А какого, собственно?

      — Хм, а какого хуя?..       Дым медленно закручивался над кончиком тлеющей сигареты. Серые полутона рассвета опутывали комнату Антона, туманом перебирались через подоконник, закрадывались в царящий полумрак.       «Какого хуя именно кофе и сигареты? — задумчиво крутил в голове Шастун, выдыхая сигаретный дым и протягивая руку к теплой кружке кофе. — В этом правда есть своя романтика. Но почему?»       Встречая рассвет воскресенья на подоконнике, Антон думал о том, что кофе и сигареты — это совершенно невкусно. Но почему-то, когда он увидел утренний туман и почувствовал бродящую по комнате осеннюю промозглость, в голове сразу возникла мысль об этих двух вещах.       — Кофе сперва кажется противным, — негромкий хрипловатый голос Антона вплелся в тишину, добавляя ей еще немного оттенков серых красок, — сигареты — вообще мерзкими. А вместе… Знаешь, — Антон обратился к своему бледному отражению в оконном стекле, — а мы ведь сами превращаем их во что-то волшебное в своей голове. Сперва пробуешь сигарету под кофе, потому что услышал об этом в какой-то песне, и не понимаешь, в чем вообще прикол. А потом привыкаешь. Делать так утром, когда тебе спокойно и уютно. Или, когда тебе плохо особенно, ты ищешь в них тишины. Получается, что с каждым новым «ритуалом» рождается магия — и вот, в одно серое утро понимаешь, что тебе хочется романтики, кофе и сигарет. А лучше бы тебе спать по ночам хотелось, Антон.       Отражение вздохнуло и откинулось головой о стену.       Воскресенье обещало быть меланхоличным. Друзья, как сговорившись, оказались заняты на все выходные. У Сережи сегодня был небольшой турнир, первый в году, так что всю субботу он провел на паркете. Дима уехал с родителями на дачу, потому что те пользовались возможностью проводить там каждые выходные до подбирающихся холодов. Антон весь вчерашний день провел в своей комнате: читал Стругацких, много курил, внезапно решил написать атмосферный этюд на несколько страниц, который до глубокой ночи перечитывал и редактировал. Настроение у него было романтичным — хотелось бродить среди тумана, читать что-то про старую Англию и верить в то, что черный кот на улице — фамильяр живущей неподалеку ведьмы-травницы.       Взгляд Антона, скользящий по сумеркам комнаты, отрешенно зацепился за черный футляр с фотоаппаратом.       «У меня есть мысль… И я ее думаю», — немного поколебавшись, Шаст бесшумно спрыгнул с подоконника и взял с кровати телефон.       — Алло? — раздался в трубке хриплый и очень сонный голос.       — Окс, доброе утро, — чуть виноватым тоном начал Антон, улыбаясь от всплывшего в голове вида заспанной мордашки подруги.       — Три утра воскресенья, Антон. Насколько же оно доброе, что ты мне, блять, звонишь?       — Сейчас почти восемь, — спокойно поправил Антон, — а еще там туман.       Спустя пару секунд молчания на том конце провода раздался негромкий стон:       — Ты реально просто хотел мне сообщить, что там туман?       — Не только. Я… хотел предложить пойти пофотографироваться. В Коломенском, например. Мрачная осенняя романтика, не знаю. Тебе подходит, — просто сообщил Шаст цель внезапного звонка.       — Прям сейчас? — голос Оксаны стал бодрее. — Ты ебанутый. Но знаешь, я не лучше.       — Пойдешь? — уточнил Тоша с улыбкой.       — Куда я денусь. Дай мне полчаса собраться. Что надевать?       — У тебя был такой темно-оранжевый свитер, помнишь? Он красивый. И шарф черный. Остальное на твой вкус, только не яркое.       — Так точно, товарищ начальник, — из телефона послышался шорох, будто Окс поднялась с кровати. — Можно я возьму косметичку, а ты сам меня накрасишь?       — А у меня есть выбор?       — Нет, — Антон услышал, как подруга на том конце улыбнулась. — Так, ну, минут через сорок буду возле метро.       — Считай, что уже жду, — вторя Оксане, улыбнулся и Антон. Звонок отключился, а Шаст встал с кровати и стал собираться в тишине. Странное начало утра, но оно нравилось. Предвкушение прогулки по парку придавало налет реальности той осенней сказке, которая сегодня проснулась вместо Антона, ведь сам он не засыпал.       Ощущение странности происходящего добавлял необычный для Москвы туман, застилающий улицу одеялом загадочности. Из дымки выплывали силуэты редких прохожих, пустых детских площадок, желтеющих деревьев. В том, что взгляд не видит, воображение может додумать что угодно — и именно в этой свободе от четкой, прозаичной реальности рождается чувство таинственности и книжного волшебства.       Девушка выплыла из туманного марева через пять минут после назначенного времени встречи. В легком коричневом пальто, рыжем свитере, вязаном шарфе и таких же черных перчатках, крупных темно-коричневых ботинках и свободных черных брюках — такая осенняя и уютная, что Антону захотелось начать фотографировать ее прямо здесь и сейчас.       До парка они добрались, слушая в почти пустом вагоне музыку в разделенных на двоих наушниках. Оба молчали. Окс была по-прежнему сонной, а Антон не хотел портить неуловимое, особенное настроение.       В парке, как он и ожидал, было пустынно: кроме охранника на входе, ребята не встретили ни души. Красить Оксану пришлось прямо на лавочке около дорожки, ловя постоянно укатывающуюся в просвет между досок тушь.       Друзья свернули с асфальтовых тропинок и зашли туда, где вокруг было видно только серо-желтовато-зеленые просторы из кустов и деревьев. Казалось, что здесь, в парке, туман стал только гуще — на расстоянии трех-четырех метров ветки уже казались причудливыми крючковатыми пальцами старой ведьмы, а движения Оксаны — танцем осенней нимфы. Антон, надев на шею увесистый фотоаппарат, стал командовать, как встать и куда повернуться.       — Окс, расслабься. Забудь, что тебя зовут Оксана и ты учишься в одиннадцатом «А». — Шаст пытался донести до девушки то, что хотел передать в этих кадрах. — Ты часть этой осени, — фотограф обвел рукой пространство вокруг, — юная ведьма, потерянный среди деревьев призрак, лесная дриада — почувствуй это, давай. Хочешь, буду придумывать какую-нибудь сказку на ходу, чтобы было легче влиться в образ?       — Давай, — тут же согласилась девушка, примерно понимая, к чему клонит Шаст.       Поза за позой, история за историей — дело пошло. Они гуляли по яблоневому саду, все больше растворяясь в том волшебстве, которое создавали вдвоем друг для друга. Антон, глядя на воплощение осени в лице легко улыбающейся и кружащейся Оксаны через объектив, старался поймать это настроение за хвост и оставить на кадрах.       — А можно и я тебя сниму? — робко попросила Окс, плывущей походкой приближаясь к Антону за пальто. — Ты не представляешь, насколько удивительно сейчас смотришься.       — Э-э, ладно. Тут в целом все настроено, куда нажимать, знаешь, — чуть неуверенно согласился Антон, снимая с шеи шлейку камеры. — Но я так себе модель.       Окс на это только махнула рукой, принимая из рук друга аппарат.       — Можешь сперва просто пройтись задумчиво, как когда выбираешь место для фотки? Руки в карманы положи. Заблудись, короче.       Под тихое хихиканье и просьбы подруги Антон бродил из стороны в сторону, обнимал деревья, бросался упавшими яблоками и даже валялся среди них на траве.       Пересматривая последние кадры с самим собой, Антон даже завис. Его глаза, которые обычно смотрелись невнятно болотно-зелеными, на фотографии сливались оттенком с темной, покрытой налетом тумана изумрудной травой, чуть светились отражением неба и так и притягивали взгляд. Будто в них спряталась сама душа тихого, старого леса.       — Окс, это же… Вау!       Она в ответ лишь хихикнула. А потом посерьезнела и склонилась над экраном камеры.       — Ты тут и правда удивительный. Есть в тебе какая-то магическая притягательность, знаешь. Древняя сила и жизнь.       — Пф, как иногда скажешь тоже, — отмахнулся Антон, отводя взгляд от экрана. — Знаешь… мне кажется, в этом саду бы классно получился Арсений Сергеевич. У него бы глаза были такими темно-сизыми, как небо или туман этот.       — Так предложи ему пойти пофоткаться. Судя по его «Инстаграму», он это дело очень любит, так что только обрадуется.       — У него есть инст? — только и услышал Антон.       — О-о, ты многое упустил, если еще не видел, — Окс, ведя Антона за рукав к ближайшей лавочке, попутно достала из кармана телефон и начала в нем копаться. — Ничего сверхъестественного, конечно, на самом деле, но для учителя немного необычно.       Взяв из рук подруги гаджет, Антон присел на деревянную скамейку и стал неспешно листать ленту. Да уж, «немного необычно» — это Оксана мягко выразилась. Почти все фотографии были с короткими, но оригинальными подписями, некоторые из которых Шаст мог бы назвать весьма двусмысленными. Между обычных селфи или атмосферных фотосессий с газетой мелькали снимки вроде «Арсений в пиджаке на голое тело с ремнем в руках» или «Арсений в одних брюках размазывает по торсу пятна синей краски». И Антон бы соврал, если бы сказал, что он не находил эти фотографии привлекательными в не самом приличном смысле, — и если бы стал отрицать, что пара кадров может превратить образ «учителя» в голове в образ цельного человека. Мужчины, если быть точнее. Привлекательного внешне мужчины, если быть совсем точным.       Не то чтобы раньше Антон не отмечал в голове этого факта — вроде как очевидно, что Арсений — существо мужского пола и что это существо довольно хорошо собой. Но, знаете, бывает такой момент, когда в голове вдруг на часть бесцветной стены из фактов падает сфокусированный луч света, и ты вдруг не просто понимаешь какую-то вещь — ты ее… осознаешь.       — Ты… на него подписалась? — с заторможенным удивлением заметил Шаст, когда отвис от своего небольшого осознания и пролистал ленту обратно наверх.       — Ну да. Он на меня тоже, кстати, — буднично кивнула Окс, — и на часть нашего класса.       — Чувствую себя тем челом из танка, — почесал голову Антон, возвращая телефон. — Надо будет тоже подписаться, что ли.       — Да он мне сам в рекомендациях вылез. А ты бы заходил в инсту почаще, чем раз в месяц — может, и обзор из танка стал бы чуть получше.       — А нахуя? — здраво заметил Тоша.       — Аргумент, — фыркнула Оксана, засовывая телефон в карман. — Давай пойдем в кафе какое-нибудь посидим? Какао хочу. С зефирками.       — Звучит как план, — Антон поднялся с лавочки и подал руку.       — Оу, спасибо, — чуть смущенно улыбнулась Окси и чмокнула парня в щеку. — Можно я потом эти фотки выложу?       — Ты меня спрашиваешь? — они, синхронно спрятав руки в карманы, двинулись в сторону выхода из парка.       — Ну вдруг ты против, твое же творчество, — пожала плечами Оксана.       Антон вместо ответа вытянул руку из брюк и притянул подругу к себе за плечи.       Почти весь оставшийся день ребята провели у Антона дома. Он редактировал фотографии на ноутбуке, а Окс, привалившись к его плечу, завороженно смотрела на то, что получалось.       — Кому ты душу продал, Антон? — восхищенно глядя на особенно атмосферный кадр, тихо спросила Оксана. — Это же не я… Это и правда «мелькнувшая тень осени», или как ты там говорил? Черт, я не могу сказать словами, но «оно» так чувствуется через экран, что блин… Как?       — Не знаю. Наверное, дело в том, что я сперва это чувствовал, еще когда тебе звонил, а потом уже фотографировал. То есть я имею в виду, что сделать кадр не так сложно, если ты сразу точно знаешь, что от него хочешь, — Антон пожал плечами, методично колдуя над цветокоррекцией.       Еще точно час оба выбирали, какие из фотографий выложить в соцсетях. Оксана настояла, что и Антон тоже обязан показать это волшебство миру — но он согласился только потому, что ему показалось особенно приятным выложить два похожих атмосферных поста, где они отметят друг друга, как будто это их личная маленькая сказка; вроде парных футболок, только вместо воспоминаний о походе в магазин уютная история одного необычного утра, длиной в очень маленькую отдельную жизнь.       Перед тем, как отложить телефон и уйти к Оксане на кухню, Антон все же нажал кнопочку «подписаться» на странице одного привлекательного мужчины с совсем не учительскими фотографиями. Оно само, определенно.       Вечером ребята валялись под пледом и пересматривали любимый обоими сериал о приключениях тихого города Хоукинса, под который и уснули в обнимку глубокой ночью. Засыпая, Антон подумал о том, насколько особенным может стать обычное воскресенье, если внезапно сделать с утра то, чего потребовало романтическое шило в жопе.       Есть такая примета, что, если засыпать с улыбкой на лице и теплой подругой под боком, утро обязательно будет хорошим. Даже если вы проснетесь раньше будильника от оглушительных раскатов грома и поймете, что у обоих затекли спина и шея от сна в неудобной позе.       Примету Антон придумал, пока колдовал над своей туркой-переростком на кухне под негромкую музыку и также негромко, почти бубня под нос, комментировал каждое слово Оксаны, сидящей рядом на столе и читающей вслух гороскоп на день.       Когда Фролова переползла на стул и стала прихлебывать из дымящейся чашки, все мотая затекшей шеей из стороны в сторону, он мягкими кошачьими шагами подошел к ней со спины и опустил руки на ее плечи. Переминая под пальцами затекшие мышцы, Антон был готов сам замурчать, так приятно это было — просто подойти к человеку и начать его, такого теплого, жамкать лапками в свое удовольствие. Оксана в долгу не осталась — следующие десять минут она методично превращала Антона из задеревеневшей куклы обратно в человека, иногда царапая плечи длинными ногтями даже через футболку.       Пока Окс радостно крутилась у зеркала в огромной Антовой толстовке и черных штанах, тот незаметно бросил в рюкзак мешочек, который мог бы считаться аптечкой первой необходимости, если бы среди бинтов, ваток, влажных салфеток и хлоргексидина не лежала маленькая упаковка тонких металлических лезвий. Сейчас этот странный набор среди тетрадок казался ненужным и каким-то неестественным, но Шаст молча закрыл молнию: если его снова накроет в школе, он очень пожалеет, что не был предусмотрительнее.       Укутавшись в пальто и прихватив один на двоих Антонов зонт, оба спустились по ступенькам подъезда и открыли дверь в филиал царства Нептуна. Решительно шагнув под стену стихии, ребята поняли, что сегодняшняя погода, судя по всему, была создана в коллаборации с Аидом: вода лила такой стеной, что зонт жалобно прогибался под ее весом и норовил выскользнуть из руки вслед за постоянно сменяющими направление порывами ветра.       На удивление, до школы ребята все же смогли добраться, не уплыв по дороге в какой-нибудь переулок. Шаст, надевший тяжелые непромокаемые ботинки, чувствовал себя даже почти сухим — если не считать расползшегося по спине толстовки влажного пятна от воды, затекшей под воротник.       В холле друзья дождались промокших друзей — точнее, промокшим был только Серега, потому что Димку довезли до самого порога школы на машине.       — Бля, не сентябрь, а Армагеддон какой-то, — бурчал Серый, отряхивая голову, как мокрая собака.       — Зато настроение осеннее, — хмыкнул Антон, поднимаясь вслед за друзьями по лестнице.       