А какого, собственно?

      «Какого хуя мы вообще это учим?»       Надпись, нацарапанная карандашом на полях старого учебника по химии, вызвала у Шаста негромкое хихиканье. Он ткнул в плечо сидящую рядом Окс, чтобы поделиться смешинкой, — но та, скосив глаза на абзац о полимерах, всем несчастным видом дала понять, что абсолютно солидарна с предыдущим владельцем учебника: ребята уже второй час сидели над домашними заданиями, и если Антон просто за компанию что-то чиркал в своих тетрадках на отвались, то Оксана со всей серьезностью пыталась вникнуть в неподдающиеся дебри далеких от гуманитарности (и гуманности по отношению к ученикам) наук.       — Окс, у меня есть гениальное предложение, — Антон уложил подбородок прямо на открытую тетрадку подруги и заговорщически поднял на нее глаза.       — Если ты хочешь отобрать у меня учебники и утащить пить кофе, то я, конечно же, против, — подчеркнув последнее слово очевидным тоном «Конечно-да-просто-спаси-меня-отсюда», Оксана приличия ради попыталась вытянуть свою домашку из-под головы кота-переростка Шаста, но тот даже не думал поддаваться.       — Тебе с молоком?       — И сахаром, — уже открыто сдалась Окс, устало откидываясь на спинку Антонового кресла и прикрывая глаза.       Жутко довольный собой, Шастун боднул подругу куда-то в руку и обошел кресло сзади, чтобы мягко обхватить тонкие плечи и начать заботливо разминать. Они, кажется, сотню лет не собирались вот так вдвоем у него дома — Фролова умудрялась учиться на отлично, прилежно готовиться к ЕГЭ (по истории и литературе на секундочку, что в понимании Шаста приравнивалось к изощренной форме мазохизма) и время от времени отрываться на вечеринках с друзьями, чтобы не свихнуться на почве учебы и отцовского гиперконтроля, — так что, в сочетании с Антоновым стремлением постоянно чем-то себя занимать, выкроить вечер на посиделки у них никак не получалось.       Впрочем, эту проблему Шастун решил в своей непосредственной манере: сегодня после уроков просто сгреб очевидно уставшую Оксану в охапку и украл к себе домой, пользуясь железным аргументом «Пятница» и не принимая слабых возражений. Позов и Матвиенко все равно сегодня разбежались по делам, а Антон в последнее время чувствовал какую-то почти необходимость постоянно находиться рядом с людьми.       Собственно, сейчас, методично помешивая кофе в неизменной кастрюле, пока Оксана отошла в уборную, Шаст загипнотизированно всматривался в закручивающееся варево — и что делал? Правильно, увлеченно, по пятому кругу, перебирал в голове причины такой несвойственной даже для него тяги к людям. Вот поэтому его и нельзя оставлять в одиночестве дольше, чем на пять минут — в случае Антона это даже не он занимается самокопанием, а мысли счастливо самозакапывают его.       Впрочем, если выразиться точнее, то перебирал он причину — недавно вышедшую с больничного, голубоглазую причину.       Не нужно было быть гением саморефлексии, чтобы заметить, когда именно так резко крутанулась стрелка его внутреннего человекоориентированного компаса: ту магнитную бурю, которая случилась внутри Шаста в прошлый четверг, вообще сложно не заметить; а именно после нее и начался беспорядок — восток вдруг перепутался с западом, а север и вовсе оказался сразу со всех сторон.       Даже не так — начался он в тот момент, когда за скрывшимся в подъезде Арсом тихо щелкнула дверь. Щелкнула, как выключатель: только что Антон чувствовал себя и уставшим, и опустошенным, но все-таки вполне спокойным; а тут вдруг раз — и поддерживающий стабильное состояние его магнитного поля источник резко отключили. Первое, что Антон тогда почувствовал — это странный ступор и холод на улице, который до этого не замечал. А спустя секунду его резко шарахнуло ощутимым зарядом индукционной тревожности — беспорядочных и беспокойных завихрений непонятно чего.       