А какого, собственно?

Вы, 07:35 «И какого лешего?)» Макс, 07:36 «Сам зацени;)»       Вслед за сообщением в чат прилетело короткое видео, заставившее Антона засмеяться вслух и распугать, кажется, всех мирно спящих птиц за окном.       В какой момент утренние перебрасывания смешными картинками да видосиками стали своеобразным ритуалом после пробуждения? Если вы спросите знатока Шастуна, он ответит, что где-то на прошлой неделе, когда календарь начал наконец наступать на пятки давно наступившему на улице ноябрю.       После очередного учебного дня в школе Антон, следуя традициям, явился в университет к вернувшейся из путешествия по культурной столице подруге. Не успели друзья и одной сигареты выкурить, как их веселящийся без повода дуэт нашел в курилке как всегда шатающийся по университету Выграновский, чтобы привычно вклиниться в беседу. Единственным нетрадиционным элементом того вечера стал присоединившийся к их компании студент — по имени Макс, как выяснилось чуть позже.       — Сонька! — раздалось откуда-то из-за спины Шаста за секунду до того, как подругу снес в объятиях неопознанный вихрь.       — Чертила! — засмеялась Соня, отплевываясь от собственных волос, которые полезли в лицо обоим от таких резких движений.       Подобные сцены внезапных обнимашек давно стали для Антона привычными — иногда ему казалось, что Соня знакома с половиной огромного университета сразу. Время от времени он тоже ввязывался в беседу с кем-то из ее бесконечных приятелей, так что еще часть университета была вообще уверена, что он сам местный студент. Коротко зыркнув на Эда, Шаст понял, что тот тоже узнал этого «Чертилу»: Выграновский расплылся в ухмылке и засунул руки в карманы, стоя будто в ожидании своей очереди на то, чтобы поздороваться, — и точно, оторвавшись от Сони, незнакомый парень тут же переключил объятия на татуированного.       — Здарова, — Эд похлопал товарища по спине, а тот улыбнулся еще шире.       Антон же заранее смирился с тем, что знакомство с неопознанным объектом неизбежно: от студентов исходило явное желание пообщаться, будто все трое давно не виделись.       «Что же», — мысленно вздохнул Шаст, надевая на лицо дружелюбную улыбку и протягивая вперед руку.       — Антон.       — Макс, — лучезарно и как-то по-лисьи улыбнулся в ответ парень. — Не первый раз тебя тут вижу, кстати.       «А я тебя — первый», — скептично хмыкнул про себя Антон, разглядывая этого все-таки Макса, которому, кстати, кличка «Чертила» подходила даже больше. По комплекции тот напоминал самого Шастуна — высокий, худой и с длинными тонкими конечностями. Белобрысая макушка с коротким каре доставала Шасту примерно до лба, а значит, в новом знакомом было добрых сто девяносто сантиметров неуемной энергичности. Да, манерой разговора и движений этот паренек представлял полную противоположность спокойному (по крайней мере, глубоко в душе) Шастуну — за те две минуты, что Макс находится рядом, сложилось впечатление, что тот совершает пару сотен телодвижений в секунду.       «На хорька похож, — отстраненно фыркнул Тоша. — Точно же. Вылитый Драко Малфой, получается! Еще и глаза серые».       Высказывать свое гениальное наблюдение Антон не стал, но в душе оно знатно подняло настроение.       Обычно Шаст откровенно недолюбливал таких гиперактивных — он уставал просто от одного присутствия этих мельтешащих созданий в поле зрения. Но, как ни странно, Макс умудрился магическим образом очень органично вписаться в беседу на четверых, втянув туда даже молчаливого обычно Антона, и спустя полчаса болтовни Шаст даже проникся его бодрым настроем. За это время Антон выяснил, что Максим — ужаленный в одно место активист студсовета (из тех, которые исхитряются проводить в университете почти круглые сутки и при этом появляться на парах от силы раз в месяц); что он слушает русский рэп (и почему Антон не удивлен?), любит Наруто (за это Шаст готов ему даже русский рэп простить) и кусается, падла. В том смысле, что Макс оказался весьма тактильным парнем, и, когда тот вцепился зубами в плечо Сони, Шастун успел даже приревновать подругу: але, грызть Соньку — его привилегия!       Из деталей, упомянутых в разговоре этих троих, он также уяснил, что Максим учится на одном потоке с Соней, но на судебной психиатрии. Что же, если все студенты направления учатся также «ответственно», у Шаста отпадают вообще все вопросы к системе судопроизводства страны. Он ими, конечно, и так не задавался, но теперь точно не станет.       — Так, народ, вы мне все зубы заговорили! — вдруг встрепенулась Соня, скользнув взглядом по часам на руке Эда и запнувшись посреди предложения. — У меня уже двадцать минут, блять, пара идет!       — Может, ну ее? — с невинной улыбкой хихикнул Макс. — Опаздывать все равно некрасиво.       — Кто бы говорил! — рыжая фурия влепила блондину шутливый, но явно ощутимый подзатыльник. — Вот отчислят некоторых… Хихикает он!       Пару секунд Соня явно разрывалась между желанием устроить другу профилактическое избиение и сорваться к выходу из курилки, но в результате все-таки махнула рукой.       — Заебал. Эд, расскажи ему что-нибудь сам, а я побежала. Всех целую, зайцы! — отправив троице воздушный поцелуй через плечо, девушка вприпрыжку полетела в сторону универа.       — Давай сделаем вид, что я сейчас тебе что-нибудь рассказал, — фыркнул Эд, закатывая глаза.       — Ща, погоди, сделаю виноватое лицо, — смешно сморщив нос, белобрысый изобразил глазки кота из Шрека — и оба парня синхронно рассмеялись, вызывая усмешку и у Тоши.       — Антох, ты сегодня че-куда? — поинтересовался Выграновский.       — Ниче-никуда, вроде как.       — Тогда объявляю набег на «Мак», а то я сейчас кого-то из вас жрать начну.       «Трое в лодке, и все кусаются не хуже собаки», — Антон фыркнул, но молча кивнул.       После того, как неуемный аппетит Выграновского был удовлетворен таким количеством фастфуда, которого Антону хватило бы на неделю пропитания (судя по застывшей в изгибе брови Максима, тот был удивлен не меньше — вот она, солидарность долговязых швабр), парни просидели в кафетерии еще добрых несколько часов, обсуждая все подряд и то и дело разражаясь дружным хохотом. С чувством юмора, как выяснилось, у белобрысого тоже все в порядке. Так что, когда Эд раскланялся и удалился под невнятным предлогом «По делам», Антон даже с удовольствием остался в компании нового знакомого до самого закрытия «Макдональдса».       Прощаясь возле входа в метро, парни обменялись контактами, и уже дома Шаст поймал себя на мысли, что сегодня не чувствует привычного усталого опустошения, которое обычно накатывает после долгого общения с новым или малознакомым человеком. То есть он, конечно, устал, но далеко не в той степени, в которой можно было бы ожидать. Наверное, именно поэтому на сообщение Макса в соцсети, прилетевшее на следующий день, Шаст соизволил даже честно ответить не дежурным смайликом, а ответной шуткой. И на послеследующий день тоже. И на после-после… Их переписка не была обременительной — Антон назвал бы ее скорее удобной: в любой момент можно поделиться какой-то дурацкой мыслью или каламбуром, пришедшим в голову, спросить совета про фильм на вечер или похихикать над очередным забавным видео или мемом. К тому же никто из них не обижался, если собеседник вдруг пропадал из сети на сутки (ладно, пропадал пока только Антон, но он бы тоже не обиделся).       Отправив в ответ ехидненький комментарий и заблокировав экран, Шаст спрыгнул с кровати и довольно улыбнулся. После прошлых выходных, проведенных у Арсения, маятник Антового настроения сдвинулся с точки беспросветной апатии и стал медленно, но верно склоняться в обратную сторону — и даже пасмурная хмурость погоды за окном вдруг стала приятно-спокойной, а не мрачной и угнетающей.       — Это было прошлым ле-етом, — намурлыкивал Шаст, пристраивая на плиту кастрюльку с кофейной жижей, — в середине января-я…       Возможно, дело было в хорошем настроении, но какое-то шестое чувство будто нашептывало Антону, что день сегодня будет… интересным. «Интересный» в понимании Шаста — понятие крайне обширное, но и он вам не Ванга и не Том Холланд, чтобы разбрасываться спойлерами всего грядущего. У него предчувствия делятся только на две категории: «плохое» — работает всегда, кстати; и «интересное»: а вот тут уже точность соответствует уровню синоптиков от Гисметео. Чтобы вы понимали, упомянутый прогноз погоды пять минут назад пытался убедить сидящего на подоконнике Антона, что над всей Москвой уже сутки шпарит ливень. Так что сегодняшние игры интуиции парень спокойно списал на душевный подъем и действие кофеина.       «Наро-од, вы чего все такие хмурые, а? — мысленно фыркал Тоша на спешащих куда-то прохожих. — Почти ноябрь на дворе. А это почти декабрь. Значит, почти Новый год. И че киснуть, спрашивается?»       Прохожие, кажется, его энтузиазма не разделяли, подозрительно косились на расплывшуюся по лицу Шаста довольную лыбу и проскальзывали мимо, кутаясь поплотнее в шарфы и пальто. Дима с Сережей почему-то тоже не поняли этой гениальной логики: когда Антон появился на горизонте, танцующий под музыку в голове и светящийся, аки новогодняя гирлянда, оба синхронно закатили глаза. Но, надо отдать должное, к концу уроков также синхронно подпевали льющейся из Антона «La-ast Christmas I gave you my heart…», пусть и с обреченно-страдальческим выражением лиц.       