Дождь не прекращал атаковать окна школы, пока урок сменялся уроком. Антон, растекаясь в умиротворении от мерного стука и полумрака за окном, что-то сочинял в тетрадке, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. Даже на урок математики зашел без всякой задней мысли о недавнем конфликте с учителем; краем уха уловил, что у них сегодня по плану какая-то самостоятельная, и снова открыл свою тетрадь с невнятными сочинениями, собираясь вообще ничего не делать на уроке и получить сразу свою двойку.       Планы Шаста нарушил короткий взгляд на листочек с условиями, который опустился перед ним из руки Павла Алексеевича. Задней частью мозга он слышал в самом начале урока, что писать они будут тестовую часть ЕГЭ — но то, что лежало у него на столе, меньше всего напоминало экзаменационный тест.       Оторвавшись от тетради, Антон поднял вопросительный взгляд на мужчину, который возвышался над его партой со скрещенными на груди руками и явно ждал, пока Шаст соизволит обратить на него внимание.       — В твоих же интересах написать эту самостоятельную лучше, чем на тройку, — негромко, но с легким нажимом проговорил математик, глядя Антону в глаза с явным намеком.       «Вы сейчас серьезно?» — растерянно спросил Шаст одними глазами, переводя взгляд обратно на листочек.       «Школьный этап олимпиады по математике. Республика Татарстан. 2021–2022г.» — прочитал Антон вверху распечатки, исписанной условиями нескольких задач. Учитель, будто отвечая на немой вопрос, чуть придвинул бумажку к нему.       «Это типа… проверка? Решить задачи другого региона? За урок? Вы че, рофлите?»       На несколько секунд в Шасте подняло голову горделивое возмущение — он что, собачка цирковая, чтобы доказывать что-то этим придуркам недоверчивым? А потом чувство задетого самолюбия уступило место легкой улыбке. То ли виной всему вчерашний день и звуки барабанящего дождя, то ли банальный интерес к новым задачам — Антону вдруг показался по-доброму забавным такой способ его «проверить». Задаваться вопросом, с чего вдруг Павел Алексеевич решил передумать, — еще два дня назад тот был готов Шаста с позором закопать посреди школьного двора, — парень не стал. С этим можно и потом разобраться.       Безжалостно (и криво) вырвав из тетради несколько листов, Антон погрузился в мысли и цифры. И то ли ему показалось, то ли задачи другого региона оказались легче тех, что были на олимпиаде. А может, ему просто повезло, потому что все они оказались довольно «шаблонными» для олимпиад, и похожие он решал не раз — в любом случае, спустя сорок пять минут, когда прозвенел звонок, Антон успел расписать пять с половиной решений. Пока все собирались и сдавали работы на стол, Тоша торопливо и очень коряво дописывал начатое рассуждение, сведя его к трем предложениям и ответу.       К тому моменту как он поставил точку и сдул со лба упавшую короткую челку, Павел Алексеевич уже сам подошел к его столу и нахмуренно заскользил глазами по разбросанным на парте страницам с решениями. Чувствуя себя неловко под этим пристальным взглядом, Шаст быстро пронумеровал листы и сложил их в неровную стопку перед собой.       — Останься, — коротко бросил Павел Алексеевич, отходя к столу и не говоря больше ни слова.       — Потом объясню, — бросил Антон со вздохом, повернувшись к напрягшимся друзьям. — Все в порядке. Надеюсь.       — Ждем в коридоре. Если он начнет тебя бить, кричи, — похлопал по плечу Серега, а Дима, фыркнув, закатил глаза. Он понял, в чем дело, и явно хотел задать вопросы — но Шаст, так-то, сам был не против их кому-нибудь задать.       К столу математика, который в это время разбирал его каракули на тетрадных обрывках, Шаст подходил с чувством уверенности и спокойствия; смотрел на чужие сведенные брови и не мог отделаться от проснувшегося внутри ощущения мрачного удовлетворения, которое так и рычало: «Смотри, сука, смотри, смотри и думай, насколько ты был не прав». Это не было злорадством в прямом смысле слова, но часть Антона так и хотела изобразить на лице недобрый, властный оскал.       «Цыц, блять, — осадил сам себя Шастун, — животное самолюбивое».       Молча дожидаясь, пока учитель дочитает его творчество, парень оперся бедрами об угол первой парты и сложил руки в карманы. Наконец, постучав стопкой листиков о стол и отложив ее в сторону, Павел Алексеевич повернулся к Антону и сложил перед собой пальцы. Его проницательный взгляд был серьезным, недовольным и уставшим.       — Знаешь, у меня есть вопросы, — начал мужчина на удивление спокойно. Антон на это кивнул, прекрасно его понимая. — Но задам я только один, — Павел, прикрыв глаза, выдохнул. — Можешь объяснить… Хуль ты, блять, выебываешься, а? — резко открыв глаза, он устремил острый взгляд на Антона.       Тот, слегка выпавший от формулировки вопроса, приоткрыл в растерянности рот. Уточнять, что имеет в виду математик, не было необходимости — в обреченном и даже не осуждающем тоне учителя четко прослеживалось «Я категорически не понимаю, зачем сперва учиться на тройки, а потом вынуждать учителя чувствовать себя идиотом?».       — Ну вот что это? — Павел Алексеевич слегка потряс стопкой его решений, так и не дождавшись ответа от зависшего Антона.       — Я неплохо разбираюсь в математике, — наконец нашелся тот, решив прикинуться дурачком.       — О, я заметил, — скептически поджал губы мужчина. — А вот это? — он опустил несчастные огрызки тетради и взял в руку зеленый журнал 11 «А», намекая на оценки.       Антон, коротко вздохнув, решил просто ответить так, как больше всего хотелось:       — Павел Алексеевич. Можно я скажу, что я ленивый и безответственный, а вы засчитаете это за ответ?       Математик, подняв брови как-то даже жалостливо, возвел глаза к потолку. В ответ же он задал ироничный вопрос:       — А как же ты олимпиаду собрался писать, если ленивый и безответственный?       — Так же, — Антон мотнул головой в сторону чуть разлетевшейся стопки, когда Павел насмотрелся на квадратный потолок и снова воззрился на Шаста.       — Знаешь, если бы не твой классный руководитель, я бы даже и не допустил мысли, что… Короче, этого бы ты сегодня не писал, — пальцами пройдясь по верхнему листочку, мужчина нахмурился. — Прости, что наехал вчера, в смысле в пятницу, но ты сам понимаешь, что у меня были причины для этого.       — Эм, извиняться, наверное, не стоит. Спасибо, что… — жестом указав на стол, Антон не стал договаривать, понимая, что все и так ясно.       — Не мне спасибо, ладно? У кого-то просто хорошие методы уговоров, — вдруг лицо Алексеича, до этого серьезное, засветилось привычным для него любопытством. — Где ты успел выучить диффуры?       «Оп-пачки… — округлил глаза Антон. — Погодите-ка… А-а, бля, так вот в чем херня!» — мысленно хлопнул себя по лицу Шаст. Теперь понятно, где зарыта одна любопытная собака с голубыми глазами и острым слухом.       Решив, что Павел Алексеевич вполне заслуживает честного ответа, Шастун пожал плечами:       — Честно говоря, вообще я начал разбираться в вышмате, чтобы помочь с ним подруге в прошлом году. Изучил, че там было-то… пределы, вроде. Сперва сам понял смутно, но, пока ей объяснял, оказалось, что все не так уж и сложно. А потом и дальше полез, по такому же принципу. Мне это интересно.       Мужчина, глядя на него, как на удивительный образец невиданной зверушки, весело хмыкнул:       — Я бы прокомментировал, конечно, но учителя же не матерятся, — «Две минуты назад вас это не смущало». — Хотя объяснять кому-то — это и правда лучший способ понять и разобраться. Чудовище ты, Шастун, вот кто.       Парень в ответ тепло усмехнулся и снова пожал плечами.       — Иди уже, с глаз моих долой. Я так понимаю, просить тебя учиться хотя бы на четверки бесполезно? — с теплой, немножко отеческой улыбкой, Павел Алексеевич притворно вздохнул.       — Ага, — во все тридцать два залыбился Шаст. И тут же со смехом увернулся от журнала, которым в шутку замахнулся на него математик.       — Кыш!       Все еще смеясь, Антон послушно сбежал из кабинета и закрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, он широко улыбнулся болтающим на подоконнике друзьям.       Сережа и Дима, завидев его, удивленно переглянулись, а потом посмотрели так, будто заподозрили в легком сумасшествии.       — Ты чего такой довольный, чудик? — Сережа спрыгнул на пол и подошел к Антону, вопросительно поднимая брови.       — А у меня все заебись! — довольно заявил Антон, отлипая от двери и шагая навстречу. Резко обхватив Сережу, он закружил его в воздухе, по-дурацки хихикая.       — Бля, псих несчастный, опусти меня на место!       — Я псих счастливый, — фыркнул Тоша, аккуратно приземляя друга на паркет.       — Я правильно понимаю, — поправив очки, к друзьям вперевалочку подошел Дима, — он дал тебе вместо самостоятельной написать другую олимпиаду, убедился, что ты не списывал и извинился?       — Ну, типа того, — Шаст изобразил рукой жест «соу-соу» и улыбнулся уже спокойнее. — Он смирился с судьбой, видимо. Прикиньте, прямым текстом спросил: «Хуль ты, блять, выебываешься, а?» — карикатурно передав обреченный тон учителя, Антон хихикнул снова. — Ну и, насколько я понял, допустил до следующего этапа. Он вообще зачетный, блин!       — Знаешь, отчасти я его понимаю, — закатив глаза, Позов покачал головой. — А с чего он вообще передумал, не знаешь?       — Знаю. Арсений Сергеевич, — когда друзья синхронно наклонили головы вбок, ожидая чуть более понятного объяснения, Шаст нетерпеливо махнул рукой и двинулся к лестнице. — Там, короче, тупая история.       За два лестничных пролета и половину коридора Антон успел вкратце поведать друзьям события пятничного вечера, о которых до этого не считал нужным как-то особо рассказывать.       — Охуеть тебе повезло, — резюмировал Серый, заваливаясь на свое место в кабинете биологии.       — Ну, с одной стороны, да, — задумчиво протянул Шаст, — с другой — знаешь, типа… во-первых, я уже спокойно принял, что не буду участвовать, так что это не какое-то жизненно важное событие. А во-вторых, я тут подумал… как объяснить-то?       — Прямо. Можно криво, — невозмутимо ответил Матвиенко, вызывая фырканье обоих друзей.       — Знаете, я почти уверен, что… я отчасти специально тогда продолжил умничать при Арсении. Будто не особо сознательно, но хотел, чтобы он меня услышал, чтобы заметил, не знаю. Я же прекрасно понимаю, что наушники не делают человека глухим и за полтора часа он что-нибудь да услышал бы. Типа… если бы я этого не хотел, мы могли бы перейти посидеть в другой корпус, в кафе, куда угодно — но я прям, не знаю…       — Намеренно-ненамеренно воспользовался сложившейся ситуацией? — помог ему Позов.       — Вроде того. Выебнулся, короче, — вздохнул Антон, смущаясь и отводя взгляд       — Тош, не хотеть, чтобы тебя несправедливо считали тупым — нормально вообще-то, — тут же одернул его Дима, видя, что эта шпала сейчас снова начнет загоняться. — К тому же ситуация сама сложилась, ты не притаскивал его на это сиденье и не нагонял студентов, чтобы заняли все столы.       — Да похуй, как есть, так и есть, — вздохнул Антон, приземляясь на свое место. — А вы, кстати, видели новые фотки Окс? — вдруг перевел он тему. — Как вам?       — Если бы ты заходил в инсту, — с намеком кашлянул Серый, — ты бы видел, что я там матом восхищался в личку. Ибо это охуенно, Тох. И ты, кстати, тоже ебать загадочный вышел.       — Да прямо, — проворчал парень смущенно, но крайне довольно. — Окс меня там заставила по всему саду изваляться, пока выбирала, где трава зеленее.       Учительница биологии избавила его от необходимости продолжать смущаться негромким постукиванием по столу корешком учебника.       Отвернувшись обратно к своей парте, Антон выудил из кейса один наушник и полез в телефон, чтобы все-таки послушать, что ему наговорил Серега. Несмотря на то что Серый обычно комментировал впечатлившие его вещи сплошным потоком многоэтажных матов, он умел подмечать многие интересные детали и не стеснялся здраво критиковать то, что видел из недостатков, — его отзывы для Антона имели ценность.       Но до прослушивания сообщения Шаст дополз не сразу: открыв приложение, он зашел в мессенджер и увидел то, чего не ожидал — висящее сообщение от контакта некоего Арсения Попова, который еще утром подписался на Антона в ответ. «Ты не говорил, что занимаешься фотографией;). Если честно, я даже не знаю, что сказать, но это чертовски красиво. Увидел, завис, не мог не написать. Сколько миллионов денег стоит фотосессия у тебя?)»       Под сообщением был пост Оксаны, которая отметила Антона как автора.       Шаст уставился на экран тупым совиным взглядом, чувствуя смесь охуевания и приливающей к ушам крови.       «И… что я должен на это ответить?»       Если не знаешь, что ответить — сделай вид, что не читал. С этой философской мыслью Антон закрыл диалог. Ну его, этого Сергеевича, с его непонятной то ли шуткой, то ли нет. Неужто Оксана была права и тот любит фоткаться? И считает его работы достаточно хорошими для того, чтобы предложить съемку? Или это просто вежливый комплимент, и если Шаст ответит серьезно, то будет выглядеть идиотом?       С этими мыслями открыв диалог повторно и перечитав сообщение дважды, Антон подумал и отправил в ответ краткое «Спасибо. Много)».       «И пусть что хочет, то и думает».       Только после этого он наконец послушал соловьиные трели Матвиенко, то и дело негромко фыркая, а потом до конца урока залипал в бесконечной ленте, бездумно листая и лайкая посты направо и налево.

***

      В это время в пустом кабинете этажом выше ту же ленту рассеянно листал задумчивый темноволосый мужчина. В голове Арсения все еще стояли слова Паши, пять минут назад свалившего на обед и оставившего его наедине со своими мыслями.       В начале урока, который у обоих учителей стоял окном, в лаборантскую, где Арсений перекладывал стопки собранных тетрадей, бесцеремонно ворвался энергичный и слегка взъерошенный Паша, бросая поверх работ восьмого класса кучку каких-то драных тетрадных листов, исписанных черной ручкой.       — Вот, — только и сообщил Воля, падая на стоящий рядом низкий ученический стул.       — Это доказательство теории заговора и завтра нас ждет апокалипсис? — скептично оглядел эту наскальную письменность Арсений, постепенно узнавая почерк.       — Антокалипсис, блин. Это творчество твоего Шастуна. Полюбуйся.       Послушно пробежавшись взглядом по листкам, Арс пожал плечами:       — Ну… я говорил.       — Ага, говорил, — хмыкнул Паша. — Короче, пущу я его на олимпиаду, это понятно. Но знаешь, что этот гусь мне заявил, когда я спросил, какого он так хуево учится?       — М?       — «Можно я скажу, что я ленивый и безответственный, а вы засчитаете это за ответ?» — состроив лениво-нахальную мину, спародировал Паша. Арс фыркнул.       — Ну, это в его духе.       — В хуюхе! — многословно возмутился друг. — Ты, блять… Ладно. Я был неправ, ты прав, окей. Но это его вообще не оправдывает!       — А я его че, оправдываю что ли? — развел руками Арс. — Говорю же, я не ебу, что, зачем и почему и не считаю наплевательское отношение к учебе правильным.       — Так, короче, — Паша, вздохнув, поднялся с места и кивнул на разбросанные бумажки, — расскажи что-нибудь умное этому ленивому и безответственному, ты же его классный руководитель. А я на обед.       И вылетел из лаборантской таким же вихрем, как и влетел.       А Арсений что? А он классный руководитель. Поэтому, закрыв «Инстаграм», ленту которого листал на автомате и не глядя, он вздохнул и открыл обычный мессенджер.