Как будто пока Арсений был рядом, он заменял сброшенную самим же Антоном «броню» живым теплом другого человека, а теперь Шаст остался внезапно уязвимым перед самим собой и вообще всем миром. Ничего подобного он не испытывал уже очень давно — возможно, никогда, если учесть, что он даже не помнил, когда в последний раз по-настоящему плакал: и не потому, что у него была плохая память, а потому, что людям вообще не свойственно помнить себя до двух лет. Так что такой уровень эмоциональной… наготы — даже не перед Поповым, а просто перед самим собой — отозвался в Антоне соответствующим уровнем подступающей тревоги.       Домой он не просто шел — почти бежал, ведомый безотчетным, диким желанием спрятаться в своей уютной норке: от ноябрьского холода, от всего мира, а особенно — от Арсения.       Правда, этот факт Шаст осознал уже после, на следующее утро, когда безобидное и даже заботливое «Как ты?» в сообщениях вызвало странную реакцию — не улыбку и не ответный вопрос, а навязчивый порыв отключить телефон и спрятаться от гаджета под одеялом.       Была какая-то ирония в том, что в тот момент о необходимости взять себя в руки и вести как сознательный взрослый человек, Антону напомнила именно саднящая боль от свежего пореза на бедре — сделанного, конечно, осознанно, но вряд ли очень сознательно; да и назвать такой подход взрослой экономией на снотворных и успокоительных тоже получалось с трудом. К счастью, Шаст даже не пытался. Тихо вздохнув, он наскоро напечатал в ответ сухое «Нормально», приправил вежливым «А вы?», и, гордый собой, отбросил телефон куда подальше. А любые мысли о классном руководителе — еще дальше.       Только вот мысли у Антона, прямо как домашние питомцы, все в хозяина — очень самостоятельные. Хотя нет, забудьте про питомцев — обитатели Шастовой головы больше напоминают садовых гномов семьи Уизли, потому что не успел Антон отряхнуть руки после «выдворения» и дойти до школы, как те стройной вереницей приплелись обратно — с самыми, что ни на есть, нахальными мордами, просто как к себе домой! Хотя… Антон почему-то не удивился, что мысли об Арсении чувствуют себя в его голове как дома: сам же, получается, и поселил. Оставалось только с ними собраться и в них же разобраться.       Уткнувшись невидящим взглядом в парту (даже смутно при этом осознавая, какой вообще идет урок), Шаст нехотя нырнул в свои мутные чувства и стал медленно вылавливать оттуда все, что хотя бы отдаленно напоминало оформленную мысль.       Улов оказался небогатым. Мысль первая: он рад, что Арсения нет в школе. Мысль вторая: он рад, что Арсения не будет в школе еще неделю. Мысль третья: он не рад, что всему этому рад.       А скомпоновав это все в нечто более внятное, Антон понял, что дело было даже не в том, чтобы видеть Арсения в буквальном смысле, — а конкретно в поддержании того уровня эмоциональной близости, который витал между ними чуть ли не с самого начала знакомства. Хотелось «отойти подальше» — от того фронта, на котором произошел перебор эмоций. Что же, это уже не так уж страшно. Закончив сеанс самокопания гениальным решением, — «По ходу разберемся», — Шаст в течении следующей недели придерживался в переписке с учителем принципиально нейтрального стиля, среднего между вежливостью и прохладностью.       