А какого, собственно?

      — Бр-р-р, какого хуя?       Хриплое ворчание Антона прошуршало по одеялу и зябко съежилось у него под боком.       Шастун, дрожащими руками сжимая горячую кружку с кофе, спрятал выползшие из тепла кончики пальцев обратно в кокон из пухового одеяла, в котором переехал на столешницу из кровати.       В квартире стоял дубак. На улице — тоже, но казалось, что дома было даже холоднее. Жить на первом этаже типичной сталинки с толстыми стенами из литого бетона — это круто, вообще-то: летом прохладно, зимой тепло. Но в те короткие периоды, когда стены уже остыли, а отопление еще не включили, на эти самые стены хочется лезть, а по потолку бегать, чтобы хоть немного согреться.       Холода подкрались к городу так же незаметно, как затянувшая Антона учебная рутина — серая, однообразная, пролезающая в самую душу. И кружка кофе в ледяных бледных пальцах — неизменный атрибут этой самой рутины. Вязкие, серые утренние часы, которыми встречал Шаста каждый день промозглого октября — тоже.       Недавно Антон откопал в шкафу растянутый шерстяной свитер неопределенного цвета, который когда-то одолжил ему папа Димы, а до этого, вероятно, тому его подарил какой-нибудь прадед — настолько старым казался этот теплый балахон. Закутавшись в него поверх толстовки, Шаст следом нацепил на себя две пары штанов и шерстяные носки — и существовал в режиме дрожащей капусты последние несколько дней, постоянно отпаиваясь кофе температуры кипятка и переехав на своем рабочем стуле в самый непродуваемый угол.       Медитируя над ароматным горячим паром, Шаст морально готовился к ежедневному жестокому испытанию: нужно было вылезти из всех слоев тепла и затащить себя под душ, а потом еще выползти оттуда влажным и дрожащим комком обратно в ледяную бетонную обитель.       Собравшись с силами и мыслями, он выдохнул и резво спрыгнул со стола, чтобы пережить пытку ледяным воздухом как можно быстрее — от этого движения его бедро пронзило притупленной протяжной болью свежих порезов; это, кстати, еще один столп стабильности Антоновых будней: темные капли крови на бежевой плитке ванной и ощущение плотно наложенного на ногу бинта.       После того, как погода за окном затянула свою хроническую хандру, осень стала ощущаться в душе острее — промозглостью, серостью и каким-то беспросветным одиночеством, от которого Антону временами становилось до невыносимости тоскливо, и спасало его только верное лезвие.       Уютных посиделок с друзьями по вечерам стало остро не хватать, потому что собирались они от силы несколько раз за последние недели: Дима, на которого осень всегда действовала угнетающе, по самую лысину утонул в учебе, репетиторах и дополнительных. Сережа, внезапно осознавший, насколько у него все плохо с теми предметами, которые предстоит сдавать, прыгнул в эту же пучину вслед за Позом.       Надо сказать, что Антон тоже не отставал — взвесив все за и против, он стал ходить на дополнительные по всем трем профилям, включая биологию: знаний ему, может быть, и так хватало с головой, но в этой самой голове они были разбросаны слишком хаотично, чтобы сдавать требующий беспрекословной системности ЕГЭ. В те вечера, когда парень не штудировал заново школьную программу и не работал в Академии, он зависал над задачами по математике, всерьез взявшись за подготовку к олимпиаде.       Даже во время своих визитов в универ к Соне Шаст почти все время проводил уткнувшись носом в ноутбук; отвлекался он только когда их рабочую компашку разбавлял беседами появляющийся из ниоткуда Эд. У Антона за это время сложилось впечатление, что тот на самом деле кто-то вроде университетского домового и ночует в одном из кабинетов под партой — иначе как можно было объяснить его круглосуточное присутствие в этой обители знаний?       В потоке сменяющих друг друга занятий и бессменной мороси за окном Антон как-то растворился; из-за его режима, который как таковой на деле отсутствовал, грани дней и ночей в сознании Шаста совсем стерлись, и он не имел даже приблизительного понятия о том, какое сегодня число — весь октябрь будто слился в длинный и странный не то день, не то вечер.       Судя по расписанию в календаре на телефоне, сегодня Антона ждали очередные семь уроков, дополнительные с Павлом Алексеевичем и свободный от работы вечер, который он снова займет какой-нибудь учебой. Вы скажете, что сейчас только осень и что подготовка к экзаменам никуда не убежит, если отдохнуть один вечер, — но Антон в ответ на такое посмотрит на вас с невеселой насмешкой и отвернется обратно к тетрадкам. Это же Шастун — очевидно, что его мысли непосредственно об экзаменах и так не беспокоят. Он погружается в эту непрерывную рутину, потому что чувствует острую необходимость не отвлекаться от шаткого в своей стабильности потока, иначе мерзко-мрачная хандра, на грани которой он балансирует, затянет его в лапы депрессии и полной апатии.       Тем временем, поеживаясь и дергано прыгая на одном месте, Антон вылез из душа, закутался в полотенце, которое хоть ненадолго, но создавало иллюзию тепла, и сразу же сменил его на несколько слоев уличной одежды. Только спустя несколько минут, когда рюкзак был уже собран, а Шаст — упакован в черный непромокаемый пуховик, он почувствовал, что согрелся до адекватного состояния. Что же — самая неприятная часть дня осталась позади, а это уже повод собой гордиться.       Двор перед домом встретил его повисшей в воздухе моросью. Создавалось ощущение, что дождь даже не капает с неба — он просто поселился над землей и гуляет туда-сюда по городу вот уже вторую неделю. Забирается за шиворот, влезает в капюшон, впитывается во все слои кофт — от этой вездесущей влаги не спасает ни зонт, ни непромокаемое пальто. Хотя Антон в такой погоде находит какую-то свою красоту — неуловимую, но многогранную и гармоничную. Она играет беззвучные ноктюрны на флейтах водосточных труб, стелется по улочкам меланхоличной дымкой, приглушает скрежет городских дорог шуршащей мелодией, которую сложно услышать и можно лишь почувствовать.       