***

      — И как это понимать? — Антон, сведя брови, смотрел на уведомление с сообщением. Арсений Французович, 12:43 «Антон, ты свободен сегодня после уроков?»       «Я бы пошутил, но бля… как же вы заебали все со своими разговорами», — устало вздохнув (и прекрасно понимая, что учитель вряд ли собрался позвать его на свидание), Антон ответил коротким «Да». Арсений Французович, 12:47 «Тогда зайти ко мне как освободишься, пожалуйста.» Вы, 12:48 «Ок.»       — Дим, а Дим, — Антон уткнулся лицом в плечо стоящего рядом друга и глубоко вздохнул.       — Чиво? — ласково спросил тот, поглаживая вихрастую макушку.       — Арсений Французович требует меня на ковер после уроков.       — Зачем? — уже серьезнее поинтересовался Поз, не переставая ворошить пальцами кудряшки.       — Вряд ли за стенкой, у него в кабинете их аж целых четыре, — то ли фыркнул, то ли проворчал Антон, прислушиваясь к звукам барабанящего по стеклу дождя. — Пиздить будет за тройки, что еще.       — Если тебя Паша не убил, то Арсений точно не станет. Успокойся, Тош, с ним вы точно общий язык найдете.       — Я все же предпочту оставить свой язык в себе, знаешь, — глупо хихикнул Шаст, тычась носом в сгиб шеи Димы. Тот, судя по тихому стону, сейчас очень выразительно закатил глаза.       Ребята стояли под кабинетом немецкого, небольшой толпой дожидаясь начала урока. Их класс и так был камерным, а в немецкой группе вообще было всего девять человек, включая Шаста и Позова: Сережа, тихо восхищаясь Испанией, не раздумывая записался во вторую группу, которая, что логично, изучала испанский. Впрочем, ему этот язык очень подходил — и к внешности, и к характеру, и даже к манере речи. Дима выбрал немецкий, потому что он звучал красиво, а Шаст — потому что не любил горячий и сухой испанский, который одним звучанием напоминал о противной солнечной погоде. Сейчас парни стояли возле подоконника, оба прикрыв глаза: Дима привалился полубоком к стене, а Шаст — к Диме, смешно согнувшись.       Урок проходил дежурно — Антон мечтательно смотрел в окно, при этом внимательно слушая учительницу и мысленно ей отвечая, а Позов компенсировал его слишком тихие ответы своими — уверенными и четкими.       — Так, сидим спокойно, вам же не пять лет! — Резкий переход учительницы на русский заставил Антона вернуть взгляд с далекой размытой крыши дома за окном обратно в класс — и понять, что в нем что-то не так. Только спустя несколько секунд, когда глаза Антона наткнулись на собственный учебник, он понял, в чем дело: в кабинете вырубился свет. Из-за того что небо на улице было затянуто по-прежнему темными тучами, которые и не думали сменить свой оттенок серого на нечто менее хмурое, небольшой кабинет оказался погруженным в полумрак. Даже у самого окна, чтобы прочитать мелкий текст на страницах, приходилось напрягать глаза, пусть и не критично — а в дальнем конце класса и вовсе можно было чувствовать себя на последних рядах кинозала: если бы сидящие там устроили беззвучную оргию, никто бы особо и не разглядел.       Снова всмотревшись в стену дождя, Антон предположил, что свет отрубили не только в их кабинете, — в доме напротив, насколько можно было рассмотреть, окна тоже не горели. С другой стороны сейчас половина второго дня и люди могут просто быть на работе. Или мирно спать под стук капель, как поступил бы сам Антон.       Урок, конечно, продолжился, когда улеглась та небольшая волна шепотков и вопросов, которую могли поднять скромные девять учеников. В кабинете стало внезапно уютно, и даже немецкая речь, обычно звучавшая как ругательства, теперь больше напоминала ворчливые раскаты грома вдалеке и гармонично вписывалась в атмосферу.       — Думаешь, надолго? — негромко поинтересовался Шаст, когда они вырулили в темный коридор. — Я похож на Вангу? — фыркнул Димка беззлобно. — Вряд ли, это же Москва, — парень пожал плечами, как будто эта фраза была наижелезнейшим аргументом: вся Москва ведь горит и сияет, а еще никогда не спит — значит, надолго здесь свет отключить априори не могут.       Шаст, честно говоря, даже расстроился, понимая, что Дима, скорее всего, прав: это вам не захудалые задворки Воронежа, где свет из-за аварии может пропасть на несколько дней. А Антон очень хотел бы, чтобы эта сумеречная атмосфера осталась в школе хотя бы до конца дня. Ему вообще нравилось, когда случалось что-то такое из ряда вон выходящее, что создавало бы общую проблему для людей, — даже когда в его старом доме в Воронеже на несколько дней отключали воду, он в душе́ тихо радовался (но не в ду́ше, правда).       Во-первых — суета! Приходится делать обычные вещи необычным способом, замечать что-то новое, приспосабливаться; а еще все вокруг шушукаются, обсуждают, иногда ругаются — получают базовое образование суетологов, в общем. Во-вторых — проблемы объединяют. Не только проблемы, конечно, но они — больше всего. Когда весь дом, например, сидит без воды, все так или иначе начинают это обсуждать, задерживаясь у подъезда и заговаривая с тем соседом, которого до этого пять лет не замечали; смеются над общей халепой, превращая ее в огромный полигон для шуток, которые будут понятны только им; а потом, когда эта история заканчивается, общее воспоминание-то остается. А вместе с ним — легкое, но такое приятное чувство хрупкого единства, которое делает людей чуть ближе.       Казалось бы, в школе просто выключили свет, но из-за этого учителям приходится выкручиваться без презентаций и даже учебников, ведь в тех сложно что-то прочитать; ученики вместе проживают эту немного таинственную, но приятную атмосферу царящего в коридорах и классах полумрака — и тоже делают это своим общим воспоминанием, в котором они на несколько часов становятся маленькой, особенной семьей. Если короче: Антон тащился.       Если бы не маячащая где-то в мыслях перспектива появляться на ковре перед классным, он бы вообще улетел в свои миры уютных чувств с головой, пока они с классом и учителем болтали на отвлеченные темы вместо занятия русским и слушали байки физика весь последний урок.       Электрические звонки, ожидаемо, не звенели — и с урока отпустили их даже раньше обычного, хотя именно сегодня Антон этого отчаянно не хотел. Ладно, не так уж отчаянно, но выползать из тихого класса, где он уже пригрелся в полумраке за своей партой, на свет божий (во тьму коридора) было в любом случае неприятно. Такой хороший вечер, внезапно наступивший посреди дня, и заканчивается.       — Я не знаю, надолго ли эта ебатория, так что вы, может, не ждите? — полувопросительно предложил Антон, спускаясь с друзьями по лестнице.       — Да там такой водопад, — Серега с тоской посмотрел на узкое окно под потолком пролета, — что мы, наверное, все равно бы тут сидели. Короче, подождем внизу, если что — напишем. И ты пиши, если что.       — Если кто, — чуть нервно поправил его Антон.       — Да бля, сам разберешься, если куда писать, — Серый, хлопнув Антона по плечу, двинулся дальше вниз по лестнице, на первый этаж.       — Хвост трубой и все такое, — как-то устало пожелал ему удачи Дима, оставляя дружеский шлепок на втором плече и двигаясь по ступенькам вслед за хвостатым.       Пока Антон дошел до кабинета, он успел успокоиться — все-таки, звуки дождя творят удивительные вещи. К тому же он знал, о чем будет говорить Арсений, или, как минимум, догадывался. Если ты знаешь, в чем тебя обвиняют, то, как ни странно, не испытывать чувства вины намного проще.       Даже не остановившись перед дверью, чтобы по традиции вдохнуть и выдохнуть, Антон негромко постучал и потянул на себя ручку.       Взгляд тут же прошелся по кабинету, проскользнул мимо учительского стола, который неожиданно пустовал, но почти сразу наткнулся на мужскую фигуру, сидящую совсем рядом на подоконнике. Арсений Сергеевич, чуть сгорбившись, опирался локтями о колени, а подбородок его задумчиво покоился на переплетенных в замок пальцах. Выражения его лица Антон разглядеть отсюда не мог, но поза выглядела достойной еще одного памятника мыслителю.       — Арсений Сергеевич, вы в курсе, что на подоконниках сидеть нельзя? — с едва заметной улыбкой в голосе спросил Антон, закрывая за собой дверь и двигаясь в сторону учителя.       — Впервые слышу, — в сероватом свете из окна стало различимым лицо химика, на котором Шаст с облегчением заметил тень улыбки. — Привет, Антош. Падай, — Арсений мотнул головой в сторону первой парты у окна, очевидно, предлагая Шасту занять место за ней. Но Антон, невозмутимо притворившись дурачком, уселся прямо на столешницу, в полутора метрах от учителя. Во-первых, ему в принципе нравилось сидеть на всех поверхностях, которые для этого не предназначены; а во-вторых — парню сейчас хотелось остаться на одном уровне глаз с мужчиной, так было комфортнее.       