А какого, собственно?

      — Тох, какого хуя? Приём!       Антон, резко дернув головой, поморщился — вчера он умудрился уснуть прямо за столом, и острая боль в шее сейчас злорадно об этом напомнила.       — Чего?       — Ты опять зависаешь, — Позов неодобрительно покачал головой, внимательно разглядывая синяки под глазами друга, — всё нормально?       — В целом...       «… так, немного заблудился в чаще экзистенциальных сомнений».       — …норм. — выдохнул парень вслух, не сумев сформулировать ни одной адекватной причины, по которой он в последние несколько дней выпадает из реальности чаще, чем в ней находится. С объективной точки зрения, в общем-то, его ответ был даже честным.       После разговора с Эдом, оказывается, прошла уже почти неделя. Учебная, по крайней мере. Антон, что неудивительно, этого и не заметил: его и до этого неумолимо растворяла в себе осенняя рутина, но, во-первых, раньше это происходило на вполне себе добровольной основе, а во-вторых — водородный показатель получаемого раствора был достаточно нейтральным и безобидным; сейчас же парень бесконтрольно погряз в едкой, ядрёной кислоте собственных мыслей, которая разливалась внутри его же головы и не поддавалась исчерпанию. Она упорно подтачивала всё новые опоры некогда устойчивого здания, и иногда парню начинало казаться (в остальное время он был в этом уверен), что он сходит с ума.       Открыв глаза на следующее утро после дождливой медитации на качелях, Антон понял две вещи. Во-первых: лежать два часа на холоде чревато последствиями в виде больного горла. А во-вторых — за то время, пока он спал, в его голове успел разгореться настоящий пожар революции 1917-го: правительство было свергнуто, в городе воцарился хаос.       Парень понял, что те споры с самим с собой, которые происходили в его сознании раньше, были чем-то вроде милой семейной перебранки за ужином в уютном поместье. А теперь красная армия вчерашних инсайтов ворвалась с ноги в этот мирок и устроила жестокую облаву на его голову.       Под надзором безжалостной, постоянной саморефлексии оказалась каждая его мысль, каждое слово, каждый жест.       Антон, вроде бы, ходил в школу, вел занятия в Академии, общался, как и всегда — но в это время внутри него творилась катастрофа.       Первой ее стадией стало наблюдение за собой в те моменты, когда парень находился один. И с нарастающей паникой замечал, что тот самый неуловимый «наблюдатель» в его голове и правда существует постоянно — эдакий внутренний сценарист, который даже в пустой квартире следит, чтобы Антон «соответствовал образу» во всем, даже в мыслях: здесь смешному, там лиричному, тут умному, но главное — всегда интересному.       Вы когда-нибудь скатывались в осознание того, что каждую секунду своей жизни вы выебываетесь перед своими же мыслями, чтобы самому себе казаться интересным? Если да — поделитесь контактами вашего психолога с Антоном, пожалуйста. А то пока что он готов записаться только в психи.       Но на этом открытии падение в бездну ахуевания не закончилось, потому что стоило только Антону явиться в школу, как со дна постучались. Общаясь в привычном широком кругу, парень с искренним ужасом наблюдал, что рядом с каждым новым собеседником он действительно находит в себе новую «личность» — настолько детальный и глубоко засевший в душу образ, что по-другому и не назвать. Степень ужаса повысилась, когда Шаст начал внимательно анализировать каждую, и обнаружил, что те могут друг другу противоречить не только в настроениях, эмоциях, интересах и чертах характера, но и в тех аспектах мировоззрения, которые он считал базовыми — вроде ценностей, принципов, суждений о простых вещах.       А потом, с ужасом еще большим, парень понял, что если взять совокупность всех образов и сравнить между собой, выяснится, что не существует, кажется, ни одной такой черты, которая объединяла бы их всех сразу.       Антон буквально чувствовал, как метафорическая земля, на которой был построен его мир, медленно, но верно уходит из-под ног (зато о поехавшей крыше можно было уже не переживать, во всем есть плюсы) — ему было страшно обнаружить, что внутри нет ни одного столпа стабильности, за который можно было бы ухватиться и самому себе прокричать, что вот он — настоящий! Мой! Собственный!       Вчера, стоя под душем и бездумно разглядывая струи воды, парень вдруг вспомнил свою любимую шутку про психологов — ту, где специалист радостно обещает убрать из жизни пациента весь пиздец. Впервые осознав, сколько же в ней правдивой иронии, парень залился истеричным хохотом прямо в ванной, и не мог успокоиться… долго. Потому что пиздец — это, сука, несущая конструкция!       Сейчас Дима и Шаст сидели на небезызвестных качелях, поеживаясь от холода. Антон, наблюдая за дымом сигареты, как раз поймал себя на мысли, что в этот момент он снова следил, чтобы пальцы обхватывали сигарету красиво, создавая задумчивый образ — и выпал в привычную уже прострацию собственного сумасшествия, пока Позов жаловался, что родители опять тащат его с сестрой на дачу, хотя там холодно, нудно и противно.       — Может, сделаешь вид, что тоже заболел? — отряхнув пепел вместе с со своей задумчивостью, предложил Антон, — от Серого заразился.       — И они утащат меня туда прям в кровати, на прицепе, потому что свежий воздух и отдых от «городской суеты» необходим заболевшему организму, — скептично фыркнул Позов, откидываясь на спину, — бля, заебался.       Антон его понимал. Учебы с каждым днем меньше не становилось, погода только больше портилась, а вся семья Матвиенко неожиданно слегла с каким-то лютым гриппом, так что хвостатый друг не появлялся в школе со вторника — а без него в их компании заучек стало слишком тихо и печально. Навестить парня тоже не представлялось возможным — его родители были категорически против того, чтобы подпускать кого-то к обители заразы и подвергать риску чужое здоровье, о чем осипшим голосом сообщил друзьям сам Серый по видеозвонку.       — Тогда крепись, — сочувственно вздохнув, Тоша похлопал нахохлившегося друга по плечу и поднялся на ноги, — пойдем, провожу.       — В последний бой, надеюсь, — едва слышно проворчал Позов, имея ввиду сезон ненавистных выездов на дачу.       Попрощавшись с другом у подъезда так, будто тот действительно на фронт собрался, Антон бездумно побрел домой. Дополнительные сегодня закончились раньше обычного, потому что у Арсению Сергеевичу нужно было присоединиться к совещанию, и до уроков в Академии оставалось еще добрых четыре часа. Сил у Антона не было никаких — и первое, что он сделал, завалившись в квартиру и разувшись, был привычный ритуал замешивания кофейного варева в кастрюльке. Пока та тихо ворчала над конфоркой, парень успел пересобрать рюкзак, вывалив оттуда лишние тетради и пристроив ноутбук, еще раз покурить и даже сделать небольшую зарядку в надежде себя растормошить.       По-хорошему, надо было бы приготовить какой-нибудь обед на скорую руку, потому что нормально ел Антон последний раз… в лучшем случае вчера. Но сил запихивать в себя что-то съестное тоже не было, потому что мрачное настроение отбивало любое подобие аппетита напрочь. Когда кофе, наконец, закипел (и убежал, конечно же), Тоша перелил его в самую большую кружку из имеющихся, разбавил молоком и утащил в комнату, где взгромоздился на любимый стул и апатично уставился в стену, прихлебывая время от времени бодрящее зелье и пытаясь выжать из себя хоть немного энергии.       Только вот зелье в этот раз вышло какое-то бракованное: когда кружка опустела, Антон почувствовал, что не состоянии просто держать глаза открытыми. Единственным желанием осталось завалиться в кровать и уснуть. Завтра начинались выходные, так что Шаст здраво рассудил, что может позволить себе бессонницу после дневного отдыха, завел будильник, переполз под покрывало, так и не сняв уличной одежды, и отрубился еще до того, как голова приземлилась на подушку.       Когда будильник выдернул Антона из невнятного, странного сна, единственным источником света в темной комнате остался луч стоящего под окнами фонаря. Глядя в черное небо за окном и потягивась, парень испытал чувство сюрреалистичного сдвига во времени — когда ощущения зимнего утра, поздней ночи и раннего вечера накладываются друг на друга, и мозг решает просто существовать вне течения суток, ибо иначе он съедет с катушек.       Не сказать, что Шаст чувствовал себя свежим и бодрым, но, по крайней мере, слабость из тела исчезла, а мозг оказался в состоянии нормально функционировать. Снова закутавшись в пальто и натянув кроссовки, парень выскользнул из темной квартиры в полумрак подъезда, а оттуда — в холодный вечер обогнавшего календарь ноября.       Из-за сбитого ощущения времени Антон всю дорогу чувствовал себя жителем города Эмбера, в котором круглые сутки царит полумрак, а единственным источником света служат мигающие уличные фонари. Впрочем, примерно так себя и чувствует любой житель Москвы на протяжении той половины года, когда весь короткий солнечный день проходит мимо окон офиса или школы.       Стены Академии встретили подростка отогревающим самую душу теплом — желтоватым светом ламп, уютной болтовней в учительской, скрипом деревянного паркета. Пожалуй, уроки здесь были тем самым островком светлого и хорошего, что вытягивал парня на берег человеческого состояния из раза в раз.       За все три часа дебатов с ученикам и он ни разу не вспомнил о своих саморефлексивных терзаниях — куда интереснее оказалось объяснять ребятам принцип реакции Лейкарта-Валлаха или вместе с ними хмуриться, когда общий ответ не сошелся с указанным в задаче. А когда они наконец нашли, в чем ошибка, парень наравне с учениками почувствовал себя настоящим гением, совершим сразу все двенадцать подвигов Геракла, и вещи после лекций собирал с замершей на лице полуулыбкой.       Включив в наушниках русский плейлист, Тоша зашагал в сторону дома бодрым и легким шагом, тихо подмурлыкивая под нос довольное «пора бы улыбаться нам не только на фото» и соглашаясь со строчками уголками губ. Даже сделал небольшой крюк по дороге, наслаждаясь неожиданным спокойствием и особенно приятными сейчас сигаретами.       К двери квартиры Антон подошел в состоянии, близком к чуть усталому счастью, и успел даже подумать, что жизнь, в общем, то, не такая уж серая и грустная, если в ней бывают вот такие вечера, когда всё просто хорошо.       Только уже спустя минуту парень трехэтажным матом ругал эту пролетевшую мысль, потому что первое следствие основного закона мироздания — того, который закон подлости — какое? Правильно, блять, никогда не радуйся, как же всё хорошо, если не хочешь, чтобы всё стало плохо!       Почему настроение Антона так резко развернулось на сто восемьдесят? Да потому, что, сняв с плеча рюкзак и запустив туда руку в поисках ключей, парень обнаружил… что их там нет. Даже близко. Медленно выдохнув и сохраняя относительное спокойствие, Антон трижды обшарил все карманы и рюкзака, и куртки, и штанов в надежде, что просто положил связку в другое место по рассеянности — но ничего похожего на ключ так и не нашел. Начиная откровенно психовать, он присел на корточки и перевернул расстегнутый рюкзак, бесцеремонно вытряхивая на пол все его содержимое и перерывая каждый сантиметр ткани еще раз.       «Блятская хуета блять!» — эхом разносилось по его мыслям желание что-нибудь сломать и закатить истерику — только вот закатывать её было некому.       Самым забавным было то, что ключи лежали в том же внешнем кармашке, где и пустой кошелек, в котором уже давно не водилось налички — и этот самый бесполезный кошелек, падла такая, лежал на месте! Антон знал, что время от времени забывает застегнуть этот карман — он глубокий, плоский и с узкой прорезью молнии, так что со стороны даже не было заметно, открыт он или нет: потенциальной кражи можно было не опасаться; а выпасть из этого небольшого отверстия ничего не могло просто по законам физики — по крайней мере, до сегодняшнего вечера Шасту казалось, что он хоть что-то в физике понимает.       «Отлично. 