Между делом он как будто компенсировал нейтралитет с Арсением постоянным общением со всеми, кто попадался под руку — умудрился сконнектиться с некоторыми одноклассниками, которых, можно сказать, игнорировал два с хвостиком года, почти поселиться в универе у Сони, оправдывая негласное звание местного студента, и несколько раз встретиться с Максимом: энергичность этого пацана идеально соответствовала запросам Тошиных перепрофилировавшихся тараканов, а сам Макс, кажется, просто был рад их общению — парни успели сходить в кино, совершить набег на батутный центр, который привел Антона в полный восторг, и даже один раз напиться в парке, чтобы потом устроить импровизированный стендап на пустующей деревянной сцене посреди зарослей. Этот вечер Шаст помнил смутно, но, кажется, к концу выступления вокруг них даже собралась небольшая толпа зрителей. Скорее, правда, посмеяться над ними, чем над их шутками, как решил Антон на следующее утро, но самому тогда было невероятно весело — он сыпался от каждой второй фразы и хихикал потом всю дорогу домой.       Отголоски уже забытого было беспокойства зазвенели снова, когда Арсений все-таки вышел с больничного — Антон встретился с ним в коридоре и даже растерялся, потому что совершенно не успел морально подготовиться: в тот день у них в расписании не стояло ни химии, ни дополнительных с Поповым, а Шастун как-то совершенно забыл, что тот может обитать не только в стенах своего кабинета.       — Привет, — мужчина, поймав взгляд Шаста, засветился такой теплой и искренней улыбкой, что тот улыбнулся на автомате — но внутри ему почему-то стало только некомфортно от такого счастливого взгляда Арса на него. С другой стороны, окинув учителя внимательным взглядом, Антон отметил, что тот действительно выздоровел — исчезли и усталые морщины вокруг глаз, и жуткие синяки, и само лицо как будто подтянулось и посветлело — и жужжащее на фоне беспокойство за химика, которое Антон, как оказалось, просто не замечал все это время, довольно заурчало и уползло в свою пещеру, чтобы впасть в спячку с чувством выполненного долга.       — Здравствуйте, — с ощутимой заминкой кивнул Антон, — рад, что вы в порядке.       «А еще вам идет отсутствие синяков под глазами», — отстраненно хмыкнул он про себя, вглядываясь в светлые радужки, которые больше не казались тусклыми, как неделю назад. Наоборот, стали совсем голубыми, как небо весной.       Пожалуй, была еще одна вещь, которую он в Арсении до этого не замечал, — мужчина и сам для Шаста ощущался как… весна. Это чувство было таким ненавязчивым, естественным, что ли, что его и невозможно было отследить, пока оно не нахлынуло вот так: неожиданно после долгого отсутствия, контрастным душем из тепла и свежести, странной спокойной силы и простой, чистой нежности, запахом первых дождей, знакомым ощущением проснувшейся жизни, солнечной радости и… чего-то, не поддающегося описанию, легкого и особенного. Антон даже забыл на несколько секунд, о чем вообще собирался переживать, инстинктивно подходя ближе и чувствуя на губах невесомую расслабленную улыбку.       Но в метре от химика он резко остановился и снова растерялся. Необъяснимое, но ставшее за неделю привычным беспокойство настойчиво дернуло Шаста за рукав и вернуло с небес на землю — точнее, из весны в ноябрь. Так, и что говорить-то?       Впрочем, Арсений пошевелился первым — шагнул вперед и раскрыл руки для привычных объятий. Только вот Антон, послушно обвивая одной рукой чужую спину, явно ощутил желание отойти подальше и держаться на расстоянии желательно метра, лучше — вообще двух (но не больше четырех). Поэтому, задержавшись буквально на секунду, чтобы втянуть носом такой знакомый цитрусово-свежий парфюм, Антон неловко хлопнул Арсения по лопатке, быстро отстранился и выдохнул — да, вот так определенно спокойнее.       — Тош, все в порядке? — с легким удивлением уточнил Попов, забавно замерев с приподнятыми руками. — Ты чего такой?..       Он неопределенно повел в воздухе кистью, выбирая и, видимо, обрисовывая сразу все синонимы к слову «Странный», и чуть нахмурился.       — Не проснулся еще, — невпопад ляпнул Шаст, поднимая уголок губ чуть выше. Арсений понимающе моргнул (не спрашивайте, как это, так умеет только Попов) и протянул руку, чтобы мягко сжать кисть Антона с тыльной стороны — тоже так, как умеет только Попов: кратко, но чертовски содержательно, выражая сразу и «Понимаю тебя», и «Рад тебя и видеть», и даже «Я соскучился» в одном прикосновении. А Антон, ощущая касание сухой, теплой ладони, понял две вещи: во-первых, он тоже соскучился — даже очень. Но во-вторых Шаст отчетливо понял, что именно вызывает у него эту неопознанную тревожность — ему слишком: слишком тепло, слишком понимающе, слишком напрямую они чувствуют друг друга. Как будто тот оголенный провод, который связывает их двоих, стал пропускать слишком много эмоций, тепло стало обжигаться, и Антону хотелось отдалиться просто для того, чтобы устаканить обратно нормальную замкнутость своей эмоциональной системы. Или будто это всепонимание Арсения вдруг дошло до того уровня, когда стало восприниматься посягательством на личную душевную территорию.       А Арсений — что и требовалось доказать — понял. Один черт знает, каким образом — как раз из тех, что водятся в тихом омуте глаз этих голубых. В тот момент, когда Шаст аккуратно, едва ощутимо мазнув костяшками по его ладони, высвободил руку и чуть отстранился, Арс по этому жесту умудрился словно считать все, что Шаст хотел сказать, но не мог сформулировать — Антон увидел в чужих глазах сперва мелькнувшую растерянность, а потом… согласие? Может, конечно, он это надумал, но улыбка, с которой Арсений спросил что-то про учебу и свою замену, будто была отстраненнее: все еще теплой, но не такой, что ли, личной.       За следующие два дня Шаст убедился, что не показалось — они с Арсением действительно стали общаться прохладнее: тот намеренно не пытался поддерживать прежний тактильный контакт, а Антон меньше шутил и не задерживался после уроков. Даже их фирменных переглядок глаза в глаза стало ощутимо меньше — причем не от того, что кто-то отводил вдруг взгляд, ловя ответный, а как-то… само по себе.       И казалось бы, Антош, сиди и радуйся, что тебя поняли даже в том, что ты сам не слишком-то понимаешь. Но Антоном Шастуном быть непросто, если вы еще не догадались. Потому что одновременно со спокойствием по этому поводу он ощущал еще какую-то легкую… досаду, наверное. Что Арсений так легко согласился отстраниться, что не настоял, что теперь не считал нужным превращать его прическу в лохмы при каждой встрече.       Именно об этом Шастун размышлял, карауля склонный к внезапным побегам кофе, — а чего он сам хочет-то? Задумчиво закусив губу, Антон перемотал воспоминания на кадр встречи в коридоре и постарался представить, как бы он отреагировал, если бы Арс повел себя иначе: если бы привычно атаковал касаниями, улыбнулся бы в самую душу и всмотрелся бы в нее фирменным проницательным взглядом, который может поддержать содержательный диалог без единого слова.       «Психанул бы, — коротко заключил Антон, в красках вообразив эту ситуацию и физически ощутив внутри желание резко оттолкнуть нафантазированного Арса, — и в кого ты у нас такая истеричка?»       Вопрос остался без ответа, потому что все мысленные Антоны смогли только пожать плечами. Только один из них — тот, который самый дотошный и неприятный, — поправил на носу воображаемые занудские очки и ехидно напомнил:       «Ты, кстати, хотел разобраться в том, с какого лешего вообще психуешь. Как успехи?»       «Мне просто некомфортно так близко с кем-то общаться. Я же интроверт», — отмахнулся от него Шаст, не прекращая намешивать круги ложкой.       «Да ну? А раньше тебя как-то все устраивало, — к ехидному тону добавился не менее ехидно-довольный прищур. — К слову, тебе напомнить определение интроверта? Или просто посчитать, сколько часов за последнюю неделю ты провел, не общаясь с кем-то? Как раз пальцев на руках хватит».       «Заебал меня, — проворчал Шаст, начиная раздражаться. — Может, мне просто неловко за ту истерику? Ревел там как ребенок трехлетний».       «И?»       «Сопли подотри, — Шасту определенно не нравилось, что его способны довести до такого состояния дискомфорта собственные шибко разговорчивые мысли. — Это было очень тупо, мне стыдно, все, отстань».       «Не пизди. Ты вон лыбишься, когда вспоминаешь, как вы на подоконнике ревели в обнимку», — иронично протянул доебистый Шастун. С Выграновским переобщался, что ли?       Впрочем, Антон не мог с ним не согласиться — как ни странно, это воспоминание действительно отзывалось вовсе не стыдом за слабость или совсем уж детскую истерику, а скорее особенным, проникновенным теплом от того, насколько доверчиво они прижимались друг к другу и насколько то время было личным, только для двоих. Да и чай с чабрецом, разделенный в полутьме кафе, и объятия у подъезда, — все это вызывало приятное тянущее чувство в груди, похожее на ностальгию: одновременное желание оказаться в этих моментах еще раз и просто счастье, что они были в твоей жизни.       «Не в этом дело, — согласно вздохнул Шаст, выключая конфорку. — А в чем же, сука?»       Сосредоточенно прокручивая ленту воспоминаний дальше — в сотый, кажется, раз, — Антон вновь дошел до момента, на котором обычно останавливался: когда пальто Арсения исчезает в дверном проеме подъезда. Он вспоминает, как стало холодно, неуютно и как сразу стало не хватать…       «Точно же!» — хорошо, что Шаст успел поставить кастрюлю на стол раньше, чем ему в голову ударило понимание — ближайший травмпункт находился далековато.       Подтверждая аксиому о том, что все гениальное — просто (аксиома только насмешливо фыркнула, потому что ни в каких подтверждениях не нуждалась), Антон сформулировал наконец простейший ответ на все свои вопросы: в тот момент, когда он остался один, он почувствовал, насколько Арсений ему нужен. Конкретно в те секунды Антона до слабости в коленях пробило острой необходимостью в его присутствии — здесь, рядом; в той необъяснимой силе, которая чувствовалась в мужчине, в его тепле, просто в самом Арсении — и именно поэтому его тревожная натура забила тревогу, не сочтя нужным оповестить хозяина о причинах. Логика этой мадам тоже оказалась простой до гениальности (как и до идиотизма абсурдной): Арсений нам нужен, мы ему — вряд ли, и чтобы не было больно, когда тот неминуемо отдалится, надо что? Правильно, отдалиться первому! К тому же, на расстоянии гораздо проще наряжаться в привычные образы и создавать впечатление все еще интересного человека — а для Антона, как известно, потребность выебываться стоит в основании пирамиды Маслоу, где-то наравне с дыханием и курением.       «Дебил», — кратко резюмировал Шастун открытие. А после подумал, что хоть и дебил, зато очень самостоятельный — сам себе проблему придумал, чтобы скучно не было, сам из-за нее напсиховался, сам вручил себе звание гения, когда догадался, в чем фикус, и сам же себя обматерил всеми ласковыми. А, и кофе вот сам сварил. Молодец.       Вопрос, что делать с этим открытием, так и не дождался минуты своей славы, обиженно замолчав на полуслове, когда Шастову талию обвили чьи-то тонкие руки.       — О чем задумался, философ? — хихикнул приглушенный голос куда-то в лопатку. Антон, вывернув голову, умилился торчащей из-за плеча макушке и аккуратно потерся кончиком носа о мягкие каштановые волосы. Действительно — так задумался, что даже не услышал, как подкралась Окс.       — Да так… Вспомнил кое о чем, — размыто хмыкнул Шаст, аккуратно развернувшись в руках Фроловой и притянув ее ближе, чтобы уложить подбородок на идеально подходящую по высоте макушку.       — Поделишься? — голос девушки не спрашивал и не настаивал — просто предлагал выслушать, если Антон захочет. Какая же Оксана у него замечательная все-таки.       — Ммм… У мамы послезавтра день рождения, — осознал этот факт Шаст ровно одновременно с тем, как проговорил, и тут же захотел застонать вслух: то ли от того, что вообще сказал об этом, то ли от самого внезапного понимания — этот день в его календаре определенно не был отмечен радужным кружочком. Вот чего только не выдаст мозг, лишь бы не думать о том, о чем его заставляет думать Антон. — Без комментариев, ладно?       На самом деле Антон ни разу не рассказывал Оксане о том, что у него произошло в семье и почему он живет один, — но и не избегал этой темы так открыто, как с другими, не придумывал очередных сказок. Так что из обрывков фраз и неуловимых настроений Оксана будто бы и сама все поняла, став негласно посвященной в круг посвященных, — не задавала лишних вопросов и мастерски лавировала между темами, которые обсуждать не стоит, не доводя ситуацию до неловкого напряжения.       — Мгм, — Шаст скорее ощутил кивок головы, чем услышал согласное мычание Окс, но в любом случае был благодарен. — Ты опять собрался ужинать этим пойлом? — изящно, как слон в посудной лавке — очень понимающий и добрый слон — перевела тему, намекая на призывно пахнущую кастрюльку кофе.       — Если хочешь, могу, эм… — Шаст замялся, перебирая в голове рецепты из мышиных трупов, наверняка завалявшихся в холодильнике, но, как назло, ничего подходящего не вспомнил, — овсянку сварить, — почти жалко закончил он.       — Бесишь меня, — спокойно хмыкнула Окс, чуть отстранившись. А потом взяла и ощутимо вцепилась зубами Антону в плечо, выражая всю степень возмущения его безответственностью воинственным мычанием. А Шаст что? А Шасту нравится, когда его кусают, вообще-то: в понимании Антона это еще и очевидно, потому что если человек ведет себя определенным образом в отношении окружающих (например, пытается их время от времени сожрать), то велика вероятность, что он и сам бы хотел, чтобы так же относились к нему (правда, самим окружающим это почему-то не очевидно). Так что вместо признания всех своих грехов Тоша довольно зажмурился и с трудом удержал шумный выдох.       «Прости, Окс, но если ты взывала к моей совести, то стратегия на слабую троечку. Абонент недоступен или находится вне зоны действия зубов».       — Давай закажем что-нибудь? — с плохо скрываемой улыбкой предложил Шаст, когда Оксана сочла экзекуцию законченной и уставилась ему в глаза в поисках проснувшейся совести.       — Ты безнадежен, Шаст. Роллы. И ты платишь, — что ожидаемо, не нашла.       — А ты чудесная, — уже открыто расплылся в улыбке Антон, наклонился, чтобы чмокнуть подругу в широкий лоб, и радостно выскользнул из объятий. Обнаружив телефон на столешнице неподалеку, привычно умостился на ней прямо с ногами, оперся локтями на коленки и собрался открыть приложение доставки — однако взгляд зацепился за висящие в шторке уведомлений сообщения от контакта «Черт Белобрысый». Оксана, фыркнув что-то про кошачьи повадки Антона забираться на все доступные поверхности, полезла в шкаф за чашками для «пойла», так что Шаст решил, что потратить минуту на ответ он может себе позволить.       