Всю веселость Шаст резко растерял, как только переступил порог кабинета химии, куда они с Позовым явились на дополнительные. Еще трое одиннадцатиклассников, сдающих химию, уже скучились за первыми партами в среднем ряду и сидели там тише воды, ниже травы: не нужно было обладать шестым чувством, чтобы заметить тяжелую энергетику, неприятным молчанием повисшую в воздухе. В тишине странное напряжение чувствовалось остро, как низкое гудение трансформаторов — физически ощутимо, можно сказать. Источник мрачной атмосферы, восседающий за учительским столом, исподлобья зыркнул на вошедшую парочку: Антон в этот момент, кажется, приобрел способность ходить по воздуху, потому что на свое место он проскользнул, не издав ни единого звука. Жестами уточнив у ребят, что они сейчас вообще делают, Шаст выудил из рюкзака распечатки и уткнулся в них носом, украдкой скашивая взгляд на классного руководителя.       Арсений Сергеевич выглядел очень плохо. Синяки под глазами, появившиеся еще пару дней назад, из аристократично-голубых превратились в трупно-синюшные: создавалось впечатление, что учитель не спал с понедельника — сегодня, к слову, был четверг. К тому же химик явно простыл, причем еще на выходных, — а сейчас его покрасневший нос и влажные глаза можно было разглядеть за километр. Всю неделю Шаст ненавязчиво подсовывал Арсению горячий чай на переменах, но чем еще он мог помочь, Антон не знал. Не прикажешь же Арсению Сергеевичу развернуться и свалить домой лечиться; тот вроде как взрослый человек, и, если уж таскается на работу в таком состоянии — у него наверняка есть причины для такого решения, и не Антону в них вмешиваться. Поэтому все, что оставалось Шасту, это нервно хотеть курить в сторонке и чувствовать растерянность от невозможности завернуть Попова в плед и похитить в какой-нибудь теплый и уютный подвал.       За следующие сорок минут занятия никто из учеников не проронил ни слова, а Попов только коротко объяснил, какие задания решать дальше. Хриплый и действительно уставший голос мужчины резанул Антону по ушам и заставил поморщиться: по-драконьи агрессивное желание выпинать химика домой, не слушая никаких возражений, всколыхнулось с новой силой. Но уже спустя пять минут этот порыв напрочь вытеснило другое желание — сжаться в комок и притвориться частью стены: Арсений Сергеевич, все это время переписывающийся с кем-то в телефоне, перешел на такой откровенно злой пулеметный залп нажатия клавиш, что Шасту стало страшно одновременно и за собеседника на том конце, и за несчастный экран телефона, и за всех сидящих в кабинете. Безотчетно сжав губы, Антон следил взглядом за проступившей на виске Арса пульсирующей веной, очертившимися от напряжения мышцами лица — и будто на себе ощущал тяжелый, стальной взгляд потускневших глаз.       — Je t’emmerde! — на грани слышимости прорычал химик, явно с трудом удерживаясь от того, чтобы швырнуть телефон в окно. — Ça me casse les couilles!       Если бы Шаста спросили, с кем Арс так разругался, он бы неуверенно предположил, что с кем-то близким: выходить из себя по мелочам не в духе того Арсения Сергеевича, которого знает Антон. Но, к счастью, Шастуна никто не спрашивал, поэтому он молча кусал губы на своем месте, послушно решая при этом очередную шаблонную задачку.       Вместо привычных обсуждений в конце занятия, Арсений Сергеевич попросил всех сдать работы на проверку — ему даже не пришлось выдумывать предлог вроде «внезапного контрольного рубежа», потому что у ребят в глазах не возникло и малейшего вопроса по этому поводу. Шаст, опуская работу на край стола в общую стопку, застопорился: а дальнейшие инструкции будут? Обычно Арсений оставлял его после дополнительных отдельно, чтобы закидать в большей степени дополнительными задачами — изначально Арсений Сергеевич просто хотел индивидуально оценить уровень подготовки Антона, ведь на уроках тот молчал, как партизан, а потом аудит затянулся и превратился в то, во что превратился. Шаста же хлебом не корми — дай задачки интересные порешать, а химик был только рад возможности подхватить инициативу не слишком-то инициативного обычно ученика и направить ее в хоть сколько-нибудь экзаменационное русло. Сегодня, с одной стороны, указа нарушать привычную схему не поступало. А с другой — этот час занятий тет-а-тет был негласной добровольной инициативой обеих сторон, которая как-то и не обсуждалась обычно; а Арсений Сергеевич сейчас выглядел человеком максимально далеким от определений «добровольная» и «инициатива». Вынуждать же учителя тратить на него время в таком состоянии Антон очень сильно не хотел. С третьей стороны — молча развернуться и уйти тоже некрасиво. Спросить — слишком сильно противоречит желанию быть тише воды (тем более что стать ниже травы у Шаста получится, только если он найдет где-то заросли бамбука). Если же рассмотреть четвертую сторону этой многогранной проблемы…       Впрочем, открывать очередные грани сомнений Антону не пришлось. Пока он нервно теребил лямку рюкзака и решал, что делать — нести рюкзак на первую парту или себя нахуй из кабинета — Арсений поднялся из-за стола и двинулся к привычному месту возле окна, которое по необъяснимым причинам упорно предпочитал своему законному креслу во время их занятий.       Шаст не тупой — намек понял. Быстро юркнув на стул соседнего ряда, забрал из рук учителя протянутые распечатки. Уложив процесс перелистывания страниц тетради и копошения в пенале в минимальное количество звуков, Антон в очередной раз за день мысленно посочувствовал учителю — тот, совершив еще один короткий променад к своему столу, вернулся за парту с внушительной кипой бумажек в руках и откровенной ненавистью к каждому отдельному листику на лице. Из того невнятного грассирующего бурчания, которое Шаст сумел разобрать, стало понятно, что ненависть распространяется еще и на всю школьную администрацию, требующую сдать нев… кхм, невообразимое количество отчетов к завтрашнему дню. Самому Антону учитель не сказал ровным счетом ничего, молча склонившись над документами и устало нахмурившись. Шастун, беззвучно вздохнув, тоже отвернулся к своим бумажкам, хотя больше всего хотел сейчас отобрать у химика половину отчетов и хоть как-то с ними помочь. Но, видимо, лучшее, что он может сейчас сделать — не мешать.       Время со скрипом поползло вперед. Тишина в аудитории, — по ощущению напоминающая привал посреди минного поля, — изредка прерывалась только недобрым французским шепотом и глухим звуком царапанья ручки по тонкой бумаге. Спустя полчаса Антон вообще перестал воспринимать чужое бурчание, полностью погрузившись в задачи и успешно абстрагируясь от малоприятной давящей атмосферы.       — C'est quoi ce bordel?! Il fallait que ça finir maintenant, non? C'est ce qu'on fait avec ces foutus papiers avec un stylo à hélium noir et exclusif, merde? — слева от Шаста раздалась непривычно длинная шипящая тирада, а вслед за ней — негромкий удар упавшей на стол ручки. Задней левой пяткой мозга, который в это время сосредоточенно считал коэффициенты в реакции, Антон уловил общую суть претензии — на уровне «Ручка, черная, блять» — и на автомате потянулся свободной рукой в пенал. На ощупь выудив оттуда нужную часть канцелярии — она отличалась по форме и текстуре, так что это действие все еще не требовало и капли осознанности, — Шаст так же не глядя протянул ее в сторону химика. Ручку с другого конца ухватили почти сразу же, но вытянуть из пальцев почему-то не поспешили. Шаст, впрочем, этого даже не заметил: его мозг, выполнив несложную периферическую задачу, снова полностью сконцентрировался на идиотских коэффициентах, упорно не складывающихся в уравнение.       Он бы так и завис с вытянутой рукой, наверное, если бы внутри не загорелось подступающее тревожное предчувствие — что-то явно пошло не так. Все еще не понимая, что именно, и причем тут количество кислорода в реакции, Шаст отчетливо ощутил, как висок обожгло чужим пристальным взглядом. Следующие несколько секунд ощущались как эпичный кадр из фильма, где картинка сперва внезапно замедляется, а потом с нарастающим ускорением погружает зрителя в воцарившийся хаос: за то время, пока глаза Антона скользили по кабинету в сторону учителя, его мозг успел так же зависнуть в оглушительной тишине, заторможенно и по частям начать прогружать реальность, почуять явный запах жареного и въебать по тревожной кнопке, даже не разобравшись, что к чему, но уже всеми пятками чувствуя исходящую от Арсения ауру разозленного огнедышащего дракона.       «Спокойно!» — заорал на беснующиеся мысли Антон. Он, наконец, нашел взглядом голубые глаза — хотелось бы сказать, что знакомые, но нет. Будто выцветшие до стальной серости, они впервые смотрели на Антона так: не осуждающе, не строго, а откровенно зло; и при этом — до ужаса холодно, загнанно и отстраненно. Чужие пальцы, уже ухватившие было колпачок чертовой ручки, резко разжались и слегка дернулись, а потом сжались в кулак, будто та ударила их разрядом тока, и пальцы Антона тоже дернулись на автомате. Медленно развернувшись к учителю полубоком, он растерянно прижал вытянутую кисть с зажатой в ней ручкой к груди, не зная, куда ее деть и как успокоить нарастающую без повода панику. Химик дышал глубоко и медленно, во всей его позе чувствовалось дикое, животное напряжение, вибрациями расходящееся в воздухе.       «Что происходит? — лихорадочно пытался сообразить Шастун, сохраняя внешнее спокойствие только благодаря годами отработанной привычке. — Что, блять, я сделал не так?»       Арсений Сергеевич, не двигаясь, сжал губы в тонкую полоску, будто заставляя себя молчать, и стал еще глубже вспарывать взглядом ученика: Шаст видел и чувствовал, что тот ждет от него какой-то реакции, оправдания, объяснения, чего-то — но от этого паниковал только больше, упорно не понимая, чего им…       «Серьезно?» — вместе с колпачком ручки, которую начал нервно крутить в пальцах Антон, в голове щелкнуло и понимание. Точнее, саму причину злости Шаст понял — блядский французский! — но вот масштабы катастрофы в его голове явно не сходились с тем, насколько сильно озверел вдруг Арсений. Но времени на размышления и глубокий анализ не было, режим ЧС в голове требовал срочно определиться со стратегией поведения. Шаст решил, что лучшее, что он может сделать — включить универсальный и проверенный похуизм, а дальше уже разбираться по ситуации. К тому же, как только кто-то рядом начинает психовать, Антона будто по умолчанию тянет в обратную сторону: какой-то принцип эмоциональной суперпозиции, который он не в силах объяснить. Не дрогнув ни одной мышцей лица, Шастун чуть наклонил голову в сторону и сложил перед собой пальцы.       — Хорошо. Я знаю французский.       Тон вышел достойным лучших психотерапевтов. Ровный, абсолютно спокойный, четко отделяющий каждое слово. Настолько уверенный, что Антон поверил и сам: панику, тревогу, чувство вины — вообще все скачущие в груди эмоции будто выдернули из розетки и заперли в вакуумных стенах, заглушающих любые истеричные вопли и позволяющие ощутить внутри холодную тишину.       Так, несомненно, дышать стало проще. Шасту — точно не Арсению. Почти отстраненно, будто со стороны Антон наблюдал, как его же слова сорвали с гранаты чеку — Попов, перекосившись в лице, из последних сил удерживал в себе мощный взрыв.       — Хорошо? — убийственно холодным тоном тихо повторил мужчина. Антон, уже чувствуя, что это плохая идея, но слишком окунувшись в роль, будто по инерции, кивнул — едва заметно, абсолютно невозмутимо и не меняясь в лице.       Очень. Плохая. Идея.       Одновременно с тихим рыком Арсений подхватил со стола ту самую закончившуюся ручку и с резким движением швырнул ее в стену за спиной Антона. Тот не успел даже понять, что происходит, но инстинктивно дернулся и сжался, чувствуя, как стена внутри дает трещину. Антон Шастун — парень не из трусливых, но такие агрессивные замахи в его сторону вызывают безотчетный, молниеносный, животный страх. Резкий свист над ухом оборвался оглушительным в тишине треском ломающегося пластика, и Антон дернулся снова.       «За что?» — почти вырвался изо рта обиженный и напуганный детский крик. Не успел Антон совладать с накатившей дрожью от растерянности и странного чувства вины — с одной стороны, он чувствует ее за состояние Арсения, с другой — все внутри вопит «Такого я не заслужил!» — как Арсений стремительным движением поднялся со стула, врезавшись кулаками в парты по бокам, навис над сжавшимся Шастом и сорвался на отчаянный, злой крик:       — Ты чертов лжец, Шастун! Гребаный обманщик и лицемер! — Антон замер на полувдохе. Чего-чего, а таких обвинений он точно услышать не ожидал. — Ты вечно, вечно врешь всем в лицо, издеваешься над людьми и получаешь от этого удовольствие! Ты меня наебываешь с первого дня знакомства — с математикой этой блядской, с учебой, с… Со всем! — глаза Арсения буквально выпучились, а хриплый голос резал Антона каждой своей интонацией по ушам, а каждым словом — раскурочивал трещину в чертовых стенах. Эмоции, беснующиеся внутри все сильнее, давили изнутри так, что Шасту было физически тяжело дышать, — он снова застыл на следующем же выдохе, чувствуя, что одно движение, — и стены просто лопнут. Но Арсений и не думал остановиться: скорчив самое надменное лицо, он тоном, из которого хлестало презрение, напыщенно протянул: — Корчишь, блядь, из себя такого э-эдакого, пиздец уника-ального, выебываешься и заставляешь всех вокруг плясать с бубнами — а сам ведь на самом деле хуй пойми что! Эгоист и чер-ртов лицемер.       Конец фразы Попов буквально выплюнул, растягивая последнюю «р» в утробное рычание и повторяясь в обвинениях. А Шаст… задохнулся. Внутренние стены не просто рухнули. Их пробило насквозь, прямо через грудную клетку, ребра, легкие — не истерикой, а острой, дикой болью.       Он и сам знает. Знает, что Арсений прав. Он сам, блять, так боится оказаться никем под всеми своими масками! И в это хрупкое, самое болезненное место только что глубоко воткнулся нож, который ощущался совсем не метафорически. Режущее лезвие ударило чертовски метко, неожиданно и в открытую спину — потому что Арсений. Потому что в лицемерии его обвинил единственный человек, с которым Антон действительно честен в своих эмоциях, — настолько, насколько вообще умеет. Единственный, кому врать сложно. Единственный, кому Антон намеренно открывал свою искренность и чувствовал, что здесь ее ценят и, казалось, берегут. С этим блядским французским — он же не хотел! Промолчал, потому что не смог сказать, поставить всех в неловкое положение. Трус, черт подери, но не лицемер! А учеба… Арсений ведь говорил, что все понимает, говорил, что… Говорил же…       — Думаешь, никто не видит, как ты подлизываешься?! — «Что?..» — Лебезишь своей блядской фальшивой улыбочкой всем и вся, делаешь вид, что все на свете тебе интересно, слюной захлебываешься, изображаешь тут безудержное счастье! Тебе ведь похуй, Шастун, реально похуй!       Арсения несло. Его лицо покраснело, крик почти перешел на визг, и Антон не был уверен, что тот вообще понимает, что говорит, — но ледяные глаза, неотцепляющиеся от Шаста ни на секунду, смотрели с полной осознанностью и уверенностью в каждом чертовом слове.       Настолько больно Антону не было никогда. Он просто не успел защититься — потому что даже рядом со злым Арсением Шаст все равно ощущал себя… в безопасности? А сейчас он смотрел в серые радужки, которым не мог не верить, и чувствовал себя жестоко преданным. Почему? За что? Почему ты?       Перед Арсом Антон оказался абсолютно голым, беззащитным и уязвимым — и ничего не мог с этим сделать. Он не может построить какие-то там стенки от дурацких эмоций, потому что то, что сейчас испытывает — это, блять, несоизмеримо с тем, что раньше Шаст считал «эмоцией». Из него просто вырывают куски изнутри, оставляя саднящую, глубокую черную дыру «Больно-больно-больно».       Антон хочет ответить. Хочет надрывно закричать, что никогда в жизни не подлизывался ни к кому, что сдох бы, но не стал бы так прогибаться! Что ни одна его улыбка Арсению не была и не могла быть фальшивой! Но все эти слова тонут внутри, когда он вспоминает, как сам не мог ответить себе же, кто такой Антон Шастун, какой он. А потом вдруг в голове звучит мягкий голос Арса, называющий его улыбку «теплой и удивительной», — и внутри что-то окончательно ломается. Он верил. Честно.       Попов продолжал выплевывать слово за словом, кромсая своим ножом все, до чего смог дотянуться. А он, конкретно он, мог дотянуться почти до всего. К концу тирады, когда давно охрипший голос мужчины замолчал, Антон мог чувствовать только огромную дыру внутри. Он вообще целиком состоял из этой дыры. Больно. Так блядски сильно больно. Мыслей в голове нет; эмоции, если и есть, не чувствуются и не различаются. Ничего не соображая, Антон с трудом заставил дрожащие руки и ноги пошевелиться — поднять его со стула и ухватиться за лямку портфеля.       — Знаете… — надломившимся, едва слышным голосом выговорил он, даже не понимая, что именно хочет сказать. А есть ли смысл вообще что-то говорить? Смысл хоть в чем-то есть? — Люди видят в других только отражение себя.       Не спрашивайте Антона, что он имел в виду. Он просто пытался… вот так прокричать, что ему больно, а Арсений неправ. Или прав. Неважно.       Схватив свободной рукой тетрадь со стола, Антон молнией выбежал из кабинета, не разбирая перед собой дороги. Скорее почувствовав, чем услышав, как за спиной хлопнула дверь, Шаст чуть не упал прямо на деревянный пол — в эту секунду на него навалилась, кажется, вся боль Вселенной. Хотелось отчаянно закричать — громко, надрывно, до сорвавшегося голоса: от этого рвущегося из самого нутра крика горло сдавило физически ощутимой удавкой. Слезы, запертые внутри, текли бесконтрольным кислотным ручьем, заставляли сгибаться пополам от жжения в груди, а картинка перед глазами расплывалась и шла темными пятнами. В эту секунду для Антона вообще ничего вокруг будто не существовало: ни коридора, ни школьного туалета, куда он добрел, даже не осознавая этого, ни даже лезвия в рюкзаке, казавшегося сейчас дурацкой и бессмысленной игрушкой и брошенному вместе с портфелем на холодный кафель под ногами.       На таком же полном автопилоте Шаст забрался на подоконник и свернулся в углу дрожащей бесформенной кучкой. Ему не хотелось ничего. Ему было больно.