22:38, Дима в ебенях на даче, Серый в самозаточении. А я — в жопе. Превосходно, нахуй!»       Бросив пустой рюкзак прямо поверх вываленной кучи вещей, Антон сел рядом прямо на кафель, устало приваливаясь спиной к стене. Первая волна беспомощной истерики отступила, и парень, медленно выдохнув, начал методично соображать, что он вообще может сейчас сделать.       Единственный запасной комплект ключей от его квартиры, что неудивительно, лежал у Позова дома. А вот у самих Позовых запасных ключей не было — Антон как-то интересовался — все имеющиеся они распределили по членам семьи. Так что вариант попасть в квартиру к другу и забрать связку оттуда отпадал автоматически. Ладно, идем дальше.       Следующая опция — напроситься на две ночи к Серому. Сомнительность данной опции близится к уровню «не вариант». Во-первых, его родители вряд ли согласятся. Во-вторых, насколько знал Шаст, все трое чувствуют себя действительно хреново, и соваться туда со своим «здрасьте, я бездомный» не позволяла совесть. А в-третьих — Антон, хоть и относился к своему здоровью местами безответственно, тупым не был: он прекрасно понимал, что его измотанный отвратительным режимом организм, до сих пор простуженный после ночной прогулки под дождем, подхватит грипп с вероятностью, превышающей сто процентов; и если даже крепкий Сережа переносит его тяжко, то Шаст рискует оказаться в больнице с букетом осложнений.       «Едем дальше» — рассуждал парень отстраненно, перебирая в пальцах кольцо, — «Окс».       Этот вариант тоже отметался сразу, потому что строгий отец Оксаны, который воспитывал ее в одиночку, скорее раскрасит ему лицо парой фингалов, чем пустит на ночевку к подруге. А если и пустит, то Шаст в любом случае подставит саму Окс — цербер-батя в любом случае утроит той допрос с пристрастием, чтобы выяснить, с какого лешего его дочурка водится с парнями настолько близко, что те заваливаются к ней ночевать. Ох, видел бы он эту дочурку на пьянках…       «Так, ладно, мимо… А если?..»       Прищурив глаза в недолгом размышлении, парень полез в карман за телефоном. Если у него нет ключей — он может представить себя грабителем собственной квартиры и попытаться взломать замок невидимкой, как это делают в кино. План, конечно, так себе, но Антон не будет Антоном, если не попробует.       Еще минут пятнадцать он с внимательностью прилежного студента слушал объяснения какого-то парня на ютубе о том, как правильно изогнуть невидимку и по какому принципу ей нужно орудовать в замке. Невидимки — спасибо Оксане — валялись у Антона в пенале в количестве нескольких штук, так что извести парочку на неудачные попытки было не страшно.       Почувствовав прилив какого-то азарта от собственной гениальной задумки и смешно высунув язык, Антон колдовал ловкими пальцами над заколкой, снова и снова сверяясь с инструкцией. Только вот спустя полчаса увлеченного, но абсолютно безуспешного ковыряния в замке он был вынужден признать, что идея была провальной с самого начала. В какой-то момент Шасту показалось, что металлическая закорючка даже попала в нужное положение внутри скважины — но, попытавшись ее провернуть, Антон только погнул несчастную невидимку в кривую загогулину. Прорычав что-то нечленораздельное, парень отбросил безнадежно испорченную заколку в общую кучу и прислонился лбом к холодной железной двери.       Честно говоря, такой результат был логичным. Даже для того, чтобы провернуть в массивном замке родной ключ, нужно приложить ощутимое усилие — что он вообще ожидал от хлипкой и гибкой почти что проволоки?       От растерянности и паники не осталось и следа — на их место пришла глухая злость.       «Ну так же хорошо всё начиналось!» — всё громче рычал Антон, пока запихивал обратно в рюкзак свои вещи, рискуя поломать что-то резкими и злыми движениями. Застегнув молнию и чуть не порвав ее при этом, он нацепил портфель на плечо и вылетел из подъезда обратно в ночь.       Идти искать ключи по улицам, где он проходил — бесполезно: все равно темно и нихуя не видно. Академия, где он тоже мог их посеять, уже закрыта. Да и, скорее всего, ключи выпали на одной из тех лавочек, где парень по дороге останавливался на перекур, небрежно швыряя рюкзак на сиденье, и их уже десять раз кто-нибудь нашел.       Раздраженно топая по пустым улочкам, парень дошагал до ближайшей детской площадки с качелями, и упал туда, резко отталкиваясь от земли и раскачивая корзинку. Пока он доставал из кармана смятую пачку и поджигал сигарету, внутренняя истерика достигла той стадии, когда хотелось одновременно реветь и смеяться: это же, сука, такое клише! Почти красивое. Он же не мог потерять ключи, например, вчера. Или послезавтра, когда Позовы вернутся. Да хоть завтра: провести одну ночь, шатаясь по городу — это не проблема, а почти даже приключение. Но не-ет! Нужно обязательно именно в тот момент, когда все друзья недоступны — даже Соня очень «вовремя» укатила отдыхать в Питер.       Не удержавшись, парень все-таки хохотнул вслух, тут же закашлявшись от резанувшего по горлу дыма.       Успокоившись и отдышавшись, Антон понял, что вариантов действий у него осталось всего два. Первый — провести два дня в амплуа местного бомжа, бродя по городу и ночуя в круглосуточных Макдональдсах. На крайний случай сойдет, на самом деле — он не капризное растение, переживет. Второй вариант — написать либо Эду, либо Арсению Сергеевичу. Они оба, вроде как, выразили свое явное согласие помочь в случае надобности — хотя, конечно, вряд ли подразумевали при этом предоставление ночлега для одного растяпы.       Разглядывая тусклый фонарь, Антон вдруг нахмурился.       Это был далеко не первый раз, когда новые знакомые Антона оказываются в ситуации, когда им приходится Шаста вытаскивать из какой-нибудь задницы: он мог уверенно сказать, что каждая его дружба вначале своего пути проходила через подобный этап. Он вспомнил, как Диме пришлось еще в детстве вытаскивать его из канализационного люка, в который Шаст провалился из-за глупости и расшиб себе все конечности. Сереже — защищать острую на язык шпалу от недружелюбно настроенной компании старшеклассников. Соне — помогать с документами для устройства в Академию. А теперь вот…       «Сука!» — парень ошарашенно распахнул глаза, когда картинка этой странной закономерности внезапно вписалась в те инсайты, которые грызли его всю неделю.       