Тихо похихикав с нескольких сброшенных картинок, решил ответить только на последнюю — та юморным, но почти романтичным образом пыталась доказать, что путь к сердцу мужчины лежит через звонок в корпорацию снайперов-купидонов, но иногда новички промахиваются и попадают в желудок. Вы, 19:09 «Макс» «Путь к сердцу человека лежит через ребра. Вскрытые» «А все остальное — сексизм» Черт Белобрысый, 19:10 «Я сочувствую тем, кто считает тебя романтиком» «Чудовище» Вы, 19:10 «Я не чудовище» «Я добрый, милый и теплый» Не успел Антон отправить наглое и довольное «Как кот», как в чат уже прилетел другой вариант ответа: Черт Белобрысый, 19:11 «Как костер инквизиции»       Наверное, сама шутка не была гениально смешной, но картинка кота-инквизитора в голове внезапно развеселила Шаста до громкого хохота — он откинул голову, слабо стукаясь о стенку холодильника, и даже забил ногами по столу, не переставая от души смеяться над все новыми мелькающими кадрами с этим созданием.       — Тебя так названия роллов веселят? — приподняв брови (и кажется, чуть не поперхнувшись кофе от неожиданности), Окс с любопытством придвинулась поближе и заглянула в экран телефона. — Я бы не спрашивала из вежливости, но теперь мне правда интересно, какой черт может считать тебя «костром инквизиции»? — это могло бы звучать как комплимент в защиту Антоновой безобидности, но ирония в голосе Фроловой скорее намекала, что до костров Шаст просто не дотягивает, а уж до инквизиции-то… Впрочем, Антон давно уяснил, что у Оксаны подъебы — прямая форма выражения симпатии.       — Это… — снова заходясь смехом от того, как выразительно Окс протянула его прозвище, Антон еще с минуту не мог набрать достаточно воздуха, чтобы закончить предложение. — …Это Макс.       Содержательно приподнятая бровь Оксаны ясно дала понять, что с памятью у Шаста проблемы, — он не рассказал про Макса никому из друзей, но почему-то был уверен, что те и так все знают — ну, им же по статусу положено знать об Антоне больше, чем сам Антон. Да уж, видимо, стоит почаще вспоминать, что телепатией те обладают только в его воображении.       — Мы в универе познакомились, через Соню, — все еще хихикая, объяснился Шаст, — и как-то заобщались. Помнишь, я рассказывал, про стендап-вечер в парке? Это мы с ним тусили. Он забавный, чересчур энергичный, но довольно умный. Хотя скорее остроумный, — философски исправился Антон. — Он как бы… Сам пристал, на самом деле, а мне даже в кайф. Всегда, например, хотел сходить на батуты, но как-то то не с кем все было, то лень — а он взял и вытащил, и это было так прикольно! — радостно щебетал Тоша, вспоминая, как они с белобрысым на спор пытались сделать всевозможные сальто (хотя сам Антон пытался просто не свернуть шею), топили друг друга в бассейне с поролоном и носились, как угорелые, играя в догонялки сразу по всем батутам и сбивая с ног не успевших вовремя отпрыгнуть окружающих. — Не скажу, что мы прям дружим, но довольно много общаемся.       — Я так и поняла, — фыркнула Фролова, снова скосив глаза в их переписку, — это не гейство, это душевность.       — Ты к чему? — на автомате уточнил Шаст, печатая что-то в ответ с высунутым кончиком языка.       — Шуточки про путь к сердцу мужчины душевные очень, — Окс фыркнула еще громче, с улыбкой закатывая глаза.       — Ой, да блин, — Антон закатил глаза только мысленно, потому что технику слепой печати на телефоне как-то не освоил. — Она была забав…ной.       «Шуточки про путь к сердцу мужчины?» — занятый сочинением колкости мозг наконец закончил обрабатывать услышанную информацию и соизволил обратить на нее внимание Антона.       «Да, а что?» — голосом снеговика из «Холодного сердца» тупо уточнил Шаст, не понимая, что именно его зацепило в этой мысли.       