В этом углу света было достаточно, и Антон мог разглядеть каждую морщинку и эмоцию на пока что серьезном и задумчивом лице Арсения. А еще было очень хорошо видно его глаза — на фоне ливня за окном они казались немного неземными, чуть светились сизым шелком, смотрели в Антона цепко и проницательно.       — Я хотел с тобой поговорить, — начал Арсений, беззвучно выдыхая.       — А я-то думал, уютно помолчать при свечах, — невозмутимо ответил Шастун, поднимая на химика спокойный и внимательный взгляд. Тот, никак не отреагировав на это небольшое ехидство, еще с пару секунд молчал. А потом внезапно спросил:       — Как ты?       Антон, ожидавший слегка других вопросов, чуть приподнял бровь.       — Э-эм… Нормально. Хорошо.       Глядя на выгнутую в изящном вопросе «Вы немножко дебил, Арсений Сергеевич?», мужчина вздохнул себе под нос:       — Il ne faut pas mettre tout dans le même sac, oui?       Все его планы начать беседу педагогично, с отстраненных вопросов о погоде и природе можно было сразу выкинуть в мусорку лаборантской, потому что это же Шастун: к беседам с ним вообще готовиться бесполезно.       — Ладно. Хорошо. Антон, я думаю, ты и сам догадываешься, что я хотел поговорить о твоей успеваемости в школе. Даже не так. Я хотел прямо спросить: почему на уроках математики ты стабильно получаешь двойки и тройки, если, как оказалось, способен на большее?       Антон тихо вздохнул. Так, прямо, уже лучше, но теперь на вопрос придется отвечать.       — Быть способным написать олимпиаду и быть отличником — это две разные вещи, не имеющие ничего общего, — попытался он зайти с пространного и общего ответа.       — Я знаю, — спокойно согласился Арсений, по-прежнему глядя ему в глаза. — И ты знаешь, что я не об этом.       Прикрывая глаза, Антон вздохнул уже громче. Когда он думал об этом разговоре, в голове крутились сотни вариантов ответов разных оттенков сарказма и иронии: от безобидных шуток до тяжелых пассивно-агрессивных отбривок. Не потому, что это был какой-то секрет — просто не хотелось объяснять запутанные мотивы своих решений, формулировать сложные мысли, которые обычно только в голове звучат аргументами, а произнесенными вслух чаще всего напоминают невнятное и неуклюжее блеяние. Но сейчас, глядя в эти спокойные, не осуждающие его глаза, Антон подумал, что Арсений заслуживает простой честности.       — Ладно. Хорошо, — повторил он слова химика, собираясь с мыслями. Те на собрание не пришли, и Шаст просто решил говорить как есть: — Вы правы, Арсений Сергеевич. Я способен получать оценки выше. Но я этого не хочу. Вы помните, что сказали нам, когда давали вводный тест по химии? — вопрос был риторическим, поэтому Антон сразу же сам на него ответил. — «Я не буду трогать тех, кому не сдался мой предмет».       Арсений, не меняясь в лице, неуловимо кивнул, прося говорить дальше.       — Знаете, я ведь был отличником в прошлой школе, круглым и лучшим в параллели — а потом я просто устал. — Копируя позу учителя, Антон уложил подбородок на сложенные в замок пальцы и тихо, печально как-то, продолжил. — Разбираться в предмете и учиться на пять — это действительно разные вещи. Я не хочу, чтобы от меня несправедливо требовали больше, чем от других. И ладно, если бы требовали знаний, интереса, усердия… Не врите хотя бы сами себе: от отличников требуют только прилежности. Я не хочу быть эдакой ответственной пишущей машинкой, не хочу скакать радостным болванчиком на уроках. Или чтобы меня отправляли на олимпиады, а потом гордо всем рассказывали, как круто меня подготовили мои учителя, не сделавшие для этого ничего, — сложив ладони треугольником, Антон спрятал в них лицо, упираясь подбородком в сведенные большие пальцы, и закрыл глаза. — Знаете, когда я все же решил, что отметки перестали иметь для меня какую-то ценность, и забил на них… я каждый день стал слышать в свой адрес дерьма больше, чем все наши троечники получали за год вместе взятые. И это было отвратительно, если честно. Мы ищем прибежища в посредственности, отчаявшись в той красоте, о которой мечтали, — с невеселым, ироничным фырканьем процитировал Тоша всплывшую в голове фразу, хотя даже не помнил, откуда она.       Голос Шастуна звучал глухо из-за того, что говорил он в просвет между ладоней.       — Это не значит, что я способен к жесткой самодисциплине и знаю все сам — напротив, я, вообще-то, довольно безответственный и хаотичный в своей учебе. Но, все-таки, если я ничего на уроках не делаю, это еще не значит, что я не слушаю преподавателя и не присутствую. В любом случае…       Открыв глаза, и, снизу вверх глядя на учителя, Антон негромко, но четко продолжил:       — Я принял это решение не за один день. И вы сейчас можете сколько угодно рассказывать мне, какой я лоботряс, как я просираю свои возможности, что я зазнался, скатился, охуел и вообще я ничего не понимаю, потому что глупый подросток — я в ответ кивну, скажу, что дворник — тоже профессия, и продолжу поступать так же, — Арсений одними глазами чуть улыбнулся, услышав отсылку на свои же слова. — Мне хочется доучиться этот год спокойно.       Антон, замолчав, смотрел на Арсения открыто и ясно. Их глаза, пронизывая серый полумрак, сейчас будто сами говорили друг с другом. Мужчина не торопился отвечать, а Тоша, проникшись тишиной и моментом, решил воспользоваться паузой и договорить:       — Мне не нравится быть на виду. Быть незаметным троечником мне просто удобно. Честно говоря, — Антон снова прикрыл глаза, разговаривая с ощущением своих же теплых рук на лице, — на эту олимпиаду я пошел вообще потому, что Димка притащил. Он… знает, что для меня это и интересно, и важно, и что сам бы я просто не решился, никогда причем. Когда сам себе построил образ балбеса, врезаться в него же с размаху и как-то сопротивляться — тяжело. Я не люблю, когда на меня обращают много внимания; ненавижу эти идиотские комментарии, эти удивленно поднятые брови, которыми меня встретил бы каждый учитель, если бы я решился прийти и написать, — Антон негромко простонал в треугольник из ладошек, опускаясь еще ниже. — И мне было блядски обидно, когда Павел Алексеевич мне тупо не поверил. Думал, что самое сложное — прийти и написать, а оказалось, что все намного веселее. А самое обидное, я понимал, что он прав. В том смысле, что было бы странно, если бы он не заподозрил меня в чем-то. И я… — резко выпрямившись, Антон сложил руки на край парты и со всей искренностью, которую было сложно передать словами, посмотрел в глаза Арсу, — хотел сказать спасибо. Что вступились за меня. Для меня это… важно, — совсем тихо закончил он.       Долгую минуту, кажется, тишину в кабинете нарушал только фоновый и далекий сейчас шум дождя. Арс, сложно читаемым взглядом цепляясь за глаза Антона, что-то обдумывал и чуть хмурил брови, а Шаст, не отводя их, чувствовал себя под этим взглядом открытым, как прозрачная книга, и спокойно ждал. Арсений в своей белой рубашке выглядел сейчас немного призрачно, как неуловимый и мудрый дух этой школы, который обитает в пустых кабинетах и оберегает учеников, — по крайней мере, так отстраненно подумал Шаст, теряясь в тишине и молчании.       — Тош, — наконец, мужчина немного подался вперед и мягко заговорил, — я уважаю твое решение и понимаю его. И нет, я не собирался рассказывать, какой ты лоботряс, — мне было важно просто понять, почему ты так поступаешь; знать, что ты сам осознаешь причины. Если твой выбор учиться так — хорошо. На своем предмете, который, как я подозреваю, ты знаешь тоже немного лучше, чем показываешь, — Антон уклончиво кивнул, — в том числе. Но у меня есть условие.       — Угм?       — Мне важно понимать, насколько ты на самом деле готов к экзамену. ЕГЭ ведь это не только и не столько знания, сколько заученный шаблон и идиотская практика той самой пишущей машинки, как бы грустно это ни было. Я прошу тебя приходить на дополнительные и решать варианты, которые мы сможем потом разобрать и понять, что и где нужно подтянуть.       — Хорошо, — коротко ответил Шаст, чуть улыбнувшись. Честно говоря, ему от этого предложения было только приятно — все же с учителем готовиться спокойнее, чем самому.       — А теперь насчет олимпиады, — взгляд Арсения будто стал темнее от того, что тот нахмурился и посерьезнел. — Антош. Ты же понимаешь, что я вступился за тебя только потому, что по счастливой случайности услышал… точнее, подслушал то, что по теории вероятности я слышать и близко не должен был? Случайно увидел вас с девушкой именно тогда, когда вы решали математику, и именно на соседнем диване от меня.       — Мы не встречаемся, — внезапно перебил Антон эту серьезную речь, посчитав это уточнение важным, — мы с Соней дружим и не больше.       Арсений, потеряв на секунду свою философскую мысль, заторможенно переспросил:       — Что?       — Мы друзья от слова совсем, Арсений Сергеич.       — Эм… я был уверен, что вы пара. Причем красивая, — Антон на это заявление фыркнул и хотел было что-то добавить, но Арсений вдруг смешно встряхнул головой и вспомнил, о чем говорил минуту назад. — Но я не об этом, revenons à nos moutons!       «Держи ебало, Шастун, это несмешно».       «Ладно, это смешно», — не сдержавшись, Антон все-таки хихикнул, но Арсений и ухом не повел, оставаясь действительно серьезным.       — Тош, я говорил всему вашему классу и хочу сказать тебе лично: если у тебя есть проблема, тем более та, на решение которой я могу непосредственно повлиять, — пожалуйста, помни, что я твой классный руководитель и хочу помочь. Почему, скажи, ты не рассказал мне о ситуации с олимпиадой? Тогда, после классного часа?       — А вы бы поверили? — это прозвучало одновременно скептично и наивно, с тихой надеждой.       — Честно? — Арсений вздохнул. — Я бы проверил. Дал пару каких-то задач, вопросов, не знаю. Но, Антон, я бы тебя услышал. И был бы априори на твоей стороне. Мы бы разобрались в ситуации, и я бы захотел сделать все, чтобы разобраться в ней со своей и с твоей стороны.       Повисло неловкое молчание. Антон, отведя взгляд к окну, прикусил изнутри губу и почувствовал себя глупо — сейчас ему казалось, что поступить так было бы действительно правильно, хоть и чертовски неловко. Обращаясь к стекающим по стеклу каплям, он честно признался:       — Я и правда поступил довольно глупо. Простите, Арсений Сергеевич, наверное, стоило вам рассказать. Но знаете, я просто… был уверен, что вы не поверите. Может, мне показалось, но, когда вы спросили, не расстроился ли я из-за результатов… я в вашей интонации услышал прямое «А чего расстраиваться, глупый, если это было ожидаемо, что ты напишешь плохо?». Я уже вам говорил, мне… обидно, когда вы мне не верите. Заранее. Это…       — Тош, — мужчина легко тронул парня за рукав, но Шаст аккуратно отодвинул запястье подальше и повернул голову к учителю, — я и правда… не знаю, я думал что-то похожее, признаю. И прости меня за это. Но повторюсь: если я что-то там себе думаю, это не значит, что я тебя не услышу, не посмотрю с твоей стороны и не передумаю. Я тебе верю — и я это уже говорил. Пожалуйста, пообещай мне, что, если в следующий раз у тебя возникнет проблема, с которой ты не справляешься, в школе или вне ее, или просто захочешь поговорить, будешь о чем-то переживать — ты придешь ко мне просто расскажешь. Как сейчас.       — Я постараюсь, — тихо ответил Антон, спокойно и не увиливая: просто понимая, что не все его проблемы уместны для обсуждения здесь.       — Шастун, — чуть строже добавил Арсений, видя в этом ответе отмазку.       — Арсений Сергеевич, я обещаю прийти, если мне нужна будет помощь. Но не буду же я бежать к вам плакаться, если расстанусь с девушкой, — фыркнул Антон, закатывая глаза.       Мужчина, хмыкнув, вдруг прищурился:       — Оксана?       — Что?       — Девушка?       — Чего? — Антон посмотрел на учителя глазами по пять копеек, а потом хихикнул: — Да господи, Арсень Сергеич, я ж в шутку. Нет у меня девушки, парня тоже нет, к слову пришлось — я и ляпнул. А с Окс мы дру-ужим.       Арсений еще пару секунд смотрел на него с искренней внимательностью, а потом вдруг смущенно кашлянул и отвел глаза.       — Прости, фигню сказал. М-м, Тош, у меня был к тебе еще один вопрос.       — Да? — Антон хотел вставить какую-нибудь новую шутку про девушку, видя, как учитель замялся, но не стал.       — Коль уж все в курсе, что я слышал ваш разговор с… Соней. Хотел спросить: ты работаешь?       Шаст, не ожидавший такой подставы, начал в срочном порядке вываливать из шкафа своей памяти все детали их с подругой разговора и искать что-то похожее на слова о работе. Наконец, найдя нужное, он перевел на учителя чуть удивленный взгляд.       «Вы серьезно запомнили одно упоминание, которое могло быть и шуткой? Вы меня пугаете, Арсений Сергеевич».       Конечно, Антон мог бы отвертеться и приврать, что подрабатывал летом, — но совесть, схватив за шкирку, ткнула носом в его собственное желание быть сегодня честным с Арсом.       — Работаю, — Тоша чуть улыбнулся.       — Кем, если не секрет? Ты фотограф?       «Да», — почти соврал было Антон.       «Я учитель химии», — почти сказал он правду секундой позже, агрессивно зыркнув на совесть, которая пихнула ему в рот эти слова.       — Нет, — в итоге выдохнул Шастун вслух. — Фотография — просто хобби, и я редко ей занимаюсь. А так — репетиторствую, в некотором роде.       — Зачем? — внимательные мерцающие глаза прожекторами врезались в самую душу.       Совесть с громким, недовольным ворчанием подняла лапы и уползла в свою пещеру, повесив на вход огромную табличку «Моя хата с краю — ничего не знаю».       — Мне это интересно, — с улыбкой вспоминая своих ребят и их горящие на уроках глаза, Антон сказал это искренне, хоть его ответ и и не был ответом на вопрос. — Правда нравится. Да и времени немного занимает. Так что если вы переживаете, что это станет перегрузкой для меня, то нет, скорее наоборот. Отдушина или что-то в этом роде.       Арсений несколько секунд смотрел на него так же серьезно и проницательно, как и пару мгновений назад, а потом вдруг нахмурился и открыл было рот, но сразу же его захлопнул, едва различимо вздыхая.       «Правильно, Арсений Сергеевич, правильно. А то вот вы заставите опять вам наврать, а мне потом с этим пещерным животным договариваться».       — Твои фотографии удивительные, — сказал Арсений уже с мягкой улыбкой. — Если бы я умел подбирать этому миру такие же точные описания, как ты, я бы точно восхищался долго. Знаешь, я смотрел в выходные на этот туман и думал, какой же он серый и скучный. А потом наткнулся на ваши посты — и понял, что это я здесь серый и скучный, — искренне признался мужчина, — а они волшебные.       — Да это на меня просто волшебное настроение с утра накатило. Вдруг-внезапно. Я тогда позвонил Оксане в семь утра, разбудил, естессна, и вытащил ее фоткаться, — хихикнул Антон, вспоминая сонное «Ты ебанутый» в исполнении ворчливым голосом подруги.       — Знаешь, если на тебя однажды еще раз нападет внезапное вдохновение, не стесняйся и мне позвонить, хоть в семь утра воскресенья, — ни разу не скромно улыбнулся Арсений.       — А если в шесть? — вместо него, почему-то, смутился Антон, но спросил это со смешинкой в голосе.       — О, ну это друго-ое, — также в шутку протянул мужчина, а потом оба негромко засмеялись.       — Спасибо, Арсений Сергеевич, — вдруг тихо сказал Шаст, со всем своим теплом глядя на учителя.       — За что? — как-то растерянно уточнил тот.       — За… Не знаю… за то, что вот так поговорили и услышали меня. Да и просто так тоже.       — Тош, — это звучало так нежно, будто голос мужчины кошачьим носиком потерся об Антона, — тебе спасибо. Ты ведь тоже пришел поговорить, и я тебе за это благодарен.       Со смущенной улыбкой Антон соскользнул с парты, чувствуя неловкость от завершения беседы и не зная, как уместнее попрощаться.       — Эм-м, Антон, последний вопрос, — тихо окликнул его Арсений, тоже слезая со своего места, — ты… не любишь объятия? Или прикосновения не близких людей?       Шаст повернулся корпусом к химику со значками загрузки в глазах.       — Я, эм, нет? Вообще-то я тактильный, а почему вы… А-а, — он мягко поднял уголки губ, — если вы про тот случай после квеста — Арсений Сергеевич, я был мокрый насквозь, аки мышь церковная, и, если бы я вас обнял, вы бы стали таким же за пять секунд.       Учитель выглядел так, будто в эту секунду хлопнул себя по мысленному лбу.       — Я не так понял, — сконфуженно улыбнулся он, слегка разводя руками.       — Да я понял, что вы не так поняли, — успокаивающе кивнул Антон.       — Тогда… иди сюда? — подняв на Шаста чертовски теплый, обезоруживающий взгляд, Арсений в приглашающем жесте раскрыл руки.       Медленно, будто нерешительно, Антон в три маленьких шага подошел к учителю вплотную и осторожно положил руки на его спину, чувствуя, как широкие ладони мягко обвивают его самого. Выдохнув немного судорожно, Тоша прижался ближе, расслабляясь и сжимая руки на теплом торсе сильнее; голову он опустил на удобное плечо перед собой и закрыл глаза.       