***

      Дверь кабинета оглушительно грохнула. Громкий хлопок ударил по ушам Арсения, резко стих и оставил после себя плотную, наэлектризованную, давящую со всех сторон тишину.       Мужчина замер на том же месте, где и стоял — зажатый между первой и второй партами ряда у окна, тяжело дышащий и дрожащий от ударивших в голову эмоций, которые и не думали успокаиваться — наоборот, злость и обида, будто разогнавшиеся сани, катились с ледяного склона все быстрее и безумнее, грозя расшибиться вдребезги где-то внизу и снести все, что окажется поблизости.       Сейчас Арсений и сам хотел что-нибудь снести — все его тело трясло от этого неконтролируемого желания крушить — перевернуть обе парты, о которые он опирался руками, услышать громкий треск ломающегося дерева, звук битого стекла в окнах, раздирающий слух скрежет металлических ножек стула, которым он запустил бы в эти чертовы окна. Какой-то частью мозга он понимал, что злится уже не из-за чего-то конкретного, а просто по принципу ядерной реакции, цепляясь за негативные эмоции и взрывая их друг о друга, но услышать эту здравую мысль не давало бешено колотящееся сердце и больно пульсирующий в висках шум.       Утробно зарычав и крепко сжав зубы и кулаки, Арсений резким движением оттолкнул чертову парту и в один прыжок оказался возле злосчастной ступеньки перед доской, чтобы хоть куда-то выместить свой психоз — пусть даже в отчаянные, отдающие ноющей болью в ноге пинки по деревянному выступу. Тремя мощными ударами Арсений отомстил этой штуке за все те разы, когда спотыкался об нее посреди урока, а заодно — за все, кажется, грехи человечества.       Тихо взвыв от того, как прострелило резью ни в чем не повинные пальцы в туфле, Арс поморщился и поджал под себя ногу, рвано выдохнул и будто протрезвел. Злость все еще клокотала в груди, да, но ощущение боли и уязвимой неустойчивой позы вдруг напомнило, из-за чего он вообще распсиховался — не просто распсиховался, а наорал на Антона и повел себя как последняя сволочь.       К тому моменту, как одиннадцатые классы пришли на дополнительные, Арсений чувствовал себя не просто плохо — хуево. Давящий обруч из боли в висках и глазах не давал ему спокойно дышать уже второй день, а чертов насморк лишал это ощущение права быть всего лишь метафорой. Раздражало Арсения все: погода, неудобный стул, слишком яркий свет ламп, слишком громкий звук собственного хрипящего дыхания — и даже сам факт того, что его все раздражает, тоже раздражал.       Черная полоса — блядская дорожка — показалась на его горизонте в чертову субботу, когда они с Сашей, видимо, слишком долго проболтались на улице и дружно свалились с температурой ранним вечером. Воскресенье в квартире Арса началось только в обед — совсем не с кофе: попытка встать с кровати обернулась пыткой в буквальном смысле. Арсению, правда, к вечеру стало относительно легче — подскочившая было температура сошла на нет, сменившись острой болью в горле и насморком, а вот Сашу действительно развезло, и ночью мужчина был близок к тому, чтобы вызвать начинавшему бредить блондину скорую. К счастью, жаропонижающее и гора таблеток сделали свое дело — под утро изможденный Арс переодел промокшего насквозь, но остывшего наконец парня, заварил себе двойную порцию кофе и уже через час выдвинулся на работу.       Все, что происходило дальше, слилось в голове Арсения в один длинный, отвратительный день, пробираться через который пришлось исключительно на морально-волевых. Во вторник проходила олимпиада по химии, на которую Арс, конечно же, должен был сопровождать учеников, перед этим всю ночь провозившись с документами и списками и разрываясь между снова температурящим Сашей и работой: поспать он успел часа три от силы и проснулся с ощущением ломоты во всех костях и мышцах. Кажется, организм не заценил креативного подхода к лечению простуды бессонницей и решил ненавязчиво напомнить о себе снова поднявшейся до тридцати семи температурой. Проведя полдня на чертовой олимпиаде, Арсений с трудом доплелся до школы, провел единственный урок и совершенно обессиленный уснул прямо за рабочим столом в лаборантской, мирно просопев весь педсовет. Мало того, что к уже привычной головной боли прибавилась еще и ноющая резь в шее — завуч, разбудившая мужчину ближе к вечеру, вдобавок устроила шумную головомойку за безответственное отношение к работе и напомнила, что к пятнице необходимо сдать миллион отчетов за четверть.       Домой возвращаться не хотелось — Саше стало лучше, лихорадку сменили типичные симптомы гриппа, и отоспавшийся за два дня парень начал постоянно донимать Арса звонками, сообщениями и почти что требованием заботы. Мужчина, может, и понимал, что тому нехорошо и скучно валяться дома — но ему самому, что ли, лучше?! О нем самом кто-нибудь позаботится? Почему единственным, кого вообще беспокоит его состояние, оказался бережно подсовывающий чай с лимоном ученик 11 «А», а не вроде как вторая половинка?       Самочувствие становилось только хуже, глаза постоянно слезились от света, уснуть хотелось на любой поверхности и в любой позе, а уровень «сочувствия» Саши — что-то вроде «Забей на эту работу и заботься обо мне дома» — выводил из себя с каждым тупым сообщением все больше.       Наверное, мудрым решением здорового (то есть больного) человека было бы отменить сегодняшние дополнительные и свалить, наконец, лечиться — но Арс остался по двум причинам: во-первых, нежелание возвращаться домой к парню, на которого уже не хватало не то, что заботы — просто терпения, достигло той стадии, что мужчина стал всерьез рассматривать ночевку под столом в лаборантской за дельный вариант. А во-вторых — гребанные отчеты. Либо он допишет их здесь и сегодня, либо сегодня и здесь: дома не найдется даже сил достать чертовы бумажки из портфеля.       Только вот скучающего царевича Александра такой расклад не устроил. После того, как Арс отписался, что придет сегодня поздно и стойко проигнорировал двадцать с лишним сообщений примерно одинакового содержания «Мне скучно-о», — Саша послал нахуй их договоренность, обговоренную с десяток раз: «В рабочее время без серьезного повода не звонить». И тут Арсений не выдержал — он даже не помнил, что именно настрочил в огромном матерном сообщении, психуя из-за того, что в раскладке не существует двойного капса, но Саша, обиженно возмутившись, наконец заткнулся. Предпочитая не думать о том, что его ждет по возвращении в квартиру, и с трудом подавив желание разбить телефон о стену, химик выдохнул только тогда, когда занятие, наконец, закончилось. Провел он его, конечно, в высшей степени безответственно — с тем же успехом ребята могли порешать задачки и дома, но об этом можно посокрушаться как-нибудь потом. Нет сил, правда.       Арсений заметил, как засомневался после урока Шаст и какими обеспокоенными глазами на него смотрел: если бы не усталость и бурлящее внутри раздражение, мужчина, наверное, нашел бы в себе силы как-то ответить на это тепло, выразить ту щемящую нежность, которая затрепетала в хрипящих легких. Смог бы честно сказать, что ему сейчас необходимо само присутствие Антона рядом, потому что в одиночестве он просто разревется над этими отчетами, порвет их к чертовой матери, выкинет в окно и выйдет следом.       Шаст, тихо шуршащий бумажками под боком, ощущался как теплое одеяло. Да, простуду оно не вылечит. Проблемы — не решит. Но в этом невесомом, мягком тепле переживать болезнь как будто бы проще; а главное, в него можно завернуться, как в уютный кокон, и на время спрятаться в этом ощущении полной безопасности — перестать делать вид, что не устал, позволить себе устало потирать глаза и материть бесконечные документы, не натягивать на лицо улыбку и не чувствовать вину за то, что не способен поддержать разговор. Не отрицать, что тебе плохо, и знать, что твою слабость не осудят.       Чертова ручка, закончившаяся посреди очередного бессмысленного слова, расцарапала тонкую бумагу Арсового спокойствия резким росчерком бессильного раздражения, и в этот момент он был готов с размаху впечататься головой об парту — так, чтобы все документы разлетелись на пол и оставили его, наконец, в покое. А в таких случаях, как известно, спасает только одно проверенное средство — душевный русский мат. Или французский, неважно — главное, что искренне многоэтажный. Иронично, что именно в этот момент у Арсения в голове промелькнула мысль, похожая на тихую радость: как хорошо, что он привык ругаться на языке, в котором даже мат окружающим слышится бессмысленным мурлыканьем. Только вот не успела эта мысль оформиться в слова, как Антон… Протянул. Чертову. Черную. Гелевую. Ручку.       «Merc… Что?» — на секунду у Арсения в голове произошел лингвистический сбой. Он же точно шипел не на русском, правда?       Да.       Окажись Попов в подобной ситуации в любой другой день или хотя бы момент — он бы только осуждающе хмыкнул и пожурил ученика словами вроде «Ну я же спрашивал!». Но сейчас Арсений даже не успел вспомнить о своем вопросе в машине или расстроиться из-за того, что ему соврали, — за долю секунды в нем вспыхнуло и разгорелось совершенно другое чувство: абсолютной наготы и уязвимости. Как будто стены комнаты, которую он все это время считал своей укромной территорией, на самом деле оказались прозрачными с обратной стороны, как вольер в зоопарке. Не просто стали прозрачными — всегда были.       Еще одной вспышкой в груди мелькнула растерянная паника, что опалила уши огоньком стыда и тут же, не поддаваясь ни осознанию, ни контролю закрутилась в напряженную до предела пружину, готовую выстрелить в ответ, чтобы защититься.       Какая-то часть мозга орала Арсению, чтобы тот хотя бы на секунду успокоился и подумал, от кого вообще защищаться собрался: серьезно, от человека, который успел стать синонимом комфорта и безопасности?       Но остальной мозг, воспаленный усталостью, неделей существования на грани психоза и температурой, услышал в похуистичном тоне подростка все, кроме безопасности: насмешку, язвительность, исходящие от Шастуна силу и снова чертову издевательскую насмешку над тем, какая Арсений глупая мартышка, кривляющаяся направо и налево своим французским и думающая, что ее никто не видит. Нарисовал красочные картинки того, как Шастун каждый раз хихикает за его спиной и намеренно забавляется, мило улыбаясь в лицо.       