Горечь сигареты на удивление органично вписывалась в эту дождливую атмосферу. Шаст, присев на краешек качелей возле школы, поделился этим наблюдением с друзьями, стоящими неподалеку.       — «Горечь сигареты», — беззлобно спародировал Серый, выдыхая облачко дыма. — Эх, Тош, как по мне, она вписывается только в желание покурить.       — Никакой в тебе романтики, — Антон, слабо улыбнувшись, покачал головой.       — А я и не претендую. Зато в тебе ее хватит на нас троих. Мы подождем Окс или пойдем?       — Да холодно как-то, — Дима прижал руки в карманах ближе к телу, — предлагаю двигаться в школу.       Антон был солидарен с этой мыслью. Окс, конечно, солнце и близкая им подруга, но утренние посиделки на качелях — ритуал только для троих, и Шасту не нравилось что-то в нем менять.       День поплыл своим чередом — снова будто застыл в одной бесконечной, смазанной минуте, серой и одинаковой. Единственное, что Антон запомнил из проскользнувших мимо него уроков — желание закутаться в одеяло и не вылезать оттуда. В школе отопление тоже пока не включили, и оттого в кабинетах ребята поголовно сидели в куртках, как нахохленные воробьи.       Еще запомнил привычно потрепавшего его по волосам Арсения. После той пьяной переписки в начале месяца их общение неуловимо изменилось: стало легче и фривольнее, и в собственной голове Антон даже стал обращаться к учителю на «ты». А мимолетные беседы в коридоре или после уроков превратились в приятную часть наступившей в его жизни стабильности.       На дополнительных по математике Антон получил очередную головомойку от Павла Алексеевича, который из раза в раз ворчал на одно и то же:       — Шастун, ну твою же налево! Как можно было решить все задачи, но налажать в трех элементарных тестовых!       А что мог сказать Антон? Что для него самое сложное задание — это самое первое, где нужно тупо посчитать пример с десятичными дробями без калькулятора. Ну и все остальные, где нужно уметь считать — когда людям на небе выдавали внимательность, Антон, видимо, был занят тем, что увлеченно пиздил со склада все запасы интереса. Так что сейчас он просто смотрел на свое «29+7=21» и радовался, что на олимпиаде за ошибку в подсчетах снимут максимум балл от всей задачи.       Павел Алексеевич его радости почему-то не разделял: все полтора часа занятия Антон под его надзором позорно решал обычные примеры уровня пятого класса и вышел с урока выжатым, как старая половая тряпка в руках школьной уборщицы. Не потому, что это было сложно, — потому, что скучно, а значит — катастрофически ресурсозатратно.       Оба друга, сочувственно похлопав его по плечу, разбежались по делам в разные стороны — а Антон, снова чувствуя себя одиноким и потерянным в октябрьских лужах, решил спрятаться от этой серости на диванчиках у Сони. У той, правда, сегодня вечерние пары, так что сидеть он будет в компании своего ноутбука, но работать под фоновый шум студентов вокруг в любом случае веселее, чем замерзать в одиночестве пустой квартиры.       — Мышь моя, ты чего опять такая серая? — улыбка Сони, по мнению Антона, совершенно не вписывалась в серость курилки, где он Соню обнаружил. Та, хоть и ежилась в своей безразмерной куртке и выглядела довольно уставшей, все равно умудрялась пылать рыжим огонечком и согревать одним взглядом.       — Я ушталь, — Тоша, повиснув на подруге в крепком объятии, пощекотал носом ее горячую шею.       — А я думала, ты Антон, — фыркнула та, прижимаясь ухом к плечу и жмурясь от щекотки.       — Батон Уштальский, потомственный пекарь в местной заебулочной, — пробурчал Шаст Соне в ухо и тут же укусил его с негромким мурчанием.       — Заверните мне, пожалуйста, два выепончика и одну… Короче, это ты у нас каламбурист со стажем, сам придумай, что завернуть, — девушка, беззастенчиво вытянув у Антона из кармана пачку сигарет, выпуталась из объятий и полезла за зажигалкой.       — Губу могу тебе обратно завернуть, — фыркнул Антон, тоже вытягивая сигарету и зажимая ее в зубах. Искать зажигалку ему было лень, поэтому Шаст просто наклонился лицом к Соне и подставил кончик своей к уже тлеющему концу трубочки в зубах подруги.       — Ебать клиентоориентированность, конечно.       — Так мы же заебулочная, нам можно, — невозмутимо пожал плечами Антон. — У тебя как жизнь?       — А у меня все прекрасно, — Соня расплылась в широкой улыбке и тут же спрятала ее в воротнике куртки, будто смущаясь собственного хорошего настроения в этом царстве уныния. — Завтра последний зачет сессии! И мы с девчонками решили его отпраздновать.       — На экскурсию по Пятницкой? — с пониманием фыркнул Тоша, вспоминая, как Соня однажды поделилась своей идеей фикс — обойти за ночь все многочисленные бары на этой улице. Но та, улыбнувшись еще шире, покачала головой.       — На экскурсию. Только в Эрмитаж, — Соня, издав нечленораздельные звуки радости, запрыгала на месте и наверняка захлопала бы в ладоши, если бы те не были спрятаны в теплых карманах. Антон только улыбнулся, глядя на это счастливое чудо. — Мы уже купили билеты. В Питер! На десять дней! А мы поедем в Пи-итер, а мы поедем в Пи-тер!       Шаст негромко рассмеялся, глядя на танцующую вокруг него Соню, и поймал ее в объятия. Несмотря на укол белой зависти, он был искренне счастлив видеть, как она радуется.       — Рад за тебя, чудо. Жду потом подробный отчет. Блин, всегда хотел побывать в Питере, — тихо вздохнув, Шаст уложил подбородок на макушку Сони, — он таким вайбовым кажется.       Та, отстранившись, задумчиво кивнула:       — Знаешь, он бы тебе очень подошел. Атмосферой. Такой же творческий, свободный, романтичный, не знаю… Можем летом вдвоем сгонять, кстати.       