Когда-то, когда Антон был маленьким, у них на кухне была широкая труба-батарея, выходящая из пола в самый потолок и стоящая прямо возле его стула. Холодными зимними утрами маленький Тоша, зябко поеживаясь, бежал к этому стулу и обвивал батарею руками и ногами, согреваясь о горячую и широкую трубу, внутри которой всегда негромко и убаюкивающе бежала вода.       Арсений Сергеевич был похож на эту батарею — немного горячий, широкий и крепкий, но живой и куда более приятный. А главное, батарея точно не обнимала его кольцом сильных мужских рук, в которых Антон чувствовал себя так надежно и спокойно.       За окном стучал все непрекращающийся ливень. Антон бесшумно дышал в такт Арсению и растворялся в моменте, чувствуя, как медленно мир концентрируется на одном человеке, на одном умиротворяющем запахе. От Арсеньевой шеи, вопреки погоде, знакомо пахло свежестью весны и изящным цитрусом. А еще чаем: он обволакивал уютным ароматом трав, давно въевшимся привязанностью, во времена летних, теплых ночевок у бабушки. И когда это запах духов учителя попал в категорию «знакомый»?       Очень нежно, почти невесомо, Антон потерся щекой о теплую шею Арсения и скорее почувствовал, чем услышал его теплый фырк над ухом. Он начал осторожно поглаживать его поясницу большим пальцем одной руки, прижимая к себе немного крепче второй.       Антон плавился. Не в буквальном смысле, Арсений Сергеевич не настолько горячий (хотя это с какой стороны посмотреть), но Шаст впервые чувствовал себя в таких надежных и крепких объятиях, что кажется, будто здесь ты защищен буквально от всего на свете. Он вообще впервые чувствовал себя в объятиях тем, кто меньше и слабее, и позволял себе на эти две минуты быть и маленьким, и слабым.       Мужчина переместил одну руку на макушку Тоши, аккуратно ее поглаживая, а Антон, чуть слышно мурлыкнув, поднял голову и аккуратно отстранился, все еще не отпуская рук со спины учителя. Коротко взглянув в спокойные и теплые глаза, он не удержался и коротко прошелся носом по гладко выбритой щеке Арсения, без слов эти жестом выражая свою нежность и благодарность, а потом снова отдалился, сделал шаг назад и улыбнулся.       — Я пойду? — чуть улыбнулся Антон.       — Конечно, Тош. У тебя зонтик хоть есть? — голос учителя, как и голос Антона, звучал тепло и… довольно, что ли. Будто теперь прощание не было неловким, а завершение разговора стало правильным.       — Вы не поверите, но есть, — ухмыльнулся Шастун, понимая, что если бы не Оксана, он бы пошел без него, ведь твердо был уверен, что от такого ливня не спасет никакая тряпочка над головой.       — Тогда хорошего вечера и осторожно по дороге, — Арсений прислонился бедрами к краю подоконника, пока Антон подбирал рюкзак и закидывал его на плечо.       — Вам тоже. До свидания, — тихо попрощавшись, Антон шагнул в полумрак кабинета и выскользнул за дверь.       Он чувствовал себя разморенным от тепла и спокойствия и не думал совершенно ни о чем.       Уже на лестнице Антон вспомнил, что ребята обещали ему написать, и полез за телефоном, замедляя темп. ЦАИ Серый, 15:21 «Тох, нас забрал папа Димы. Сорри, что не подождали» «Дима просил передать, что тоже извиняется» Вы, 15:37 «Да ниче, у Поза все равно седня репетиторы всякие до вечера, так что у меня б не засиделись)» Поз, 15:38 «О, живой. Как там?» Вы, 15:38 «Поболтали за милую душу. Все хорошо, потом расскажу» Поз, 15:39 «Твой язык все еще твой или уже общий? 😉» Вы, 15:40 «Твои шутки вызывают некоторые подозрения, знаешь» Серый, 15:41 «Тох, это твоя шутка» Вы, 15:41 «А, точно» «Смешная, кста» «Скажем, мы поладили, но обошлись без руко, губо и языкоприкладства»       — О, выполз! — радостный оклик сбоку от Антона заставил его чуть ли не выронить телефон и обернуться. На диванчике в холле, мимо которого он сейчас проходил, сидела, скрестив ноги по-турецки, Оксана.       — Ребята сказали, что ты у Арса задержишься, когда уезжали, и я решила составить тебе компанию. Но, вижу, все вроде в порядке.       — Арса? — Антон приподнял бровь. Такое сокращение имен учителей было в духе Оксаны, но конкретно это звучало непривычно и резало слух. Но… приятно резало. Ах, да, это же Антон, у него вообще с режущими предметами специфично позитивные отношения.       — Прикольно же звучит! Ар-р-рс, — смешно прорычала подруга, изобразив руками когти и поводив ими по воздуху.       — Скорее уже Ар-р-рс, — Тоша промурчал букву «Р» как кот, но кот родом из Парижа. Получилось забавно.       — Точно, он же вечно себе на этом французском под нос бурчит, — рассмеялась Оксана, расплетая ноги и поднимаясь. — Коль уж ты в компании не нуждаешься, я могу обнаглеть и попросить провести меня до дома? Я зонт не взяла.       — Да ты что? — нарочито удивился Шаст, будто это не у него дома был только один зонт на всю квартиру. — И как так? Может, ко мне зайдешь?       — Если я сегодня не приду домой снова, отец мне уши оторвет, — не слишком весело усмехнулась Окс. — Но можем посидеть в какой-нибудь уютненькой кофейне.       — Го. А он… ругал тебя за вчера? — чуть нахмурился Антон, зная крутой нрав отца подруги.       — Да не особенно. Но если что — на вчерашний вечер тебя звали Аня, — хихикнула Оксана, двигаясь к выходу и вежливо кивая на прощание охраннику.       — Учту, — Шастун фыркнул, раскрывая над ними зонт и хватая подругу за локоть.       По асфальту белыми волнами бежали стены из ливня, агрессивно ударяясь о землю и разлетаясь брызгами вокруг. Луж не было — вся дорога под ногами стала одной сплошной неглубокой лужей, по которой плыли друзья, закрывая наклоненным зонтом лица от ветра. Разговаривать в таком шуме было сложно, поэтому и Окс, и Антон шли, погруженные в свои мысли.       «Странный был день, — рассеянно думал Тоша. — Даже погода согласна. Я рад, что все со всеми поговорили, что и Павел, и Арсений адекватные — но бля, эти все разговоры так выматывают».       Он смотрел на свои ботинки, расплескивающие воду из-под ног, и думал, что хотел бы посидеть с Окс в кофейне, а потом прийти домой, спокойно сделать пару порезов и завалиться читать в полной тишине и одиночестве. Вдруг, осознав, о чем именно он только что подумал, Антон резко встал на месте, дернув за собой и Оксану.       «Спокойно порезаться? Чел, ты… Что за хуйня?»       — Что такое? — осторожно спросила девушка, заглядывая ему в лицо.       — Да я… подумал одну хуйню и сам охуел. Забей, — отмахнулся Тоша, снова зашагав вперед.       До этого момента он никогда не «планировал» сеансов экзекуции — прибегал к ним, когда нервничал, и снова забывал до следующей истерики, но ни разу не думал об этом в ключе «Вот бы сейчас…». И это при том, что в данную минуту Антон чувствовал себя спокойным и расслабленным — да, разговор с Арсением оставил у него впечатления, даже легкие переживания, однако их определенно нельзя было назвать негативными.       Разве что… смутно тревожными, потому что Антон на протяжении получаса чувствовал себя открытым нараспашку перед другим человеком. И дело не в том, что именно он рассказал — дело именно в чувстве беззащитной уязвимости; безо всякой на то причины ему теперь хотелось свернуться в закрытую раковину и спрятаться там за семью замками, стырив для надежности еще несколько дополнительных раковин у соседей по дну морскому.       «Такими темпами ты к тридцати годам запрешься в бункере под землей и будешь там жить», — шикнул сам на себя Антон, вытянув из кучи своих ощущений эту тревожность и осуждающе на нее глядя.       От воспитательной лекции в своей голове Антона отвлекла Оксана, затянув их под козырек кофейни и отфыркиваясь от попавших на лицо капель.       К тому моменту, как они завалились двумя промокшими воробьями в тепло и заказали по чашке чего-то сладкого со сливками и зефиром даже не разобравшись, что именно заказывают, Антон уже не помнил о своих малопозитивных мыслях и хихикал вместе с Окс о каких-то глупостях вроде их внешнего вида.       Вспомнил он о них только когда два часа спустя сидел на бортике ванной и рассматривал чистое пока лезвие.       — Антон, ты режешься, — лезвие не ответило, но молча согласилось побыть Антоном. — Начнем с того, что уже это ненормально, но тебя ничего не смущало. А теперь ты решил сам себе правила придумать?       Лезвие вновь смиренно промолчало, виновато блеснув в чуть дрожащей руке.       — Типа, если уровень истерики превышает пятибалльный, то норм? А если меньше, то вот это уже да-а, — скептично цедил Шаст, качая головой. — Харэ херню разводить, а? Смирись, чел. Ну псих ты и псих.       С тяжелым вздохом Антон закрыл глаза.