Эмоции и злость, которые накопились за все это время, взревели внутри, как в раненой зверушке, готовой биться до последнего: истошно орущей, агрессивной и не разбирающей ничего на своем пути. Картинка мира резко исказилась до неузнаваемости — все объяснения поступков Антона, которые до этого Арс терпеливо вырисовывал в голове из новых и новых штришков, залило сплошным слоем остервенело выплеснутого на холст чувства обманутости: ведь так легко и понятно объяснить скрытность парня желанием выебнуться, молчание — способом привлечь внимание, а ложь — очевидным стремлением поиздеваться.       Одна часть Арсения злилась исключительно на Антона — особенно за то, что тот сейчас сбежал, а она ведь еще не договорила! Хотелось догнать, развернуть за плечи, потрясти и громко поорать — просто чтобы добиться хоть какой-то реакции, какой-то эмоции! Если еще честнее — чтобы тот признал, что неправ. А если совсем честно — этому раненому зверьку хотелось Антона добить, сделать еще больнее в ответ. Да, Попов злился на себя, что устроил истерику, как пятилетний ребенок, и продолжает в ней биться — но сейчас ему больше всего хотелось тупо быть этим ребенком и капризно топать ножкой.       Только вот он видел — не мог не видеть — с какой дикой болью смотрел на него Шаст, с каким разочарованием и отчаянием. В те секунды, когда Арс захлебывался собственной злостью и плевался ею в Антона, отражение этой боли в зеленых глазах приносило только мерзкое, отвратительное, но искреннее удовлетворение: да, вот так, ты заставил меня быть уязвимым, а я сделаю тебя еще уязвимее. Сейчас же Арсений хотел застрелиться на месте от этого взгляда, отмотать время обратно, но при этом… Все равно хотел продолжить орать.       Если вы думаете, что для того, чтобы подраться с самим же собой в своей же голове, нужно обязательно получить справку с диагнозом «диссоциативное расстройство идентичности» — вы ошибаетесь. Достаточно быть, например, Арсением Поповым.       Потому что другая его часть в эту секунду пыталась разорвать яростью самого Попова — за все, что тот натворил, и собирается, сука такая, натворить еще. Единственное, в чем совпадали желания обеих сторон, сцепившиеся сейчас в жесткой «стенка на стенку», — острая потребность догнать Антона прямо сейчас. Ради разных целей, но обязательно найти. Даже третья личность Арса, которая до этого только стояла в сторонке и тихо паниковала, загибаясь от по-прежнему давящей тишины кабинета, в этот момент встрепенулась и всем естеством поддержала идею: лично ей хотелось под любым предлогом сбежать из этого места и сделать что угодно, лишь бы не оставаться наедине со всеми эмоциями Арсения — и теми, что дрались между собой, грозя разнести все вокруг, и теми, которые сам Арсений сейчас и не замечал, отпихнув куда подальше и оставив штормить в стихийном хаосе.       Бросив попытки успокоить дыхание или собраться с мыслями, Попов импульсивно развернулся на пятках, стремительно пересек кабинет и вышагнул в коридор, где, как казалось, воздуха стало больше. Уже отойдя на несколько метров, Арсений мельком осознал, что понятия не имеет, куда пошел Антон — ноги сами свернули в этом направлении. Но шестое чувство тихо шепнуло, что сейчас будет правильным просто довериться интуиции — она, в отличии от всего остального Арса, была уверена в том, что делает; так что, позволив вспыхнувшей было мысли погаснуть и замолчать, мужчина снова погрузился в тот раздрай, который бушевал сейчас внутри.       Звук шагов отражался от стен пустого коридора, будто отсчитывая, сколько у Арсения осталось времени на то, чтобы собраться с мыслями. Уже у самой двери школьного туалета, где гипотетически находился объект всех напрягшихся в ожидании и вдруг засомневавшихся в своем решении эмоций, в голове вдруг громко и отчетливо зазвучал голос Паши, словно вживую повторявший: «Если тебе что-то не нравится — не смей выходить из комнаты. Реши это здесь и сейчас».       Друг, всегда следовавший этому правилу, далеко не раз вправлял им мозги самому Арсению, выступая голосом разума в те моменты, когда Попов был готов думать любыми органами, кроме мозга. Вот и сейчас, даже не будучи рядом, Паша снова умудрился пробиться через клокочущее варево внутреннего психоза, заставляя Арсения крепко ухватиться за ручку двери. Что именно он собрался решать «здесь и сейчас», Арс не имел ни малейшего понятия, но уже без капли сомнения дернул створку на себя и нырнул внутрь.       По инерции двинувшись вперед по голубоватому кафелю, Арсений будто споткнулся об воздух на середине шага, резко затормозил и замер, чувствуя, как мышцы в теле напрягаются сами по себе, будто силой удерживая Арса на месте. Взгляд нашел черный силуэт ученика еще до того, как Арс открыл дверь до конца — тот съежился на краю подоконника прямо напротив двери, резко контрастируя с холодными белыми стенами — и ему не нужно было ждать, пока Антон повернет голову, чтобы почувствовать ту надломленность, которая сквозила в позе подростка и отдавалась тянущим за солнечное сплетение ощущением в груди.       Антон, несомненно, услышал, что кто-то вошел. Едва заметно дернулся, прижимая к себе ноги еще сильнее, но не поднял головы, а только глубже спрятал лицо в ямке между острыми коленками. Арс видел, как сгорбленная спина подростка поднялась в медленном и глубоком вдохе, а потом выдала мелким подрагиванием судорожный беззвучный выдох.       Пока Попов летел по коридору, все его мысли на какое-то время заткнулись, слившись в стремлении к простой и понятной цели, — найти Шаста. А теперь, когда Попов замер в двух метрах от долговязого дрожащего подростка, эмоции выплеснулись с новой силой, забесновались где-то за ребрами и скрутили горло давящим спазмом: Арсения снова разрывало между желанием разораться, прицельно добивая то живое, что осталось за рассыпавшейся на осколки ракушкой, и надрывно заплакать самому, признавая свое бессилие и отчаянную неправоту.       В итоге Арсений молчал. Давился комком в горле, дрожал от ломающего ребра желания сделать хоть что-то — и молчал. Спустя несколько тяжелых секунд напряженной тишины, которая ощущалась медленно затягивающейся на шее плотной удавкой, из непослушных связок вырвалось одно единственное слово:       — Антон…       Прозвучало оно больше как сдавленный выдох, но Арсению показалось оглушительным скрежетом, резанувшим по туго натянутыми между двумя людьми струнам эмоций. Судя по тому, как вздрогнул Шастун, он тоже это ощутил — острый резонанс, пробежавший к обоим концам каждой струны и приведший в хаотичное движение всю замкнутую систему молчаливых переживаний внутри: то, что и так штормило на грани, стало раскачиваться все сильнее, выходя за пределы одного человека и долетая растущими волнами до другого.       Та волна, которая обрушилась на Арсения спустя секунду, заставила его и без того рваное дыхание сбиться на неритмичный мелкий трепет, потому что Антон, выпрямившись одним дерганым движением и инстинктивно обняв себя руками в попытке хоть так защититься, уставился прямо в глаза Попова — взглядом, который отчаянно кричал. Слишком громко, чтобы разобрать в нем что-то конкретное, но Арсений увидел в тусклых зеленых глазах и боль, и потерянность, и мольбу о чем-то, и загнанно-агрессивную просьбу не приближаться — не страх, но чертовски похожую на него настороженность. Губы парня дернулись, и острый уголок искривился в слабую, болезненную усмешку:       — Что, не договорили? — надломленным и нещадно дрожащим голосом выдавил Шаст.       А Арсений не мог ничего сказать — он тоже дрожал, а в груди больно резало. Потому что Антон вжимается в подоконник и хочет от него сбежать. Потому что в его голосе звенит жгучая боль. Потому что в больное место — предательски подло — ударил сам Арс и теперь просто не знает, что вообще можно сказать или сделать.       — Уйдите. Пожалуйста, — попросил Антон совсем тихо и прерывисто, будто дыхание давалось ему с трудом.       А Арс почувствовал, что уйти не может. Если он сделает сейчас шаг назад, то натянутый между ними канат, который делает больно и вытаскивает внутренности, даже не лопнет и не порвется — он просто рассыпется трухой и оставит отвратительную пустоту на том месте, где до этого ютилась их немного странная, но теплая и особенная молчаливая связь.       Поэтому вместо того, чтобы послушать Антона или продолжить попытку подобрать слова, Арсений осторожно, но уверенно двинулся вперед; он буквально чувствовал, как сопротивлялись непослушные зажатые мышцы: кажется, будто сам воздух стал плотнее и не давал нормально идти. Шаст не говорил ничего — но по мере того, как сокращалось расстояние между ним и учителем, начал дышать тише и медленнее, а когда Арсений остановился прямо возле подоконника — совсем замер. Они оба мелко дрожали — кажется, даже в одном ритме, будто чувствуя вибрации друг друга       Внутри все натянуто до предела, воздух между ними остро-наэлектризованный, и Арсений просто теряется — смотрит в глаза Антона со всей смесью чувств и видит, что в тех стоят едва заметные, с трудом сдерживаемые слезы. Одно движение — и парень просто порвется, как тонкая струна.       В голове у Арсения на повторе звучит только тихое «Прости» — жалкое и растерянное; а все эмоции, слившиеся в один сплошной оглушительный звон, ни в какие слова не формулируются.       Он открывает рот, чтобы выдохнуть хотя бы извинение — Антон не сдерживается первым.