Это же… так очевидно! Если мозг Антона уверен, что он никому не нужен, и при этом имеет черный пояс по привлечению внимания к собственной «любопытной» персоне…       Осознав, насколько же он жалок, парень в третий раз за два дня истерично расхохотался — надрывно, нервно и совсем не весело.       «Дорогое, блять, бессознательное!» — простонал он про себя, сползая по цепи качелей, на которую опирался спиной, — «ты вообще в курсе, что такие выкидоны — это очень, очень хуевый способ проверить, сдался ли я человеку. Да и заинтересовать, знаешь ли, тоже. Бля, я в тебе разочарован… Это жалко, Шаст, просто жалко! И даже не у пчёлки. Такой подставы я… да похуй, я уже ничего от себя не ожидаю, кажется…»       Лежа в неудобной позе и чувствуя, как холодная цепь больно впивается в шею, Антон вдруг увидел всю свою жизнь будто в новом свете — все свои проёбы, которые, как сейчас казалось, он совершал неосознанно, но специально и целенаправленно, все идиотские ситуации, в которые попадал. Как будто разочарования в себе за прошедшую неделю ему было мало.       «Штош».       «Окей, я жалкий. Давайте смиримся» — устало вздохнул парень, сползая еще ниже и икая после приступа смеха, — «делать-то что?»       Улегшись в полностью горизонтальное положение, Антон перевернулся на бок и поджал под себя ноги. Если бы не температура воздуха, близкая к нулю, он бы с радостью остался ночевать прямо здесь, но кончики пальцев уже давно заледенели, а под капюшон то и дело забирались холодные лапы мерзкого ветра. Выудив из пальто телефон, парень прикусил губу.       «Давай, не будь хоть тут дебилом. Берешь, как взрослый человек, и прямым текстом просишься переночевать»       «Может, всё-таки, в Мак? Подумаешь, пару ночей перекантоваться…» — жалобно проскулила та часть Антона, которая была готова на что угодно, лишь бы не навязываться людям со своими глупостями.       И еще неделю назад, до разговора с Эдом, Антон бы ее послушал. Или, скорее, вообще пошел бы ночевать на качели возле школы в надежде, что кто-нибудь из знакомых сам его там заметит и «уговорит» пойти к нему.       А Шастун, конечно же, стал бы смущенно отнекиваться и пиздеть, что всё у него отлично — просто захотелось романтично переночевать под открытым небом. К своему ужасу, Антон понимал, что именно так сейчас хочется поступить больше всего — закрыть глаза, спрятаться от всех проблем и ждать, пока кто-то доблестно его спасет, принцессу такую.       Но то ли он достиг того уровня разочарования в себе, когда уже ничего не стыдно, то ли, наоборот, ему стало слишком стыдно за собственную ничтожность — парень открыл диалог с Арсением, и, напечатав со скоростью света два сообщения, тут же выключил экран и зажмурил глаза. Если не ответит за десять минут — удалит и пойдет напрашиваться к Эду.       Однако Выграновскому, видимо, суждено сегодня спать спокойно, потому что телефон булькнул звуком уведомления уже через минуту. Вы, 23:41 «Добрый вечер, Арсений Сергеевич. Простите за беспокойство, но вдруг вы не спите» «Дело в том, что кое-кто умудрился потерять ключи от квартиры, и на данный момент этому кое-кому негде переночевать. Можно, очень пожалуйста, напроситься к вам на коврик в прихожей?» Арсений Французович, 23:43 «Где ты сейчас?»       «Возле дома» — настрочил Шаст, чувствуя смесь радости от того, что преподаватель ответил (еще и в привычной манере «без лишних вопросов») и дикого желания провалиться сквозь землю. Арсений Французович, 23:44 «Я сейчас домой еду» «Заберу тебя через минут 20»       Отправив в ответ нелепое «спасибо», парень снова выключил экран и почувствовал, что, несмотря на холод, у него горят щеки и уши. На секунду в голове пролетел вопрос о том, откуда может возвращаться учитель так поздно, но Шаст тут же от него отмахнулся — во-первых, откуда угодно, во-вторых — это не его Шастячье дело, а в-третьих, он чувствовал себя не в праве задавать хоть какие-то вопросы — его наглости и так предостаточно на сегодня.       Подскочив на ноги, парень развернулся и быстро зашагал обратно в сторону дома, чтобы отвлечься от самоуничижительного смущения. Как назло, дорога не заняла даже пяти минут, а смущение никуда не делось. Так что, приземлившись на лавочку у подъезда, Антон выудил из кармана электронку и силой заставил себя сосредоточенно рассматривать витиеватые белые облака, вылетающие изо рта, дабы не думать ни о чем другом.       Нехитрый маневр удался: от глубокомысленного занятия Шастуна отвлек свет фар, прорезавший темноту за спиной неопределенное время спустя. Обернувшись через плечо, парень прищурился: за пятном яркого света он различил очертания высокой машины неопознанной модели и марки. Ладно, если быть честным, уровень познаний Антона в машинах находился на том уровне, когда он мог разве что отличить легковушку от кроссовера — и то, что подъехало сейчас к подъезду, больше походило на последний.       Поравнявшись с лавочкой, машина остановилась и моргнула фарами. Антон, убедившись, что это не случайно проезжающий мимо некто, быстро поднялся, тенью проскользнул к задним дверям, дернул легко поддавшуюся ручку и бесшумно нырнул внутрь.       — Спасибо, — тихо промямлил он в качестве приветствия, мягко закрыв дверь и подняв взгляд на зеркало заднего вида, в котором отражались знакомые голубые глаза. Смущение, успевшее было раствориться в вишневых облаках, накатило с новой силой, вызывая желание сжаться на сидении до размеров атома и стать как можно незаметнее.       — И тебе привет, чудовище, — низкий голос Арсения искрился смешинкой, когда он обернулся через плечо и попытался найти глазами забившегося в угол Антона, — Ты как? Замерз?       — Нет, — негромко отозвался Шаст, покачав для убедительности головой. Дать более развернутый ответ не позволило чувство вины за навязчивость собственной персоны.       Машина, чуть дернувшись, начала медленно сдавать назад, и еще долгую минуту, пока Арсений сосредоточенно маневрировал в развороте, между ними висело молчание. За это время Антон успел беглым взглядом изучить полутемный просторный салон, отмечая светлый оттенок сидений, которые оказались крайне приятными на ощупь, затонированные задние окна и слегка приторный мандариновый запах ароматизатора.       — А где родители? — нарушил тишину химик, выезжая из двора на дорогу.       — Мама, — едва слышно поправил его Антон, решив, что признаться в отсутствии отца будет проще, чем выдумывать новую сюжетную линию вранья. К тому же, зная Арсения, лишних вопросов тот задавать не станет. Выдержав небольшую паузу, Шаст лаконично добавил: — в командировке.       Арсений Сергеевич бросил на него короткий чуть прищуренный взгляд через зеркало, ожидаемо промолчал — Шастун скоро ему памятник за это поставит — и ответил одним только понятливым «М-м». Уловив, видимо, что на беседы Антон не настроен, классный руководитель потянулся рукой к проигрывателю, и неуютную тишину салона заполнила незнакомая подростку спокойная песня.       Убедившись, что мужчина невозмутимо смотрит на дорогу и не собирается его трогать, парень устало прислонился лбом к холодному стеклу, отстраненно провожая глазами проплывающие мимо здания. Если Антон правильно помнит адрес, который химик ему когда-то скидывал, живет Арсений где-то неподалеку, а значит, ехать им предстоит совсем не долго. Из динамиков заиграла новая композиция, на этот раз смутно знакомая, и Шаст, отрешенно следя за мелькающими на красном светофоре цифрами, даже не заметил, как начал тихо подпевать мелодичному припеву.       Он заткнулся на полуслове, когда громкость песни внезапно убавилась. Едва заметно дернувшись от неожиданности, парень перевел взгляд на зеркало и наткнулся на внимательный взгляд пронзительных голубых глаз. Только спустя пару секунд молчаливых переглядок в голову подростка закралось напуганное осознание — знакомые слова Шаст бормотал вовсе не на русском.       — Знаешь французский? — в лоб поинтересовался преподаватель, не отводя глаз. Антон, и без того вжатый в дверь, вмялся в нее еще сильнее, потому что в тоне Арсения не было ни намека на недавнюю смешинку — он был до отвратительности ровным.       Возможно, услышанные Шастом ноты осуждения были лишь секундным эффектом испуга от неожиданности — но, в любом случае, прозвучавшая в голове здравая мысль «Да, а что?» безбожно опоздала. Потому что вслух Антон уже успел ответить невозмутимое «не-а, но люблю эту песню».       «И нахуя?» — скептично проворчал Шаст про себя, когда преподаватель согласился, что песня классная, и снова отвернулся к дороге.       «А мне страшно, когда он так пялится!» — тут же оправдалась другая часть Антона, — «ты уже три месяца слушаешь его матерные частушки с невозмутимым ебалом и угараешь, аки крыса. А теперь я должен ему об этом сообщить?»       «Раньше он и не спрашивал!» — рыкнул на свою трусливость Шастун. Тактично промолчать — это одно. А вот пиздеть в лицо Арсению Сергеевичу — самому неприятно; по крайней мере, в тех ситуациях, где ложь не была жизненно необходимой.       К счастью, машина затормозила в одном из дворов раньше, чем Антон успел сам с собой разругаться в пух и прах. Арсений Сергеевич, чуть улыбнувшись и найдя в зеркале взгляд Антона, мотнул головой в сторону выхода, и парень без лишних слов выскользнул на улицу.       Пристроившись сбоку от учителя, но на полшага сзади, чтобы одновременно и не маячить на виду, и попадать в поле зрения мужчины, — людей обычно бесит, когда спутник плетется за спиной и приходится оборачиваться — Антон проследовал за Арсением к подъезду вполне обычного здания советского образца, послушно проскользнул в открытую мужчиной дверь и чуть затормозил за порогом, чтобы снова оказаться немного позади.       — Ты просто устал или стесняешься? — неожиданно спросил химик, когда Шаст в полном молчании вошел в лифт вслед за ним.       — Пятьдесят на пятьдесят, — парень неловко фыркнул, оторвал наконец взгляд от серой стенки кабины и исподлобья заглянул теплые глаза.       — И чего же именно стесняешься? — с ноткой смешливости уточнил Арсений.       — Да блин, — Антон закрыл лицо рукой и поморщился, пытаясь в двух словах сформулировать, почему он чувствует себя идиотом.       — Чувствую себя идиотом, — а что, зато кратко и по делу, — и мне неловко доставлять неудобства.       — Да ла-адно тебе, — Арсений, запустив руку в волосы парня и художественно их укладывая, поднял уголки губ чуть выше, — во-первых, я всё равно живу один, для меня гость — не проблема. А во-вторых, ты не идиот как минимум потому, что написал.       «Как вы это делаете?» — с легким подозрением хотел бы спросить Антон, когда почувствовал, что от этого простого и знакомого жеста его желание провалиться куда-нибудь в шахту лифта если не исчезло, то стало заметно меньше, — «весь секрет в особых точках на голове, да?»       — Нет, просто… осознайте иронию, Арсений Сергеевич, — решил поделиться Шастун, — я умудрился потерять чертовы ключи именно в тот день, когда Позов на даче, Серый на карантине, а Соня в Питере. Возражения на тему идиотов не принимаются, на таком уровне это почти титул, — парень фыркнул, выходя из лифта первым.       — Так, погоди, дай угадаю, — смешливо прищурился Арсений, выходя следом, — запасные ключи — если они есть — у Димы.       — Это настолько очевидно? — даже удивился Антон.       — Самую малость, — пожал плечами мужчина, пересекая общий коридор и останавливаясь около внушительной темно-коричневой двери под звон зажатых в руке ключей, — просто мама Димы на собрании упомянула, что знакома с твоей, и я подумал, что вы, ну, семьями общаетесь.       «Что она там упомянула?» — подавился воздухом Антон, тут же беря себя в руки, — «если он так спокойно об этом говорит, значит, ничего важного, успокойся. Но блин, раньше сказать нельзя было? Так и до инфаркта в семнадцать недалеко, знаете ли».       — Проходи, гостем будешь, — Арсений, обернувшись через плечо, улыбнулся ученику и шагнул в дверной проем, тут же нашаривая рукой выключатель. К счастью, он не заметил секундного замешательства парня.       Антон, заглянув в коридор квартиры, и сам забыл, о чем только что собирался переживать. Мысленно присвистнув, он не смог удержать взлетевшие вверх брови — вернее, удержать смог только одну, и вместо выражения «нихуя себе» и у него наверняка вышло что-то вроде «А в чем подвох?».       Впрочем, этот вопрос тоже имел место быть: буквально секунду назад Шаст стоял в типичном советстком коридоре умеренной обшарпанности, а сейчас вдруг телепортировался в какую-то рекламу современных новостроек — с просторным коридором, современным ремонтом, стильной мебелью и светодиодной подсветкой вдоль стен. А судя по количеству дверей, ведущих из коридора в комнаты, Арсений Сергеевич всё-таки толкает метамфетамин после школы.       — Неожиданно, — лаконично выдохнул Шаст, считая необходимым объяснить свой танец бровей.       — Чувствуй себя как дома, — Арсений фыркнул, ныряя в шкаф слева от входа и вытаскивая оттуда пару гостевых тапочек, пока Антон заторможенно стягивал пальто и пристраивал его на плечики, предупредительно протянутые мужчиной, — так, ну… — мужчина слегка замялся, пытаясь, видимо, вспомнить, как надо встречать гостей, которые оказались в его хоромах впервые, — рюкзак бросай пока здесь, пошли на экскурсию.       Пока они обходили дом под забавные комментарии хозяина, Антон понял, что тот не врал, когда говорил, что наличие гостя для него не проблема — в целом, в этих палатах можно без труда сосуществовать так, чтобы даже не подозревать о присутствии другого человека в доме.       Через открытый проход в левой стене коридора можно было попасть в стильно обставленную светло-серой мебелью кухню, которая совмещалась с внушительных размеров гостиной. Вдоль дальней кухонной стены, которую было видно из коридора, расположился ряд шкафчиков, плита, посудомойка и прочие детали гарнитура современного разлива. Вместо обеденного стола параллельно гарнитуру стояла средней высоты барная стойка — Антону доставала где-то до солнечного сплетения.       У Шаста отлегло от сердца, когда он не обнаружил на этой кухне вылизанных до блеска поверхностей и режущей глаз чистоты, которой можно было бы ожидать от Арсения; беспорядка, конечно, тоже не было, но небольшие детали вроде оставленной возле раковины кружки, приоткрытой дверцы шкафчика или криво всунутого в ручку духовки полотенца давали почувствовать, что здесь живет обычный живой человек.       Эту гармоничную «одомашненность» дополняли и художественные мазки из набросанной на поверхности одежды в той части комнаты, которая отводилась под гостиную и отделялась от кухни условной недо-стенкой из бежевого сквозного полупустого стеллажа, стоявшего поперек смежной с коридором стены. В него торцом упиралась тумбочка породы «такса», растянувшаяся до самого балкона и заставленная всякой всячиной, начиная от пустой вазы и заканчивая шипастым валиком для спины; вдоль всей противоположной стены растекся длинный то ли шкаф, то ли стеллаж с бесконечным количеством шкафчиков, ящиков, полок с книгами и углублением для плазмы посередине; а между ними умостился низкий круглый столик, окруженный длинным диваном и двумя невысокими, но вместительными креслами.       Две двери коридора — те, которые располагались напротив входной — вели в спальни: Арсения, куда Антон тактично заглядывать не стал, и гостевую, куда хозяин любезно пустил Шаста (потому что коврик в прихожей оказался слишком коротким для этой шпалы, конечно же). Помимо двуспальной кровати здесь уместился небольшой рабочий стол со стулом, комод и широкий подоконник, косивший под прикроватную тумбочку.       Справа от входа — раздельный санузел, а чуть дальше по коридору — вход в еще одну, довольно просторную комнату, которая выглядела пустынней всех остальных: сюда, по словам Арсения, он сам почти не заходил. Из мебели тут ютился только угловой диван пыльно-коричневого оттенка и в буквально смысле пыльный синтезатор с типичным музыкальным стулом, задвинутым под него.       — Один знакомый оставил на передержку, пока улетал в командировку на год, — махнул рукой на инструмент Арсений, — а потом заявил, что остается жить в Германии, а эту бандуру ему везти лень. Так что живет он здесь на правах подставки под пыль. Ты, кстати, ужинать будешь?       Каким образом ужин был «кстати» к разговору о синтезаторе, Антон уточнять не стал, но кивнул в ответ: если вселенная пошла на такие радикальные меры, как временный статус бездомного, чтобы напомнить одному балбесу о необходимости иногда питаться чем-то кроме молока в кофе — кто он такой, чтобы с ней спорить?       — Плов будешь? — обернувшись через плечо уточнил нырнувший в холодильник Арсений.       — Эм… А можно просто бутерброд с чем-нибудь?       — Теперь понятно, почему ты такой тощий, — фыркнул мужчина, вытаскивая с полки сковородку, — точно нет?       — Не поверите, но у меня аллергия на рис. А так я животное всеядное и не капризное, — почти обиженно буркнул Шаст. Арсений, обернувшись на него, чуть приподнял бровь:       — Это сарказм или ты серьезно?       — У меня настолько плохие шутки, что вы посчитали это сарказмом? — скептично хмыкнул Антон, облокотившись на барную стойку и опустив подбородок на переплетенные пальцы.       — Нет, просто ты всегда шутишь с одинаковым серьезным еб… лицом, — мужчина, закатив было глаза, одернул себя на полуслове и зыркнул на Шаста с безмолвным намеком «Ты ничего не слышал». Но тот, расплывшись в ухмылке с оттенком легкого издевательства, весело парировал:       — Еблицом? Звучит мило. Как с ебанцой, только с еблицом. Да Го-осподи, Арсений Сергеевич, — Шаст закатил глаза на возмущенно-неловкое выражение лица учителя, — вы серьезно? Вы стреляете у меня сигареты, рассказываете о студенческих пьянках и шутите про БДСМ — реально думаете, что присутствие матов в речи способно повредить вашему преподавательскому авторитету? Он пуленепробиваемый, поверьте — уже мягче добавил Антон, чтобы химик не понял его неправильно: как учителя и классного парень действительно Арсения уважал, — зачем?       — Чудовище, — притворно заворчал мужчина, — С тобой вообще возможно чувствовать себя неловко?       — Не-а, это моя прерогатива, — фыркнул парень, подходя к столу и кивая на доску для резки, — можно?       Арсений, переведя на него непонимающий взгляд, уточнил:       — Можно самому бутерброды порезать?       — Вот обязательно смотреть так, будто я разрешения дышать попросил? — ворчливо стушевался Антон, подтверждая, что вся неловкость в этом доме забронирована только за ним. Парень, может, и понимал, что вопрос звучит странно, но ему было дико некомфортно своевольничать на чужой территории без разрешения.       Многие считали Шастуна созданием наглым и бесцеремонным, и в чем-то, несомненно, были правы — только вот упускали из виду одну очень существенную деталь: его наглость занимала ровно то пространство — физическое и психологическое, — которое открыто, в четко выраженной форме, разрешал занять сам человек; при всём видимом нахальстве, его своеволие никогда не выходило за эти рамки.       — Да просто… — химик, удивленно моргнув, так и не озвучил свою мысль, — конечно, ножи там, — кивнул на один из ящиков, — и можешь не спрашивать, кухня в свободном распоряжении вместе со всем съедобным и несъедобным содержимым.       «Так бы сразу»       Парень, угукнув, принялся за художественное нарезание ветчины и сыра, пока мужчина скормил свою тарелку довольно заурчавшей микроволновке и полез в шкафчик за чаем.       То ли дело было в светлой и просторной кухне, то ли в том, что время на часах перевалило за полночь — они оба устали, — но Антон вдруг поймал себя на мысли, что неспешно возиться с бутербродами, пока рядом шуршит чайником Арсений — это уютно.       Почувствовать прикосновение к руке и как-то без слов понять, что это была просьба подать чашки из шкафчика. Так же молча попросить вернуть на место хлеб. Улыбнуться от того, как неожиданно привычно ощущается фырканье Арса, сдувающего со лба челку, и мягко столкнуться, когда один вдруг шагнул к раковине, а другой — к холодильнику. Честно говоря, даже у себя на кухне Антон не чувствовал себя так уместно, как сейчас, когда шумел водой в раковине и складывал на сушку вымытые ножи.       — Можно вопрос? — подал голос Арсений, когда оба уселись напротив друг друга за барной стойкой.       — М?       — Ты так поздно домой пришел или просто шатался по округе?       — Вас интересует, какая мне нужна степень безвыходности, чтобы попросить вас о помощи? — Шаст приподнял уголок губы и прищурился.       — Может мне просто интересно, как ты реагируешь на неожиданные ситуации, — мужчина закатил глаза, но не смог сдержать ползущую по лицу улыбку, которая сдала его с потрохами.       — Поздно вернулся, во-первых. Во-вторых, пытался вскрыть замок шпилькой, — фыркнул парень, — добрых полчаса. Погнул заколку, выматерился от души и тогда уже перешел к плану «П».       — Помощь зала?       — Покурить, попсиховать. Потом позвонить Попову, — снисходительно объяснил Антон, вызывая у учителя очередное фырканье.       — Позвольте поинтересоваться, почему пункт «позвонить» претворился печатным посланием?       — По причине поздней поры посчитал правильным предотвратить потенциальное пробуждение преподавателя, — увлеченно подхватил Шаст, в который раз убеждаясь, что Арсений — катастрофически комфортный собеседник, способный не только ненавязчиво поддержать и развить любое настроение диалога, но и мастерски задать ему новый неожиданный тон.       Спустя полчаса, когда и тарелки, и чашки опустели, а в головах обоих Произошла Полнейшая Перегрузка, Антон сдался первым:       — Простите, поднимаю… белый флаг, короче, — парень улыбнулся прекрасному чувству свободы от заевшей в голове буквы, — вы просто зверь, знаете.       Арсений, усмехнувшись, довольно сверкнул глазами и вслед за Антоном соскользнул со стула со своей посудой в руках.       — Это… курить на балконе можно? — не слишком уверенно уточнил Шаст, расставив на место тарелки.       — Нет конечно, я же только в школе прикидываюсь курящим, — мужчина закатил глаза, умиляясь Антоновой нерешительности, — пошли, чудо.       Когда Шаст, бегавший в коридор за своей пачкой, нырнул в темноту застекленного балкона, он обнаружил силуэт учителя в проеме квадратного окна чуть в стороне от входа и бесшумно пристроился рядом. Арсений, успевший укутаться в подобие пледа, стоял уже с сигаретой — задумчивый и уютный.       Балкон, как оказалось, убегал длинным коридором в сторону спален, соединяя все три комнаты, и был непривычно пустым: Антон вспомнил лоджию их квартиры в Воронеже, где ходить нужно было с аккуратностью сапера, чтобы не задеть ненароком шаткие конструкции из завалов, и хмыкнул. Зачем вообще делать такой полигон, если на нем из вещей живет только стеллаж в углу и сушилка для белья? В догонялки с бабайкой играть?       Пока Шаст рылся в карманах в поисках зажигалки, мужчина, даже не поворачиваясь, протянул ему зажжённый огонек своей, тихо угукнул в ответ на невнятное «спасибо» и неожиданно набросил на плечо подростка половину своего пледа. Тот, ухватив пальцами теплую ткань и закутываясь в неё, почувствовал, как внутри что-то тихо запищало в подушку от этого простого жеста заботы: хоть на балконе и не было особенно морозно, нырнуть в шерстяной шалашик и прижаться к теплому плечу оказалось чертовски приятно.       Выпуская очередную струйку полупрозрачного дыма, Антон чуть повернул голову чуть вправо и украдкой заскользил глазами по очерченному профилю учителя: пробежал глазами по четкой угловатой линии скулы к небрежно обрисованному подбородку, поднялся по фигурным губам к едва заметно курносому носу, заскользил дальше — и наткнулся на скошенный в его сторону мерцающий взгляд.       