Зная их двоих, к лету оба забудут об этой светлой мысли — Соня уже напланирует кучу поездок по всей стране с разными компаниями, а Антон… А Антон вообще планы никогда не строил, потому что его ветреная натура в них существовать не умела. Тем не менее, он улыбнулся и кивнул:       — Можем. Сбежим под дождь, если тут опять будет жара.       Два тлеющих окурка потухли, как только упали в залитую дождем мусорку, и Антон, проводив взглядом последнюю струйку дыма, двинулся вслед за Соней к выходу.       Они попрощались у подножия главной лестницы, и рыжий вихрь улетел куда-то в неизвестные дали на пары, а Тоша, добравшись по знакомому маршруту до излюбленных диванчиков, удобно устроился в углу одного из пустующих блоков. Настроения заниматься лекциями у Шаста не было — под едва слышный звук дождя за окном хотелось писать пером на шуршащем пергаменте и перелистывать ветхие страницы книг, но никак не зависать в ноутбуке, экран которого сейчас резал глаз и казался чужеродным в этой атмосфере. Правда, пера и пергамента у Антона в рюкзаке почему-то не нашлось, поэтому пришлось его заменить помятой тетрадкой по математике и ручкой.       Выудив со дна распечатку с задачами, которая выглядела, честно говоря, не лучше салфетки, в которую сморкались несколько дней подряд, Антон погрузился в неспешные размышления и утонул в цифрах.       — О, мелкий! — на сиденье рядом с Шастом с глухим хлопком приземлился некто тяжелый. — А где рыжую потерял?       Подняв глаза и повернувшись, Антон ожидаемо обнаружил рядом с собой забитое татуировками знакомое лицо и улыбнулся.       — Не поверишь, она на парах, — фыркнул Шаст, падая в раскрытые руки Эда и крепко его обнимая. — Во время сессии превращается в ответственного студента.       — Бросила ребенка, эх, — с той же иронией протянул Выграновский, потрепав подростка по голове.       Антон довольно зажмурился от этого жеста и хмыкнул:       — А ты, как обычно, проходил мимо и застрял?       — Не поверишь, но тоже на парах был. Цвет настроения?       — Пф, пожалуй, коричневый. Как каштан. Вопрос про цвет настроения за последний месяц стал чем-то вроде фишки Эда и Антона: Шаст однажды в шутку процитировал строчку из песни вместо банального «Как дела?», а студент, хоть и фыркнул, неожиданно задумался и ответил серьезно. А что — к любому настроению и состоянию можно подобрать какой-нибудь цвет, и он может описать ситуацию лучше, чем пространные эпитеты и объяснения. Эд, как оказалось, разделял это Антоново мнение, да и в целом был человеком… не столько творческим, сколько со своим, интересным и нетривиальным взглядом на мир. Вот и повелось.       — Осень, хандра, куча дел и сюда бы ванну какао? — как всегда точно перевел Выграновский на человеческий.       — Ага. А у тебя?       — М-м… Темно-синий такой. Ночное небо.       — То есть… — Антон вообразил в голове обсидиановый цвет и попытался почувствовать, какие ощущения он вызывает, — сегодня на парах было что умное и интересное, так что хочу тишины и закопаться в учебники?       — Ша-аришь. Но вместо этого пришлось идти помогать ребятам с аппараткой на проекте. Че нового у тебя? — Эд, бесцеремонно завалившись на Антоново плечо, закинул обе ноги на диван.       Под негромкое фырканье Выграновского Шастун рассказал что-то о школе и дополнительных, по привычке превращая обыденные истории в стендап.       — Блин, хочу обратно в школу, — мечтательно протянул студент, прикрывая глаза. — Ля, хотя не, не хочу, там татушки бить нельзя было, шпыняли по-страшному.       — Ну знаешь, это если на лице бить, — фыркнул Тоша. — Мои, кстати, видел мой классный, но ни слова не сказал.       — Зачетный, значит. А у тебя их много-то? — с искренним интересом на лице Эд слегка отстранился и сел ровнее, подогнув ноги и скрестив их под собой, как Антон.       — Э-э… — сложный математический процесс подсчета загрузил Антона на долгих десять секунд, — семь получается. Но все небольшие.       — И все Сонька била?       — Ага.       — А еще тебе семнадцать и знакомы вы где-то год? — с легким прищуром уточнил Эд.       — Ага, — болванчиком повторил Антон.       — Заба-авно, — лицо Выграновского окрасилось лисьей хитринкой, и Шаст заранее поежился. Это Эдово «Заба-авно» обычно предвещало в лучшем случае противненький «хмык», будто Выграновский только что узнал о всех твоих темных делишках (так убедительно, что ты начинал сам себя подозревать), а в худшем — допрос с пристрастием психиатра, обнаружившего любопытнейший образец сумасшедшего.       — Что именно? — осторожно уточнил Шаст, приподнимая бровь.       — Да так... А тебе они зачем? — Эд отодвинулся чуть дальше, меняя взгляд с подозрительного на изучающий, и Антон мысленно вздохнул. Он не записывался на сеанс к психотерапевту — проверьте ежедневник. Ах да, у него же нет ежедневника.       — Татушки зачем? Прикольные, — о, естественно, Эдуарда Как-его-по-отчеству этот ответ не устроил, но Антон хотя бы пытался.       — Я не об этом, — спокойно отмахнулся тот, — мне просто интересно, правда. Татуировки — вообще тема интересная… Типа, я свои начал бить сразу на видных местах, еще когда пиздюком был. Тогда это казалось чем-то вроде нового холста для творчества, хотя на деле просто внимание привлекало. А потом, когда у меня уже вся шея забита была, я как-то задумался… Не отрицаю, короче, они мне нужны были скорее для «отпугивания» всяких человечьих, — Эд рассуждал об этом спокойно, скрестив руки на груди и глядя прямо на Антона. — Освобождает социальное пространство, знаешь; итого ты общаешься с немногими, но с теми, кто тебя правда знает и принимает, а остальных удобно держать на расстоянии. В таком духе.       