты у нас брутальный дядя, но необязательно же постоянно смотреть на мир через свои темные очки. Так и повеситься можно, — зачерпнув еще одну ложку, Паша наконец отдал прибор с миром.       — Тьху, блин, не драматизируй, — Арсений закатил глаза так, что увидел кухонные шкафчики за спиной, — что же у тебя, романтика такого, до сих пор нет ни жены, ни гнездышка семейного?       — Я не романтик — я реалист, который верит в хорошее, — с важным видом заявил Воля, открывая новую бутылку. — И вообще, мне двадцать шесть, а ты ворчишь так, будто все сорок восемь.       — У тебя есть кресло-качалка и шаль, — безапелляционно парировал Арс.       — Это плед! Сколько раз тебе говорить! А кресло вообще-то удобное, — Паша, поджав губы, отвернулся с видом «Ты ничего не понимаешь».       — Да-да, вязаный плед размером с полотенце, конечно, — беззлобно фыркнул Арсений, потянувшись за пультом от телевизора. — Го пересмотрим что-нибудь хорошее?       — Я думал, ты мне сейчас газетку предложишь почитать, — съехидничал Добровольский, кивая в ответ на вопрос.       — Так ты ж очки дома оставил, — фыркнул Арс, тут же уворачиваясь от пинка и отставляя на стол миску, — от греха подальше. — Хочется чего-то такого… о, Игры разума? — он повернулся к Паше с вопросительным видом.       — Какая классика, — с уважением кивнул Воля. — Да, давай, согласен.       «Знаете, иногда для счастья много не надо, — подумал Арсений, притягивая к себе огромную подушку. — Пятница, вечер, пиво, чудик этот под боком. И кино хорошее».