***

      — Уйдите! — голос сорвался в жалкое и надрывное бульканье.       Антон чувствовал, что не справляется. Когда учитель ворвался в туалет — Шасту даже не нужно было поднимать голову, чтобы сразу понять, чьи туфли глухо шлепнули по кафелю — с эмоций будто сорвало заглушающую педаль: они с удвоенной силой ударили по черепной коробке, оглушая резкими надрывными нотами; а сейчас, смешавшись с грохотом чувств в глазах подошедшего вплотную Арсения Сергеевича, — слились в непрерывную, истошную какофонию.       На самом деле, ему так отчаянно хотелось, чтобы Арсений остался здесь: если бы тот развернулся и ушел после слов Антона, это был бы конец — что-то очень важное сломалось бы в Антоне насовсем. Но одновременно с этим Шаст чуствовал, что сейчас он сам сломается — и оттого Арсения хотелось оттолкнуть подальше, ведь настолько уязвимым парень не был, кажется, никогда и ни перед кем.       — Пожалуйста, — сам не зная, о чем именно просит — уйти или остаться — прошептал Шаст, чувствуя, как по щеке предательски катится первая слеза, а в носу отвратительно щиплет. Истерично дернувшись, парень попытался соскочить с подоконника, но крепкие руки — дрожащие, сильно — вцепились ему в талию и остановили. Антон зажмурился, чтобы не смотреть в чертовы выворачивающие наизнанку глаза, но это мало помогло удержать громкий всхлип, когда над ухом раздалось тихое, полное отчаянной мольбы «Прости».       — Зачем? — сдавленно прохрипел Шаст, все еще не открывая глаз. — Если вы хотели сделать больно, у вас получилось, что еще вам нужно?       Вопрос прозвучал высоко и истерично, а слезы все-таки потекли из-под зажмуренных век, не поддаваясь контролю. Арсений молчал, поэтому Антон, до сих пор порываясь испуганно сбежать, снова дернулся и все же открыл глаза, чтобы найти хоть какой-то ответ в чужих. Руки мужчины, сжимающие бока Шаста почти до синяков, задрожали сильнее — в уголках покрасневших глаз Шастун различил проблески таких же отчаянных слез.       — Прости, пожалуйста, — порывисто выдохнул Арс умоляющим полушепотом. — Прости… Я, блять, безмозглый истеричный ребенок. Сорвался на ровном месте, я не… — на этих словах Арсений шумно втянул воздух, а по его щеке покатилась прозрачная капля. Пока мужчина пытался успокоить дыхание, чтобы продолжить, Антон собрался с силами и сдержанно, насколько мог, выжал один-единственный важный сейчас вопрос.       — Почему?       — Я не хотел, — тут же среагировал Арс, но Антон покачал головой, не отрывая взгляда от голубых глаз. Ему нужно было услышать другое — понять, о чем думал Арсений в тот момент, когда заходился в крике, на самом ли деле он… считал так, как сказал в кабинете.       Арсений понял. Голубые глаза кольнули пронзительным, посерьезневшим взглядом душу Антона и медленно закрылись. Парень смотрел, как дрожат черные ресницы, пока Арсений глубоко и шумно вдыхал, собираясь с мыслями. Почему-то именно эта дрожь — такая... искренняя, что ли, — отозвалась в Антоне тихим щелчком: никуда он не уйдет. Что бы сейчас ни сказал Арсений, Шаст хочет услышать и хотя бы постараться понять, сидя рядом и через прикосновение широких ладоней ощущая такие же беснующиеся эмоции другого человека.       — Когда ты... Когда я понял, что ты все-таки знал все это время французский... мне стало… отвратительно обидно. Что ты соврал тогда, что молчал. И еще, блин, просто... страшно. Для меня он был… не секретом, но чем-то личным и неприкосновенным, — Арсений, с трудом удерживая голос ровным, открыл глаза, но уставился ими не на Шаста, а куда-то в окно за его спиной. — Тош, я правда хочу и пытаюсь тебя понять. Иногда мне кажется, что у меня получилось — а потом оказывается, что я снова был неправ. И черт... — мужчина ломано усмехнулся, а губы его задрожали, — я сорвался, как подонок, потому что почувствовал себя наивным обманутым дитем, которое ничего не поняло и облажалось. Антон, — Арсений коротко сжал пальцами бока парня покрепче, переводя открытый и честный взгляд тому в глаза. — Я никогда не считал тебя... Все, что я наговорил — это блядское вранье. Пожалуйста, прости меня, если сможешь. Сука, я так сожалею, не знаю, что сказать, и... ты мне дорог, Антош, и ты точно не заслужил... этого.       На последнем слове голос мужчины сломался и сошел на нет. Антон еще на середине речи учителя понял, что последние остатки его самообладания с треском рассыпаются о полный боли взгляд и дрожь горячих пальцев, так отчаянно цепляющихся за Шаста, будто не потерять его сейчас — самое важное, что вообще есть для Арса. К тому же... Он принял решение. За секунду до того, как обессиленно упасть на плечо мужчины с вырывающимся из груди громким рыданием, Антон решил для себя одну вещь: этому человеку он выбирает довериться. Не просто поверить его словам — дело совсем не в них — а доверить ему, наверное, самого себя; свою слабость, свою боль, свое... вот все то, в чем он сам не разобрался. Это решение из разряда тех, которые обратно уже не вернуть. Ты шагаешь с высокой крыши в туман и больше не имеешь права на сомнения — лететь осталось либо вниз, либо вперед, чувствуя рядом другого человека и будучи ведомым им сквозь туман.       От прыжка с этой высоты ребра дернуло невидимым крючком, который разорвал тонкую и без того оболочку одной огромной эмоции. Она тут же разлилась по всему телу, вспенилась и выплеснулась через край царапающим горло надрывным ревом и буквальным ручьем из слез. Шаст обвил Арсения руками за шею и скрестил ноги у него за спиной, повисая на мужчине, как коала, и вжимаясь так крепко, как только мог.       Его трясло, горло рвано сжималось, а звуки захлебывались друг в друге и в острой боли, которой не было конца, — но он чувствовал тепло живого, такого же дрожащего Арсения, и боль будто бы тоже становилась... живой. Все еще режущей, мучительной, бурлящей, но живой: она не пряталась внутри тяжелым камнем и с каждой секундой менялась, меняла что-то в Антоне и проживала саму себя.       — Больно, — прохрипел Шаст в ткань чужой толстовки, позволяя словам вырываться из него без всякого контроля, бессвязно выговаривать все, что рвалось наружу еще там, в кабинете. — Почему именно вы? Почему, блять, именно вы решили, что я улыбаюсь, чтобы подлизаться? — Шаст поморщился, чувствуя, как немилосердно дрожит непослушный голос. — Ненавижу это… никогда бы не стал… тем более… за что?.. Так же не должно быть, — совсем по-детски прошептал он, захлебываясь чувством несправедливости.       — Антош… — Арсений переместил руки на спину подростка, обхватывая сразу весь корпус широкими ладонями, и прижал к себе, — я не…       — Арс, — судорожно перебил его парень, не нуждаясь в оправданиях — он чувствовал в голосе мужчины намного больше, чем тот мог сейчас сказать, — пожалуйста… Не делай больно, — так наивно, совсем по-детски всхлипнул Антон едва слышно. — Только не ты, пожалуйста, не надо.       В этой отчаянной просьбе не было конкретного смысла: она просто озвучивала все, что чувствовал сейчас Антон, заворачивая и горечь, и искренность, и доверие всего в три слова — «Не делай больно».       Тело Арсения в руках Антона после этих слов пробило крупной дрожью, как от разряда электричества. Уткнувшись носом куда-то в висок ученика, Арсений так же наивно, но надрывно искренне зашептал, что никогда не сделает, что не сможет, что так сильно жалеет — и Шаст доверчиво прижимался еще ближе, слыша в этом намного больше, чем просто обещания: этот дрожащий шепот был той невидимой рукой, что ловит летящую с крыши душу.       Боль, сжимающая легкие, немного ослабила хватку, позволяя вдохнуть глубже и свободнее и отпустить, наконец, чувство слепой детской обиды, застилавшей до этого сознание целиком и полностью. Сквозь нее проступило тоже болезненное, но уже будто трезвое осознание и собственной вины в том, что произошло.       — Прости меня…       Сквозь рыдания тихо выдохнул Тоша, остро ощущая под чужими ребрами такую же трепещущую боль, которую причинил Арсению он сам: по-другому, не одним метким ударом, а методичными уколами на протяжении долгого времени — постоянным увиливанием, враньем, тем, что так спокойно пользовался согласием Арса «Не задавать вопросов», и уже заранее рассчитывал на него в любой ситуации, хотя чувствовал, что тому бывает тяжело сдержаться и промолчать.       — Я тоже не хотел. Не хотел, блин, врать с этим ебаным французским, — горячо и искренне шептал парень в мокрую от его собственных слез мужскую шею. — Сперва решил «тактично промолчать», просто... никто же не спрашивал, зачем тогда выебываться, что ли? А потом я испугался, Арс. Как раз того, что ты... — он не закончил предложение, зная, что учитель и так прекрасно понял. «Испугался, что ты увидишь в этом лицемерную подлость. Испугался, что тебе будет больно от того, что я залез в твой секрет и промолчал. Испугался, что потеряю твое доверие».       Арсений молчал, не обращая внимания даже на уже намеренно использованное «Ты», — а Антон чувствовал, что соблюдение вежливости сейчас выстроит между ними, открытыми и оголенными друг перед другом, невидимую стену, сделает слова бездушными и незначимыми. Поэтому, тяжело сглотнув, Антон сдавленно продолжил:       — Я сам не понимаю себя, Арс. Не знаю, где притворяюсь и что чувствую. Мне самому от этого бывает так чертовски страшно, это… тяжело. Но я правда... старался... — слова давались с трудом, каждое приходилось вырывать из себя и впихивать между судорожными всхлипами, — тебе не врать. Там, где мог. Ты правда знаешь обо мне больше, чем… очень и очень многие. Есть вещи, — Антон подавился очередным спазмом в горле и на несколько секунд замолчал, — о которых я просто не готов говорить. Правда не готов, не сейчас, не только тебе, а вообще. Пожалуйста...       Антон выдохнул и выдохся. Этим хриплым «Пожалуйста» он просил сразу обо всем: и о том, чтобы его простили, и о том, чтобы поняли, и о том, чтобы не трогали то, что лучше не трогать, потому что настолько расковырять душу в кровь перед кем бы то ни было он просто не сможет.       Арсений сжал его спину сильнее и уронил голову куда-то в сгиб Шастовой шеи. Антон почувствовал сперва мокрое тепло, потом дрожащий всхлип и только после этого осознал, что мужчина мелко качает головой из стороны в сторону, не соглашаясь. Вопрос, с чем?       — Антон, — Попов сгреб пальцами толстовку на пояснице Шаста, — я наорал не потому, что ты что-то сделал или не рассказал. А потому, что сорвал на тебе свою злость на многие вещи сразу. Свой дурацкий страх остаться в дураках. Я знаю, что если ты молчишь, то не без причины. Я просто... так блядски устал, — с тихим отчаянием выдохнул Арсений, и в Антоне эхом отдалось все его бессилие. — Устал, Тош. Знаю, что неправ, но... Господи. Прости. Прости, прости, прости...       Арсений запутался во всех словах и сорвался на бессвязное бормотание, переходящее в тихие, но отчаянные рыдания. Его тело безвольно навалилось на Антона — так же, как и сам Антон, на него. Они оба не падали только потому, что привалились друг к другу, вжимаясь в чужое тепло и только так поддерживая равновесие, — одно на двоих; не только физически: точно так же существовали и их хрупкие, потрескавшиеся внутри миры. Не падали в пустоту, потому что открыто и доверчиво упали друг на друга. И этого было достаточно.       Вот так, замерев вдвоем у подоконника, они провели много времени. Сколько именно — не скажет точно ни один из них. Слившись в единую хрупкую конструкцию, они плакали и успокаивались, без слов просили прощения и получали его, дышали теплом друг друга и ощущали соленое на вкус доверие.       В последний раз рвано выдохнув и окончательно затихнув, Антон почувствовал, что глаза у него чертовски опухли, голос сорвался, голова болит от долгой истерики, а выплеснутый, наконец, шторм эмоций, оставил после себя полное опустошение — но не безжизненное, а усталое и спокойное. Дыхание Арсения тоже выровнялось, а хватка на спине Тоши из отчаянно сильной превратилась в согревающе-мягкую.       — Ты как? — негромко спросил мужчина спустя еще пару минут тишины. Антон в ответ только промычал короткое «Угу», давая понять, что он тоже пришел в себя.       