Выграновский замолчал, спокойно и выжидающе глядя на Антона, а тот хмыкнул с усмешкой — да уж, мастерски тонкий получился прием «баш на баш», сама незаметность просто. Впрочем, они и не на войне, чтобы в изощренности маневров соревноваться, так что Шаст все же кивнул и задумался. Он был не против немного покопаться в себе и порассуждать.       — Во-первых, это кайфово. Я в плане ощущений на сеансе, — глядя немного сквозь Эда, Антон отправился бродить между стеллажей воспоминаний. — Во-вторых… настроение поднимает, не знаю…       — Ты свою первую набил с какой целью? Ну, была же у тебя какая-то мысля тогда в голове? — наводящим тоном упростил задачу Выграновский.       — А, ну… Нет, на самом деле, — честно признался Шаст. — Я к Соне тогда поныть о жизни приехал, как-то мне хреново было… Мы сидели чаи гоняли. И тут она предложила набить что-нибудь небольшое, она ж тогда дома еще била. А я че? Я ниче — я согласился. Если бы это была какая-то мысль, то она бы звучала как «А, похуй! Ну его все к чертям!» Просто до этого я как-то скептично ко всем этим «издевательствам над телом» относился, был скорее против тату, — тут же пояснил Антон, фокусируя взгляд на собеседнике.       — А потом? — продолжил тот ровным тоном.       — А что потом? Наверное, это было что-то вроде того, как девушки волосы стригут после расставания. Маркер нового этапа в жизни. Плюс — это чувство, знаешь, типа… когда сделал что-то, на что не решался, потому что вроде как нельзя… Сложно, а-а, — Антон потер переносицу, пытаясь сформулировать мысль, но та издевательски растекалась обратно во что-то бесформенное. — В общем, она мне как-то настроение поднимала, жить стало веселее. А потом… Ну, просто захотелось еще таких ощущений, наверное.       Судя по спокойному кивку Эда, экзекуция только начиналась, и такой ответ тоже был далек от правильного.       — Каких ощущений? Вот смотришь ты на нее, и? — невозмутимо уточнил тот, подтверждая догадку Шаста. Тихо простонав, Антон проглотил язвительное «Спроси что полегче» и закатал рукав толстовки. Уставившись на черную строчку чуть ниже локтя, он попытался сосредоточиться и понять, почему его так радует это несчастное пятно краски на коже. Пальцы на автомате потянулись к надписи и с легким нажимом прошлись по ней, будто убеждаясь в реальности рисунка; убеждаясь, что это…       — Моя прелесть! — осененный догадкой, Антон сжал предплечье сильнее. — Эдакое чувство собственнического удовлетворения, мол, «мое». Э-э…       Он поднял глаза на Эда и чуть склонил голову в сторону, пытаясь рассмотреть в его глазах, понял ли он его мысль или ее нужно додумывать дальше. Тот смотрел в ответ снова прищуренно, будто поймал нужную идею за хвост.       — Ага. Это мое… что? — Выграновский с осторожностью потянул на себя ухваченный хвостик.       — Мое… — Антон озадаченно уставился обратно на надпись, пытаясь между букв найти ответы, — сейчас тупость скажу, но… моя... кожа? Рука? — Шастун поднял брови, удивившись своим же словам. Обратившись за подсказкой к лицу друга, он обнаружил там довольную мину, будто Эд только что если и не нашел все ответы, то по крайней мере сформулировал все вопросы.       — Татуировка — это что-то вроде метки собственности на твое тело? — полуутвердительным тоном уточнил он, и Шаст, у которого это фраза отозвалась внутри тихим удовлетворенным рычанием, кивнул.       — И когда у тебя есть эта метка, ты…       «Вот же ж ненасытное создание», — проворчал в мыслях Антон, снова ныряя в заросли рассуждений.       — Я… Да, блин, Эд, ты как спросишь иногда… — для проформы поворчал он и вслух. — Ну, оно мое и никто не имеет права трогать его. Не в буквальном смысле, а… Короче, я имею право собственности согласно всем документам.       — И что тебе это право дает, согласно документам? — развил метафору Выграновский, не дернув ни одной мышцей лица. Пожалуй, именно поэтому Антон вообще отвечал на его вопросы — Выграновский не придавал им какой-то личностной, эмоциональной окраски, и это выглядело не столько попыткой залезть в душу, сколько желанием решить задачку про продавца яблок безо всякого намерения эти яблоки покупать или с продавцом знакомиться.       — Ну-у, во-первых… — Антон нахмурился и потянулся рукой к своим кольцам, чувствуя, как шестеренки в мозгу с противным скрипом заворочались во все стороны, — распоряжаться. Типа, пользоваться единолично.       «Господи, как же бредово это звучит. Единолично пользоваться своим же телом…»       — Но еще это что-то вроде… Ну, короче, у любой собственности же есть серийный номер, хозяин, какая-то…       — Идентичность? — подсказал Эд почти безразлично.       — Да, — тут же согласился Антон.       — То есть собственность как контроль тела и его идентичность?       — Эм, ну… — снова отмахнувшись от мысли, что в озвученном виде это звучит достаточно бредово, Шаст согласился, — получается так.       Татуировки на лице Выграновского слегка вытянулись, когда он нахмурился и задумчиво свел брови. Антон, устав от мыслительного процесса как явления, бездумно разглядывал эти рисунки и ждал, пока Эд что-то свое сообразит.       — Эм, Тош, — подал тот голос спустя пару минут молчания. Тон его был слегка вкрадчивым, даже осторожным. Дождавшись, пока Антон переведет на него осмысленный взгляд и вопрошающе двинет подбородком, Эд продолжил: — Скажи, ты сам можешь вспомнить какие-то моменты, которые гипотетически привели к этому желанию присвоить себе свое же тело? Вообще чувство, что у тебя нет над ним полноценной власти?       «Наконец-то вопросы попроще», — только и фыркнул про себя Тоша, глядя на это настороженное лицо. Да, он помнил. И да, это были не самые приятные моменты, но Эд зря так осторожничает — лезть в дебри души за этими воспоминаниями не придется.       — Могу. Дай угадаю, тебе интересно знать, какие именно? — уточнил подросток спокойным тоном с ноткой скепчинки. Эд, пристально вглядываясь в его лицо, оперся локтем на стол и положил подбородок на руку и чуть поджал губы.       — Если не хочешь, не говори. Но да, было бы интересно вкратце услышать.       Антон, отвечая на внимательный взгляд своим оценивающим, задумался. С одной стороны, он этой информацией раньше не делился ни с кем, кроме матери. С другой — произошедшее, вроде как, не было страшным секретом. А с третьей — Эд в амплуа психолога действительно располагал к тому, чтобы не испытывать никакого смущения или страха столкнуться с чужой эмоцией, когда ты рассказываешь человеку что-то неприятное о себе, и именно это Шаста подкупило.       — Скажем, когда мне было лет девять или около того, с нами жил один мужчина, с которым мать на тот момент встречалась. И у этого мужчины были некоторые… осуждаемые обществом и законом интимные влечения, — медленно начал Антон, глядя в серо-зеленые глаза собеседника и находя там молчаливое понимание. — И соответственно, довольно специфичные понятия о том, как выглядят игры с детьми.       — Его игры носили принудительный характер? — осторожно уточнил Эд, едва заметно нахмурившись.       — Добровольно-принудительный, — уклончиво ответил Антон, перебирая между пальцев черное кольцо, — но они не предполагали непосредственного физического… участия, скажем, или садизма в любой его форме.       — Но вызывали непонятные реакции тела и поэтому страх? — неуловимо кивнул Эд, проницательно глядя в глаза Антону. Тот, не отводя такого же взгляда, повторил сей жест.       Несколько секунд они смотрели друг на друга в молчании. Шаст ждал, что Эд кивнет или спросит что-то еще, но тот, не отводя внимательного взгляда, медленно выпрямился и опустил ту руку, которой упирался в стол. Спустя секунду Шаст почувствовал аккуратное, но уверенное ползущее прикосновение к внутренней стороне бедра, от которого все внутри поджалось и напряглось. Он не отвел внимание от Эда, ожидая найти какое-то объяснение происходящего в сканирующих его насквозь глазах, но не успел и рта открыть в вопросе, как тот убрал руку и кивнул. Чему именно — вопрос, но Антон не особенно им задался. Он только сейчас заметил, что почти перестал дышать на эти секунды и прикрыл глаза, чтобы медленно выдохнуть и расслабить скрутившиеся в пружину внутренности. Параллельно с этим Шаст понял, что пытался проверить Эд. Не поднимая век, он тихо ответил на незаданный вопрос:       — Раньше было страшно. Я лет в пятнадцать заметил этот страх сексуальной темы. Потом… перешагнул, — неоднозначно мотнув кистью, Антон открыл глаза.       Эд, все еще смотрящий одновременно отстраненно и в самую душу, вдруг покачал головой.       — Сейчас не страшно, — чуть приподнял голос Антон, готовый возмутиться.       — Я не об этом, — снова мотнул макушкой Выграновский. — Не секса ведь страх.       Шаст, уже разогнавшийся было в мыслях, резко затормозил и приподнял бровь.       — Э-эа? — многословно попросил он чуть более подробных объяснений.       — Тебе когда-нибудь было противно от мысли о сексе? — ответил вопросом на вопрос Эд, используя тот самый тон, которым учителя наводят ученика на правильную мысль.       «Как мы вообще пришли к этому, если начинали с татуировок?»       — Нет, — честно покачал головой Антон, разворачивая мысли в новую сторону.       — И этот человек не делал тебе больно, не принуждал ни к чему? — повторил Эд слова парня, который лихорадочно пытался сообразить, к чему конкретно тот ведет.       — Нет, — снова помотал головой он.       — У тебя нет какого-то негативного блока конкретно на секс, — медленно начал Эд, по-прежнему не отводя внимательного и спокойного взгляда от глаз Антона. — Чужие прикосновения вызывали у тебя реакции, которые в девять лет были непонятными, непривычными и странными, а главное — не подчинялись твоей воле. Ты не мог его контролировать, и именно это вызывало страх. Шаришь? Прикосновения равно потеря контроля, и мозг запомнил это как что-то страшное. Короче, ты боишься, если в целом, доверить кому-то свое тело.       Шаст, сморщив лоб, укладывал в голове слова Эда. Использование слова «Боишься» в настоящем времени он решил пока пропустить мимо ушей, обрабатывая более значимую информацию. Вроде как логичную, но…       — Я же тактильный и нормально отношусь к прикосновениям? — непонимающе пробормотал он. Выграновский, в очередной раз помотав головой, объяснил:       — Не, это другое. Конкретно прикосновения с сексуальным подтекстом, вызывающие возбуждение и в этом плане приятные. И оттуда же эта шняга, которая чувство «несобственности» тела в плане контроля.       Антон бы что-то ответил, но его мысли сейчас состояли только из содержательного троеточия. Медленно прокручивая в голове воспоминания, он понимал, что Эд, вообще-то, прав. Охуевал. Хмурился, потому что всплывающие в голове картинки вытягивали за собой все новые и новые, неприятные и утягивающие в себя с новой силой.       — Но идентичность — это другая фигня, — чутко уловив настроение Шаста, Эд резко развернул тему в другую сторону. — Если, как ты сказал, это «серийный номер», то он типа создает внешнюю уникальность?       Антон замялся на несколько секунд, почувствовав себя чаем, который сперва долго мешали в одну сторону, а потом резко закрутили ложечкой в другую, обратную.       — Угу, — невнятно кивнул он, обработав в голове прозвучавший вопрос.       — И нахуя она тебе? — невозмутимо поинтересовался Эд. Сама формулировка вопроса, вроде как, должна была вызвать возмущение или, как минимум, желание оправдаться, но в интонации Выграновского не было ни осуждения, ни наезда — Антон чувствовал себя будто на приеме у реального психолога. Хотя тот, конечно, вряд ли бы использовал такие емкие лингвистические конструкции.       — Эм-м, ну… — Антон задумчиво втянул губу, пытаясь найти в ворохе разноцветных мыслей что-то похожее на ответ. Это было сложно, потому что в таком Антон тренировался редко — даже одежду он вытягивал из шкафа не глядя, ибо все, что черное — подойдет.       — Это… фишка. — Шастун бездумно скользил взглядом по бежевой стене коридора за спиной Эда, потому что проницательные серые глаза мешали сосредоточиться. — Типа, как, не знаю… какие-то фирменные словечки, привычка постоянно петь в хорошем настроении, стиль в одежде или кольца… Просто такие штуки, которые делают меня… ну, мной. Отдельным. Отличным от других.       — И зачем это тебе? — снова повторил Эд. Но потом, видимо, уловив близость короткого замыкания в мозгах Антона, вздохнул: — Ладно, давай так. Когда у тебя нет «фишек», ты какой кто?       «Ебать ты упростил задачу, конечно!» — мрачно хмыкнул Антон, готовый прямо сейчас погрузиться в экзистенциальный кризис.       «Хто я?» — величаво поинтересовался голос в голове, повторяя известный мем, но смешно Антону не стало.       — Да я, в общем-то… без них и сам не знаю, кто я. Никто, получается. Неизвестный, неопределенный никто? — неуверенно и заторможенно проговорил Шастун, еще больше нахмурившись.       — А когда ты неопределенный никто, ты какой? — не унимался Эд, продолжая вгонять все дальше в прострацию.       — Неинтересный, — тихо ответил Антон почти на автомате.       — А когда неинтересный? — не меняя тона, заебывал дальше старший.       — Да бля, нахуй кому-то нужны неинтересные люди? — эмоционально выплюнул Шаст очевидный ответ, а потом резко замолчал, осознавая, что именно только что сказал.       «А нахуй кому-то я нужен?..»       Его плечи, поднятые было в возмущении, медленно сдулись в сутулый знак вопроса, а лицо как-то устало расслабилось. Хоть этот вопрос он повторял в голове не раз, сейчас осознание почему-то сделало больно. Как будто впервые оказалось чем-то реальным, а не просто пробежавшей мыслью; проломило стену и добралось до живого. Антон в этот момент ощутил себя чертовским жалким и смешным — будто все его крутые образы и качества, которые он понастроил, вдруг рассыпались бледной декорацией из старого картона, и Тоша со стороны увидел бесцветного и потерянного себя, оставшегося на пустой сцене. А все зрители, обманутые и разочарованные, встали со своих мест и покинули зал, оставив его в тишине и одиночестве невзрачной тенью, которой хотелось только исчезнуть и плакать.       — А все твои фишки — не ты, что ли? — тихо спросил Эд спустя две минуты, дав Антону время побыть в себе. Его безэмоциональный до этого голос окрасился теплой ноткой поддержки и улыбки. Но Антон, невесело дернув уголком губы, только покачал головой и почти прошептал в ответ, глядя куда-то в сторону:       — Почти все я откуда-то… тупо стырил. Увидел у кого-то, прочитал, не знаю… посчитал классным и стал создавать похожее в себе. Все «интересные мысли», «широкий взгляд», «творческий подход» — это ведь тоже… скорее «украл как художник». Склепал из того, что видел и слышал, и понацеплял на себя, — Антон замолчал, ощущая, как чувство собственной ничтожности поднимается внутри все выше и начинает душить.       — Допустим. — все так же спокойно продолжил Эд. — Только ты ведь выбрал то, что лично тебе понравилось? Или ты все подряд учишь и тыришь?       От такого вопроса Шастун, тихо тонущий в обреченности, растерялся и перевел слегка затуманенный взгляд на собеседника.       — Нет. То, что нравится, — пару секунд подумав, он уверенно кивнул. — Типа, крутое…       Эдуард, кивнув, уперся локтями в колени и свел пальцы, прикрыл на секунду глаза и заговорил уже другим тоном — не осторожным и наводящим, а серьезным и объясняющим.       — Тох. Уникальность — это не только твой как эмоциональный, так и жизненный опыт, но и адаптированный тобой опыт сотен других людей. Прямой, косвенный — неважно. Каждый из них меняет твое восприятие, и каждую новую вещь ты пропускаешь уже через немного другого себя. Получается, ты — это совокупность кучи актов мировосприятия, которых настолько бесконечно много, что одинаковых двух людей просто не может получиться, особенно если учесть и врожденную индивидуальность. А с теми же «фишками»… Понимаешь, ты выбираешь какую-то из них, будучи уже каким-то уникальным собой, на основе своих желаний или ценностей, а потом пропускаешь эту самую фишку через себя и культивируешь в уже своем, отличном от изначального, виде. Все, что ты пропустил через себя, впустил в себя, построил в себе — это часть твоей личности.       «Но…» — но что именно «но», Шаст сформулировать не смог. Невидящим взглядом уставившись куда-то сквозь Эда, он переваривал его слова, пытаясь понять, что именно вызывает внутри это самое чувство «но». С точки зрения логики друг был прав, это факт. Только… почему-то какая-та часть Антона упрямо вопила, что что-то здесь не так.       «Погодите. Мои знания, навыки, привычки, которые я специально в себе воспитывал — это другое. Внешние черты, созданные для существования в социуме. А я – это… А я тогда что?» — недоумевающая и растерянная мысль Шаста обернулась на все остальные в поисках подсказки, но те только развели руками.       Кризис идентичности в семнадцать лет заказывали? Нет? Все равно возьмите — это подарок за счет заведения.       Краем уха Антон уловил едва слышный вопрос Эда, обращенный скорее в никуда, чем Антону:       — Любить могут только интересных, да? Безусловно — не бывает?       Отвечать на это философское вопрошание Тоша не стал, потому что… Эд и так знал его ответ.       Еще несколько минут, наверное, Шастун пребывал в прострации — мысленной, эмоциональной, невнятной. Вопросы и ответы проплывали мимо него, выныривая из общего шума, как плавники дельфинов, и тут же скрываясь снова. Шаст тем временем растаскивал их разговор по нужным полочкам, какие-то части просто запихивая ногой под шкаф и делая вид, что потом когда-нибудь обязательно уберет. Добравшись с конца в начало, он вдруг завис, вращая в руках одну мысль.       — Товарищ психолог?       Выграновский, который все это время рассматривал стол перед ними, привалившись спиной к дивану, хмыкнул:       — Мх-м?       — Есть еще вопрос. Насчет прикосновений. Откуда тогда этот прикол с запястьями? — так как Эд был тактильным и местами гиперактивным, Шаст предусмотрительно рассказал ему о своем пунктике в самом начале знакомства, дабы избежать чьего-то разбитого носа в перспективе.       Выграновский, повернувшись к Антону, задумался.       — Есть одна мысля, — цокнул тот спустя какое-то время. — Дай-ка руки.       Антон, быстро опустив закатанный левый рукав, протянул обе руки вперед.       — Не, переверни, — Тоша послушно развернул предплечья так, что внутренняя часть оказалась сверху. — Я прикоснусь, но через рукав, так что не дергайся, — успокаивающим тоном предупредил старший, обхватывая запястья снизу. А потом он положил большие пальцы на те самые чувствительные места, слегка нажал и начал осторожно массировать их круговыми движениями.       Антон, который вроде успел морально подготовиться к прикосновению, застыл. Из-под пальцев Эда по рукам побежали мурашки, а внутри вспышкой зажглась какая-то эмоция — ее, как при неисправности электрической сети, замкнуло, — которую сложно было сформулировать, описать или хотя бы соотнести со шкалой негатива и позитива. Просто — сильная. Шаст судорожно вдохнул, дернувшись при этом всем телом, и Выграновский, все это время внимательно следивший за реакцией, хмыкнул, убирая руки.       — Мгм. У тебя ведь… кхм, не самая тактильная и ласковая мама, так? — уточнил Эд скорее для проформы, будто заранее зная, что Антон вообще не помнил, чтобы мама к нему хоть раз прикасалась в жесте ласки, и, даже не дожидаясь кивка, сразу продолжил: — Скорее всего, когда ты был совсем мелкий, она тебя так успокаивала. Или просто такое выражение прилива нежности было, типа того. Ты ж в курсе, первый год жизни завязан на тактильно-эмоциональном контакте с матерью и бла-бла-бла, — Антон кивнул, понимая, куда ведет друг. — Если в целом его было мало, а так она делала… Очевидно, что это что-то пиздец сакральное для тебя, хоть ты и не помнишь.       — Нихуя себе ты Шерлок, — слегка ошарашенно уставился на друга Антон. — Как, блять?       — Меня так ба часто успокаивала, — с легкой улыбкой отозвался Эд, запуская руку в волосы Шаста и наводя там законный беспорядок. — Вспомнилось, ну и подумал. Помню, я когда совсем пиздюком был, мне местные ребята страшилку рассказали, и ей пришлось меня так час растирать, потому что я ревел и орал, что меня ночью украдет призрак-маньяк.       Антон, представив этого серьезного парня устрашающей наружности маленьким, уже улыбнулся, а когда вообразил его еще и плачущим из-за страшилки, не удержался и захохотал.       — Так вот почему ты вырос и решил воплотить в себе образ всех детских страшилок сразу, — беззлобно подколол он, все еще отфыркиваясь от смеха.       — Ну естесна, все ж из детства, — с нарочито умным видом постучав пальцем по виску, Эд тоже засветившись улыбкой. — Бу!       С неожиданным вскриком дернувшись в сторону Антона, Выграновский ухватил того за ребра и стал агрессивно щекотать, вызывая у Шаста хохот на грани истерики и заставляя извиваться длинным ужом по стенке.       — Пере… Переста-ань… — задыхаясь от приступов смеха, простонал Тоша не своим голосом. — Пре… крати-и-и!       Когда его голос сорвался на высокий девичий визг, заржал уже и сам Эд, прекращая атаку и тыкаясь головой куда-то в грудь Шасту.       — Вот это ты ультразвук выдал…       — Я, вообще-то, в хоре пел, — пытаясь отдышаться, Шаст мстительно ущипнул студента за ухо. — В первом сопрано.       — А крестиком вышивать умеешь? — съехидничало чудовище в толстовку Антона.       — Ну… вообще-то да, — то ли смущенно, то ли гордо хмыкнул тот в ответ. — Бабушка научила когда-то, чтобы я ей дом не разнес.       — Так, че там еще… Пируэты крутить? — продолжал Эд, наверняка сверкая хитринкой в глазах.       — Ты не поверишь, — Антон хохотнул, вспоминая то беззаботное время, когда сразу после школы бежал на бесконечные кружки и возвращался домой только ночью, — и на балет ходил. Давно, но факт.       — А че ты не умеешь? — Выграновский, извернувшись, улегся на Антона так, чтобы видеть его лицо, а тот на автомате положил руку на его плечо и стал легко поглаживать большим пальцем.       — Жить эту жыжнь? — Шаст состроил страдальческую гримасу, и оба фыркнули. — А еще летать, дышать огнем и видеть будущее.       — Да ла-адно тебе, я видел, как ты выжрал полстакана самогона одним глотком. Если бы к тебе тогда поднесли зажигалку, ты бы сошел за охуенного Змей Горыныча.       — Во-первых, я этого не помню, — Антон, не ожидавший от себя такого, удивился, как вообще на том выезде выжил, — а во-вторых, согласен. То-то в глазах все троилось потом.       — Бля, помню как-то раз… точнее, помню, как мне рассказывали, что я на одном из выездов…       Они болтали долго. Перебрасывались историями с пьянок, которые перетекли в забавные случаи из детства, потом просто каламбурили какую-то лютую дичь, сотрясая пустеющий коридор дружным смехом. Иногда просто замолкали и лежали растекшимся по дивану мороженым, собираясь с силами для нового приступа веселья. К тому моменту, как их пришел выгонять делающий обход охранник, парни, выдохшись, сидели в полуобнимку и уютно молчали, потому что часть света в коридорах уже погасили, и тот погрузился в приятный, располагающий к уютным молчаниям полумрак.       — Ты тут недалеко живешь? — поинтересовался Эд, когда они дошли до входа в метро и Шаст остановился, жестом показывая, что ему в другую сторону.       — Ага. Честно говоря, я думал, что ты вообще где-то в подвале универа живешь, — признался он.       — Честно говоря, — повторил Эд с ухмылкой, — и такое было. Мы там с декорациями ебались и реально ночевали в подвале.       — Я не удивлен, но это прикольно, — глаза Антона мелькнули огоньком детского восхищения. — А мне тут, — он невнятно махнул рукой в примерном направлении дома.       — Шуруй тогда, — Эд снова потянул руку к Шастовым волосам, которые, видимо, успели слишком ровно лечь за это время. — Классно посидели.       — Ага. Эд, — чуть склонив голову к руке старшего, Антон негромко и проникновенно прошелестел: — Спасибо.       Выграновский мягко, по-наставнически улыбнулся.       — Угу. И, Тош, если нужно будет поговорить или помочь разобраться — ты это, заходи, если что, — и притянул к себе парня, сгребая в охапку крепкими руками. — И не парься, окей? Люди вообще все поголовно психи, и ниче, живут как-то. Все в порядке, — совсем негромко добавил он. Шаст, вместо ответа, обнял его крепче и улыбнулся в чужую куртку. Отстранившись, он тепло мурлыкнул и, пожелав хорошего вечера, проводил взглядом сбегающего по ступенькам перехода Выграновского.       Заткнув уши случайной песней, Антон засунул руки в карманы и зашагал в сторону дома, отвлеченно разглядывая редких усталых прохожих. Музыка растворяла эмоции, которые до сих пор неразборчиво булькали где-то внутри после разговора «о татуировках», и помогала вычленить из общей каши чистые мысли.       «Любят только интересных».       В озвученном виде эта идея звучала как сомнительного рода выдумка, только вот внутри Антона отзывалась активным согласием. Вернее, не так — отрицанием всего, что этому утверждению противоречит.       Так он здраво рассудил, пока пинал сбившиеся к обочине кучи листьев. Это гениальное убеждение в его глазах набирало силу еще и потому, что в мироопределении Шаста самый важный критерий — «интересно/неинтересно», а потом уже Ариана Гранде, Леди Гага, практическая польза, необходимость и все остальное. Есть вероятность — небольшая, но все же есть — что не все вокруг думают так же.       «Любят только интересных!»       Антон вдруг остановился посреди какого-то двора и захлопал глазами, озаренный инсайтом.       Он давно заметил свою «суперспособность» феноменально адаптироваться под любую ситуацию и человека — иногда ему даже казалось, что у него есть какой-то миллион личностей, полностью отличных друг от друга (среди которых все искренние, но ни одной, кажется, настоящей). Поэтому всем вокруг казалось, что Антон — само обаяние, способное найти общий язык с кем угодно и обратить на себя внимание. Только вот сейчас, замерев под фонарем безлюдного двора, парень вдруг понял, что он просто мастерски создает в любой ситуации образ, который будет для очередного собеседника… интересным. Не располагающим, обаятельным или приятным — иногда, наоборот, отталкивающим — но интересным.       Теперь ему резко стало понятно, почему сам он всегда ведется на каких-то харизматичных и «фишечных» людей — тех, у кого с самоидентификацией все в порядке. У таких внутри чувствуется что-то крепкое, стабильное и им самим понятное — а значит, и Шасту легче и понятнее под них подстроиться.       «Мне нужно научиться свистеть, потому что бля… Здесь очень надо присвистнуть».       С наверняка идиотским выражением лица, на котором застыли ошарашенные круглые глаза и взлетевшие брови, Шастун на автопилоте добрел до ближайшей качели, плюхнулся на нее, сразу падая на спину, и уставился в мутно-серое небо, не обращая внимания на мелкий накрапывающий в лицо дождь.       Как относиться к этому «открытию», Шаст не имел ни малейшего понятия. Наверное, это можно было бы назвать крутой способностью, если бы не одно «но»: способность — это что-то, что ты можешь включить, но можешь и не использовать. А для Антона это был единственный доступный способ существования.       «Так, погодите. А когда я один?»       «Чел, когда ты один, ты сам с собой разговариваешь и сам с собой ругаешься».       «Но ведь сам с собой же? Это, получается, просто я?»       На этом вопросе Антон снова завис. И вспомнил слова Эда о том, что все люди поголовно психи, ибо именно психом почувствовал себя Тоша, поперхнувшись очередным ответом:       «У тебя всегда есть зритель».       Слава всем, кому там можно воздать похвалы — не буквальный и не параноидальный — это не было чувством, что за ним кто-то постоянно наблюдает в физическом смысле. Но со скрипом сформулировав в голове свое ощущение, Антон пришел к выводу, что в его собственной голове действительно как будто всегда есть не столько сам невидимый зритель, сколько чувство… «А если бы он был?»       «Заебись. Я сам перед собой выпендриваюсь даже в мыслях, получается?»       За следующие пять минут Шаст успел размотать клубок мыслей до такого состояния, что обнаружил себя абсолютно запутавшимся в нем котенком, который способен только истошно орать и звать кого-нибудь, кто всю эту херню с него снимет. Тихо заскулив (и опять поймав себя на блядской неоформленной мысли «Хм, а как это выглядит со стороны?»), Шаст резкими движениями вырвал из кармана упаковку сигарет, чуть не порвав куртку, и нервно защелкал зажигалкой.       «Я вообще бываю настоящим? — с ноткой безумия думал он, выпуская облако дыма. — Или ненастоящим? Что такое настоящий? Блин, какое дурацкое слово: на-сто-я-щий. Настоящик. Ящик с Настями. Ящик со снастями. Я рыбак, выходит. Рыбак рыбака… Покажите мне, пожалуйста, еще одного такого психа, мне жить легче станет, правда, ну честно просто».       Мимо площадки простучала палочкой какая-то бабушка, пролетела за ручку влюбленная парочка, пробрел побитый жизнью алкаш. А Антон все лежал навзничь на удобных качелях и бездумно курил сигарету за сигаретой, прислушиваясь к невесомому шуршанию дождя и дожидаясь, пока вместе с руками замерзнут и лезущие в голову мысли.