Решив, что раз его все равно поймали с поличным, смущенно тушеваться смысла нет, Шаст развернул голову полностью в сторону Арсения и продолжил уже открыто вглядываться в лицо напротив. Мужчина, неуловимо сверкнув насмешливыми искорками в глазах, тоже повернулся в его сторону — и оба замерли в тишине, просто глядя в глаза друг друга, внимательно и спокойно, без какой-то цели и смысла.       Шаст не мог оторвать взгляда, потому что в темноте полупрозрачные радужки химика казались неземными: едва заметно подсвечивались откуда-то глубоко изнутри, как магия патронуса, отражали теплый свет от тлеющего кончика сигареты, затягивали в себя, гипнотизировали. И всё равно казались такими же мудрыми и удивительными, как и в первую встречу.       Что там разглядывал Арсений в его глазах — Шастун не знал, но стояли они так не одну минуту, если верить ощущениям. Затянувшийся момент прервала улыбка, сперва расползшаяся паутинкой морщин вокруг глаз мужчины, а потом вырвавшаяся наружу несдержанным смешком, который тут же заразил и Антона: спустя пару секунд оба парня негромко рассмеялись, быстро разгоняясь с веселого фырканья на открытый хохот. Шаст, которому вдруг стало смешно до слез в глазах, согнулся в животе и ткнулся лбом в трясущееся плечо учителя, а тот ухватился за оконную раму в поисках опоры.       — Час ночи, а мы ржем, как умственно отсталые, — пытался успокоить Антон хотя бы кого-то из них, — у вас нет соседей, которые позвонят сейчас куда-нибудь?       — Не проверял, обычно я веду себя прилично, — мужчина, утирая костяшкой пальца выступившие слез, пытался успокоить нагло сбившееся дыхание, — ты плохо на меня влияешь.       — Смех полезен для здоровья, так что сочту это за комплимент, — парень вышвырнул свой окурок в окно, не обнаружив в поле зрения никакого подобия пепельницы, и выпутался из объемного пледа, тут же ежась от холода и ныряя в теплую гостиную.       Выдав Антону спортивные штаны и футболку (специально или нет — одинаково черного цвета), Арсений отправил его в душ первым.       Под скромно брошенным «душ», как оказалось, подразумевалась добрая половина огромной ванной комнаты, отделенная прозрачным стеклом; если у себя в ванне Шаст мог разместиться только половиной тела — либо нижней, либо верхней (либо целиком, но со сломанным позвоночником), — то в этой душевой парень вполне мог разлечься на подогреваемом кафеле в полный рост. Утопиться, правда, все равно не получится, но это можно пережить.       Даже в закрытом изнутри помещении парень, раздевшись, почувствовал себя как-то некомфортно: вокруг было чересчур много пространства для одного человека, привыкшего к норному образу жизни, а полностью прозрачное стекло создавало ощущение витрины в магазине, внутри которой вдруг оказался голый Антон. Парень еще раз оглянулся на закрытую дверь и всё равно поежился.       «Так, ладно. И как это должно работать?» — Шаст с видом туповатого ученого уставился сложную конструкцию крана с тремя неопознанными переключателями и без намека на пометки вроде «вот тут обычный теплый душ».       «Сука!» — почти завопил он вслух, резко отскакивая в сторону, когда сверху обрушился шквал прохладной воды. Стоит ли удивляться, что заблаговременно выйти из зоны обстрела лейки у Шаста мозгов не хватило?       «Ну вот. Придется мыться целиком» — вздохнул в голове голос Дядюшки Ау, пока Антон настраивал температуру и чувствовал, что волосы безжалостно промокли, — «безобразие».       На полочках в углу душевой умостился целый склад всевозможных баночек-скляночек косметического предназначения: Антон даже захихикал вслух, когда наткнулся на скраб в розовой упаковке, обещающий «шелковистую гладкость и сияние» вашей коже.       «Как у папы, только лучше, ага»       Обнаружив небольшую батарею гелей для душа, Шаст на всякий случай обернулся через плечо, и стал украдкой открывать все по очереди, бегло принюхиваясь к сладковатым ароматам, пока не нашел тот, что искал: легко узнаваемый, свежий и немного цитрусовый; его и вытащил из общей кучи. Себе он этот порыв объяснил тем, что знакомые запахи всегда снижают стресс от незнакомой обстановки — простые инстинкты, ничего больше.       Действительно, стрессом от вымытого Антона и не пахло — разве что апельсином и цветочным шампунем. А еще — усталостью: бьющая из широкой лейки горячая вода будто смыла с Антона не только остатки скользкой пены, но и всё веселье, залетевшее к ним с Арсением через окно балкона.       Впервые, кажется, одолженные кем-то вещи пришлись Шасту впору: футболка даже оказалась слегка великовата в плечах. И спасибо Арсению, что тот выдал ему темные штаны — распаренные горячей водой порезы на ноге слегка кровоточили, а если бы вдруг пятно просочилось через бинт на более светлую ткань, у того явно возникли бы вопросы.       Одевшись, Антон еще пару минут крутился перед зеркалом, пафосно засунув руки в карманы — как оказалось, широкие рукава футболки, достававшие ему почти до локтя, очень круто контрастировали с его тонкими руками, которые смотрелись в таком образе даже изящно; а татуировка на предплечье выгодно оттеняла легкий рельеф мышц, отчего изящность не казалась какой-то слишком женственной или хрупкой.       «Скажите, что я не один так делаю, а?» — парень вздохнул, отрываясь наконец от зеркала и сгребая в охапку одежду, — «Но такую футболку надо будет купить, определенно».       — Тебе завтра нужно куда-нибудь вставать? — учитель встретил его на пороге гостевой спальни, где, очевидно, застилал чистое постельное.       — Не-а. А вам?       — Тоже, — химик улыбнулся, окинув Антона взглядом с мокрой головы до скрипящих тапками ног, — Домашний такой, — зачем-то отметил он, — Спокойной ночи?       — Спокойной ночи, — парень, напоследок невесомо коснувшись предплечья Арсения, проскользнул в комнату и закрыл за собой дверь.       Разморенный горячей водой, длинным днем и чужой улыбкой, он блаженно закрыл глаза, растекаясь под прохладным, приятно тяжелым одеялом. Осталось только постараться уснуть за те десять минут, пока организм еще помнит, что он устал и хочет спать.