Нехотя пошевелившись, Шастун поднял голову с теплого плеча и медленно выпрямился, чтобы найти взглядом усталые, но едва заметно улыбающиеся глаза Арсения. Такие же опухшие, как у него, и еще более красные, чем были до этого, а еще — говорящие, что не он один готов свернуться калачиком и уснуть прямо здесь, на подоконнике.       — Возьмите больничный, — спокойно выдал вдруг Тоша, внимательно разглядывая морщины от глубоких синяков под глазами химика.       — Возьму, — так же невозмутимо согласился тот. — Опять на вы?       В вопросе не было ни осуждения за фамильярное обращение, ни ехидства, ни вообще какой-либо эмоции — они закончились у обоих еще десять минут назад. Разве что неуловимая нотка тепла, заставившая Шаста слабо улыбнуться одними глазами.       — Так комфортнее, — просто и честно ответил подросток.       — Хорошо, — морщинки в уголках глаз Арсения сложились в невесомую улыбку. — Пошли куда-нибудь чаю выпьем?       После того, что успело случиться для обоих за последний час, молчаливый чай на двоих в каком-нибудь уютном кафе звучал как самая правильная идея на вечер. Кивнув одними глазами, Антон аккуратно опустил руки, все это время удобно лежавшие на плечах Попова, подождал, пока тот тоже сообразит выпустить его талию из ладоней, и соскользнул с подоконника, ощущая себя вялым желе, не без усилий стоящим на ногах. Подхватив слабыми пальцами рюкзак, Шаст первым двинулся в сторону выхода.       Больше не разговаривая, — не было ни сил, ни необходимости, — парни умылись над одной раковиной, вернулись в кабинет за вещами Арса и вышли из школы в темноту холодной улицы.       Шуршащие машины и снова спешащие куда-то прохожие, запах промерзающей земли и горечь сигаретного дыма — все эти привычные вещи напомнили, что день, вообще-то, идет своим чередом. Для Шаста, может быть, сегодня успел развалиться до основания и построиться заново целый мир — а мир на самом деле об этом и не узнал: за пределами школьного туалета жизнь как пыхтела себе, так и продолжила. Странное, надо сказать, ощущение.       Пока Антон размышлял о масштабах человеческой субъективности, выдыхая дым в холодный воздух, Арсений выглядел так, будто не думает ни о чем — рассматривал асфальт под ногами, вывески магазинчиков, собственную сигарету, целиком и полностью находясь во вне, «в реальности», так сказать. Шаст успел даже позавидовать мужчине, потому что лично его мозг был не способен не находиться в себе хотя бы какой-то частью дольше двух минут, то и дело выдергивая из окружающего мира куда-то в пучину бесконечных мыслительных процессов.       Зато — во всем есть плюсы — Антон даже не заметил, когда они успели добрести до небольшой кофейни: казалось бы, только вышли из школы, а вот уже Арсений пропускает Шаста внутрь кафе, настойчиво придерживая дверь.       «И все-таки вы капризный», — мысленно хмыкнул Антон, хотя на усталом лице не отразилось и тени улыбки.       Кофейня была совсем небольшой: несколько столиков, выстроенных в ряд вдоль длинного дивана под стенкой, стойка бариста и парочка черных стеллажей с книгами занимали почти все свободное пространство; но в теплом свете тускловатых ламп, свисающих с потолка, помещение казалось не тесным, а просто уютным. Столики, и вовсе попадающие в область полумрака, даже создавали впечатление некоторой приватности.       Заказав на двоих чайник чего-то травяного с чабрецом — оплатил на этот раз Арсений, а Шаст даже не пытался сопротивляться — парни единогласно двинулись в самый затемненный угол, подальше от сидящей за одним из столиков парочки. Шаст проскользнул на конец дивана под стенку, бросая рюкзак куда-то под ноги, и нерешительно поднял взгляд на учителя: да, стол был совсем небольшим, и да, напротив удобно расположился мягкий стул, но… конкретно сейчас Антону хотелось, чтобы тот приземлился рядом, на диван. Шаст будто испытывал потребность находиться на том расстоянии от Арсения, когда тот буквально ощущается телом, — хоть они и разорвали поддерживающее обоих долгое объятие, вот такое бесконтактное прикосновение по-прежнему было нужно. Но, судя по тому, что мужчина без лишних вопросов опустился на сиденье сбоку от Шаста — а до этого момента, кстати, тоже старался не отходить от него дальше, чем на пару шагов — эту необходимость чувствовал не один Антон.       — Вам нравится чабрец, — утвердительно и без какого-либо посыла заметил вслух Антон, когда им принесли заказ и Арсений с невесомой улыбкой стал водить чашкой под носом. Хотелось не то чтобы поговорить, но… выдать что-то немного бессмысленное, просто для поддержания какого-то контакта.       — В детстве дедушка каждое лето таскал нас сестрой в поля, чтобы собирать огромные мешки чабреца, — гипнотизируя медового цвета напиток, отозвался Попов. — А потом это все сушилось по всей квартире на газетах, так что у них дома запах трав не выветривался, кажется, никогда. А зимой всегда был чай. С липой и чабрецом.       Отвечать не было необходимости, так что Шаст молча улыбнулся в свою чашку. Арсению подходило что-то такое: поля, весенние цветы… Не летние даже, а именно весенние.       Гоняя по донышку наполовину выпитый чай, Антон вдруг тоже вспомнил тепло бабушкиной квартиры, запах старых книг, расставленных по всем шкафам и поверхностям, и рассохшегося дерева. И тоже заговорил — скорее с чашкой, чем с Арсением, отстраненно улыбаясь своим мыслям:       — Моя бабушка всегда раскладывала травы в книжки. Говорила, что так они дольше сохранятся, — Шаст будто снова почувствовал, какой восторг испытывал, обнаруживая между страниц «клад», — закладку из маленькой веточки лаванды или засушенную ромашку — Немного, но было так здорово неожиданно находить их, когда читаешь. Лет в пять это казалось приключением.       — В пять лет это интереснее, чем сами книги, — хмыкнул Арс с пониманием. Но Антон, вспоминая, как зачитывался взахлеб всем, до чего руки дотягивались, счел нужным негромко возразить.       — Не сказал бы. Этот момент, когда ты открываешь старый деревянный шкаф с кучей детских книг, от «Незнайки» до Жюль Верна, чувствуешь запах страниц и приключения, потому что в каждом корешке прячется целый удивительный мир, а ты еще столько из них не прочитал… Это одно из самых счастливых воспоминаний детства. Личная Нарния.       Шаст боковым зрением заметил, что Арс повернул голову в его сторону, и тоже скосил взгляд — в голубых глазах плескалось теплое удивление.       — Я понимаю, о чем ты говоришь, но не могу понять… само чувство, — с ноткой почти грусти отозвался Арсений. — Когда ты с таким восхищением говоришь о чем-то — книгах, фотографии, погоде — это, знаешь, ощущается, будто у меня есть доступ только к демоверсии этого мира. Причем черно-белой. А ты показываешь, как много, оказывается, я не вижу. Для меня книги — в детстве по крайней мере — были просто страницами со скучным текстом. Да и читать родители заставляли весьма… настойчиво, — лаконично обернул Арсений, невольно при этом поморщившись. — Уже потом, когда вырос, понял, насколько они удивительными бывают, но как-то… не так, как ты.       — Вас восхищает мастерство, — спокойно кивнул Шаст, — идей, мыслей, самого текста. Техническая гениальность или вроде того. А меня бабушка научила читать, когда мне было три — тут как-то не до осознания гениальности, в таком возрасте ты же видишь эмоции и удивительность во всем. Поэтому меня больше цепляет чувственность, что ли. Это не хорошо и не плохо, просто… так есть. К тому же, если жить в книжках вместо реальности долгое время, и не такому научишься.       Арсений, ответив только сложным взглядом, на какое-то время замолчал. Они успели ополовинить уже вторую порцию чая, когда мужчина вдруг поинтересовался:       — Comment tu connais le français?       Шаст, на секунду снова сжавшись от неловкости, медленно выдохнул. Законный вопрос. Да и в голосе мужчины не слышалось осуждения, скорее логичное любопытство.       — J’ai commencé à étudier parce que je m’ennuyais. Et puis emporté, — честно ответил Антон, пожимая плечами. — Sonia parlait couramment, donc j’avais quelqu’un avec qui m’entraîner.       — Ты тоже свободно говоришь, и произношение хорошо поставлено. Занимался с носителем?       — Эм, — Шаст сконфузился. С одной стороны слова химика были комплиментом, а с другой — честный ответ сейчас будет звучать чистой воды хвастовством. Впрочем, Арсений сам спросил, а врать ему Антон был не готов ни под каким предлогом, — ни с кем я не занимался. Говорю же, начал чисто интереса ради. Загуглил что-то вроде «Французский для чайников», разобрался с основами сразу кучей, чтобы потом не заморачиваться: правила чтения, грамматика и пару сотен базовых слов. А дальше же только наращивал запас и привычку.       Он не упомянул, что изучение всех «основ» заняло от силы два дня. Если точнее, пятнадцать часов почти непрерывного копошения в учебниках, после которого Антон был готов сдавать письменный экзамен на уровень А2, — этот факт Арсений Сергеевич бы точно понял неправильно, если учесть, что тот и сейчас пялился на Шаста с высоко приподнятыми бровями.       — Не надо на меня так смотреть, — проворчал Шастун, отводя взгляд. — Во-первых, французский — несложный язык. Во-вторых, я его знаю-то на уровне бытового общения и сериалов. А в-третьих, говорю же… увлекся.       — Это насколько нужно было увлечься-то? — почти беззвучно фыркнул Арсений с легкой усмешкой, которая странно сочеталась с удивленным изгибом бровей.       Шаст вздохнул. Все-таки придется объясняться: как минимум в том, как работает его странноватая система получения знаний.       — Сейчас будет много букв, — предупредил он заранее, отставляя кружку на стол, — просто чтобы вы не оценивали ситуацию неправильно, считаю нужным пояснить.       Арсений, заинтересовавшись — еще бы не заинтересоваться, Антон и пояснить ход своих мыслей словами через рот собрался, — тоже выпустил из рук чашку и повернулся чуть полубоком.       — Предположим, объем моих знаний в каких-то вещах действительно превышает среднестатистический, — ровным тоном «а-ля душнила» начал Шаст, по привычке складывая перед собой пальцы, — и может вызывать некоторое удивление.       Арсений скептично хмыкнул на такую формулировку, но промолчал.       — Но блин, — резко откинув деловитую интонацию, Шаст вздохнул, — это ничего не значит. В том смысле, что… я не то чтобы специально там работаю над интенсивным обучением, вообще ни разу. Мой мозг может усваивать объемные массивы условно сложной информации не потому, что гениальный или что-то в этом духе, а потому, что способен к ебейшей гиперконцентрации, когда включается интерес — а включается он сам по себе и в рандомный момент. Типа… Да, выучить тот же французский за несколько месяцев кажется чем-то из ряда вон, освоить диффуры — тоже, только вот если заниматься по несколько часов каждый день с полной включенностью, каждый справится.       — Антон, — со спокойной серьезностью перебил его поток мысли Арсений, будто поняв вдруг для себя что-то существенное, — два вопроса. Первый — как ты думаешь, сколько людей способны заниматься чем-то по несколько часов в день долгое время? Второй: а сколько из них способны будут запомнить информацию в таких объемах, не теряя качества?       Шаст, пожав плечами, невозмутимо ответил:       — Долго заниматься способен каждый, если есть мотивация. В моем случае она бывает только одна — интерес. Ну, если не считать желания повыебываться, — мрачно добавил Антон, вспоминая о своих недавних открытиях. — Очень сильная, безусловно, и это упрощает дело. Но она нестабильна и хаотична, — уже спокойнее рассуждал он. — Если мне что-то неинтересно, то все, можно вешаться, тут без шансов. Итого: я знаю всего понемногу и ничего толком. К тому же, увлеченность — это вообще очередной способ сбежать от реальности, ничего хорошего в ней нет, на самом деле. А насчет второго вопроса — вы правы, не все. Но, опять же, это не моя заслуга. Окей, умственные способности мне от природы даны несколько выше среднего, плюс бабушка со мной в детстве много занималась, а это ого-го какая основа для их развития.       Еще долгую минуту химик сканировал Антона на удивление ясным проницательным взглядом — казалось, даже его жуткие синяки под глазами посветлели в этот момент.       — Ты ведь работаешь уже больше года в Академии, верно?       «Это тут причем?» — растерянно и подозрительно одновременно протянул про себя Шаст, тем не менее кивнув в ответ.       — И за все это время тебе ни разу не было «неинтересно» готовить очередную лекцию? — мужчина чуть прищурился, и этот взгляд Антону не понравился. Обычно он сам смотрел так на людей, ведомых его наводящими вопросами, а вот оказываться по ту сторону баррикады и чувствовать себя растерянно-тупым он откровенно не любил: ему и бесед с Эдом хватает для восполнения баланса тупости в экосистеме.       — И да, и нет, — все же ответил он честно. — То есть… очевидно, что константного «вдохновения» к чему-то испытывать невозможно. Но я никогда не делал их через силу, тут скорее… если мне это зачем-то нужно, я могу а-ля создать интерес. Точнее, найти. Почти во всем. Получается, что все равно работаю чисто из интереса.       — Так, — хмыкнул Арс, — то есть в твоем понимании, если вложил время и силы по собственному желанию, то усилиями это не считается, а значит, и результат ценности не имеет? — не успел Антон вставить на автомате философское «Это другое», как Арсений уже продолжил: — Если изучил материал с интересом — это не считается? Или если научился чему-то, чтобы выпендриться — это как-то отменяет сам факт наличия знаний или навыков у тебя?       «Звучит… логично», — Антон аж услышал скрежет собственных шестеренок, пытавшихся найти подвох в железной логике химика. А сразу следом — громкий треск, ибо логика оказалась из более прочного сплава, чем сами шестеренки.       — Тош, — Арсений аккуратно обхватил пальцами предплечье Шаста, что на языке Попова обозначало нечто среднее между серьезным «Внимание, это важно» и успокаивающим «Все хорошо», — то, что ты способен прийти к цели с меньшими затратами моральных усилий, чем большинство людей, не делает твой результат каким-то не таким. Ты вообще осознаешь, что… — Арс провел рукой по лицу, словно не знал, как донести до парня какую-то элементарную и очевидную мысль, — преодолевать себя и делать то, что неинтересно — это взрослый и осознанный подход? Но уметь самому себя мотивировать так, чтобы преодолевать не пришлось, находить искренний интерес во всем, что делаешь — это уже другой уровень осознанности, к которому, блин, не каждый взрослый приходит. И да, — тут же прервал он Антона, только собравшегося подметить, что Арсений явно преувеличивает степень его сознательности и целеустремленности: Шаст же вообще не столько стремится к какой-то цели, сколько просто идет вперед процесса ради, — я уже понял, что в твоей голове это просто «Куда душа пожелает, туда и иду».       «Можно вы всегда так будете мысли читать? Это довольно удобно».       — Ну и что? Как-то знаешь, у «целеустремленного» меня в семнадцать не было и задней мысли о том, кем я правда хотел бы стать. Как и у большинства людей младше тридцати, кстати. Но я не к этому… Талант, способности и «увлекаемость», может, и дают тебе какое-то преимущество, но все, что ты знаешь и умеешь — тобой заслужено, ведь ты вложил и силы, и время. Тобой создано — твое по праву. Ценно, короче.       Самое интересное, что примерно то же самое, пусть и другими словами, Антон слышал месяц назад от Выграновского — но вот услышал почему-то только сейчас. Не то чтобы на него снизошло великое озарение, перевернувшее мир, — у того еще реконструкция не закончилась, чтобы куда-то вертеться; но раз уж там и так капитальный ремонт, что мешает заменить еще одну небольшую деталь на новую?       — Можно я не буду отвечать ничего умного? — немного потерянно пробормотал Шаст, в то же время и смущенный, и загруженный мыслями. — Просто… спасибо.       Арсений посмотрел на него в ответ с таким теплом и пониманием, что Антон с трудом сдержал себя в руках — а точнее, руки в себе, потому что ответная волна эмоций резко потребовала обнять Арсения, укусить Арсения, пожамкать лапками Арсения — все что угодно Арсения, но обязательно трогать-трогать-трогать. А больше всего хотелось почему-то просто взять за руку — ухватиться за широкую, теплую и чуть шершавую ладонь и крепко переплести пальцы. Но от слишком активных действий Шаста удерживало наличие людей в кафе, а от хватания за руку — банальная неуверенность в том, что Арсения не смутит такой жест. Поэтому, выбрав наименее безобидный вариант, парень высвободил предплечье из мягкого обхвата и сжал пальцами тыльную сторону чужой ладони — аккуратно, но чувственно, вкладывая в ненавязчивое поглаживание большим пальцем все, что в слова не вкладывалось.       Арс, мягко улыбнувшись одними уголками губ, поймал его большой палец своим, и у Антона где-то внутри затрещала вспышка электричества: в простом движении он почувствовал столько внезапно нахлынувшего тепла, что где-то, видимо, закоротило проводку. Правда одновременно с этим он почувствовал и кое-что другое, заставившее быстро очнуться и посерьезнеть, — пальцы мужчины мелко дрожали, выдавая всю усталость, которую тот тщательно старался игнорировать.       — Пойдемте по домам? — предложил Шаст, сжимая дрожащую руку чуть крепче.       — Да, — согласился мужчина со тихим вздохом, — пожалуй.       — Не туда, — цокнул языком Шаст, когда Арсений на очередном повороте уверенно двинулся в сторону дома Антона, чтобы проводить, — не мне тут нужно уже неделю как лежать дома и лечиться, — ни капли не тонко объяснился парень, Арс не успел и рта открыть. А потом взял Попова за рукав пальто и решительно шагнул в другую сторону, ясно давая понять, что возражения тут не принимаются. Почему-то ни одному из них не пришел в голову вариант просто разойтись на перекрестке — отстраненно понял Антон уже на полпути к дому химика.       — Антон, — они уже поворачивали в нужный двор, когда Арсений подал неожиданно серьезный голос.       — Хм?       — Мы это уже обговорили, но… Я хочу еще раз извиниться за свои слова. Я действительно о них жалею и хочу это повторить сейчас, будучи в здравом уме и трезвой эмоции.       Ответил Антон не сразу. Снова возвращаться мыслями в кабинет химии не хотелось, но Арсений был прав: один раз обсудить то, что произошло, на холодную голову, было нужно. Просто чтобы больше к этой теме не возвращаться ни вслух, ни в тех же мыслях. С трудом заставив себя снова прогнать в воспоминаниях весь вечер от начала и до конца, Антон пришел к двум выводам. Первый тут же озвучил вслух:       — Я верю. Не скажу, что все в порядке и уже забыл, но я правда простил.       Мазнув пальцами по тыльной стороне Арсовой ладони, Шаст попытался сформулировать вторую мысль, более странную и пространную.       — И я понимаю, что у вас были причины не только злиться, но и конкретно для тех… выводов, к которым вы пришли в своих обвинениях, — Шаст остановился перед ступеньками в подъезд и развернулся лицом к нахмурившемуся мужчине. — Я действительно соврал тогда насчет французского. И не только насчет него, — Антон уставился в проницательные глаза внимательным и серьезным взглядом, но нашел в них только спокойное «Я догадывался». Глубоко вдохнув, Шаст медленно проговорил: — Давайте так. Я… обещаю отвечать вам честно. На любой прямой вопрос. Либо не отвечать вообще — есть вопросы, которые… Просто не стоит задавать, если не хотите услышать молчание.       — Антон, я же не требую…       — Нет, — Шаст перебил возражения прихуевшего от таких заявлений Арсения Сергеевича и покачал головой, — я и не говорил, что требуете. Так проще лично мне, потому что не нужно сомневаться, спорить с совестью и выбирать между ответами разной степени честности. По сути это мое обещание себе же, а вас я просто… Поставил в известность. И как раз-таки вас оно никак не обязывает безоговорочно верить, даже не склоняет. Без комментариев, ладно?       Арсений еще пару секунд, кажется, пытался вспомнить, как разговаривать, и смотрел на Антона с очень сложным выражением лица. Шаст, конечно, понимал, что звучало его заявление действительно странно — одновременно выдавало химику карт-бланш и при этом ничего не стоило, потому что по сути было всего лишь пафосными словами. Но для него самого это было обдуманное, принятое решение, подразумевающее вовсе не попытку расположить доверие Арса, а ровно наоборот: для Антона это было решение о доверии с его собственной стороны, озвученное вслух чисто в качестве символического подтверждения. Конечно, с какой-то стороны оно действительно давало Арсению карт-бланш. Если правильно сформулировать вопрос, отказ отвечать сам по себе станет однозначным ответом. А с другой — доверие в понимании Антона — шутка дискретная: либо ноль, либо единица, а проценты — это уже не сюда, это только в математике дано.       — Хорошо, — Арсений довольно быстро вернул способность оперировать примитивными лингвистическими конструкциями, — без комментариев.       — И вы обещали взять больничный, — с легкой улыбкой напомнил Шаст, притягивая мужчину в мягкие объятия.       — И я обещал взять больничный, — прошуршал ему в плечо усталый шепот.