Наверняка закатив глаза, мозг безнадежно вздохнул и молча подкинул Шастуну несколько отчетливых кадров из их с Максимом прогулок, причем так уверенно, будто давно собирал их в коллекцию, специально дожидаясь, пока Антон снизойдет до этого вопроса. Вот, например, они собираются попрощаться у метро, а студент слегка смущается — Шаст точно помнит, что чужие щеки в тот момент порозовели, но тогда он почему-то не обратил на эту мелочь внимания — и предлагает провести Антона до дома; или момент, где Шаст роется в рюкзаке, зажав в зубах взятый в кафе сырник, а Макс вдруг игриво наклоняется и аккуратно откусывает от него половину, почти задевая Антоновы губы своими и задерживаясь рядом с ними чуть дольше, чем следовало бы; снова смена кадра — и белобрысый берет его за руку на батутах, чтобы утянуть за собой в гору поролона, и не отпускает, пока Антон не начинает активно барахтаться и возмущенно фырчать; или вот, напоследок, кусочек их диалога, где Максим в ответ на какую-то шутку невзначай отвечает смеющимся уверением «Ты мне понравился сразу», — точнее, это тогда Шастуну показалось, что невзначай, а теперь в глаза бросился отчетливо запомнившийся серьезный прищур серых глаз, словно напоминающий, что в каждой шутке вообще не факт, что есть хотя бы доля шутки.       Дальше мозг не счел нужным останавливаться на конкретных сценах и в быстрой перемотке прокрутил мелькающие в их разговорах гейские приколы, теплые комплименты со стороны Максима и очевидный — даже слепому и контуженному, но не Шастуну — флирт.       «Приехали».       Заблокировав экран, Шаст тупо уставился перед собой, заторможено осознавая, что он идиот. Нет, так-то побыть иногда идиотом Антон даже не против — дело привычное, дело обычное, иногда вообще весьма полезное. Но елки-иголки… Так опростоволоситься он определенно был не готов: и ведь не пожалуешься даже, что его, дурачка наивного, обманули, хоть ощущение и было именно таким, — тут Шаст сам прекрасно справился с этой хитроумной задачей, упорно не обращая внимание на давно зудящее на фоне чувство, что где-то есть подвох, а теперь сидел и не знал, что делать и чувствовать.       — Ты чего? — осторожный голос Окс, которая все это время стояла рядом и наблюдала за ушедшим в астрал другом, призвал того обратно на землю — на стол — и заставил растерянно обернуться.       — Макс ко мне подкатывает, — почти трагичным голосом сообщил Антон. Но Оксана вместо того, чтобы ахнуть и посочувствовать, только подняла брови в выразительном «Да ты что-о?» и покачала головой.       — Знаешь, — тихо вздохнула она, — мне вот реально интересно, что вообще происходит в твоей голове? Ты же… — она активно замахала перед собой руками, пытаясь подобрать слова. — Видишь людей насквозь! Мне иногда кажется, что ты, блять, без шуток мысли читаешь, ты человека поймешь лучше, чем он сам! Но иногда… ты просто… — Оксану распирало от экспрессии и возмущения, и, не найдя, видимо, подходящего продолжения, она надула щеки и трижды постучала кулаком о деревянную столешницу — вполне доходчиво. И Шаст, заметьте, полностью с ней солидарен.       — Кто там? — карикатурно отозвался Антон, все еще чувствуя растерянность и не зная, что должен отвечать.       — Вот именно! — Окс яро согласилась, что уровень Шастового эмоционального интеллекта вполне сравним с тем самым галчонком. — Почтальон Печкин и его ручной слонопотам! Ты иногда таких очевидных вещей не замечаешь…       Иногда — правда не замечает. Но не настолько, чтобы не услышать в голосе Оксаны тихое, но какое-то слишком… личное разочарование.       «Та-ак», — Шастун мысленно нахмурился. К тому, чтобы оказаться идиотом, он готов. Но вот к разочарованию в глазах Оксаны — совершенно нет. Внимание, вопрос: а в чем, собственно, вопрос? Что именно он успел натворить? Или наоборот, не натворить?       — Окс? — спокойно, но почти требовательно позвал он, пытаясь разглядеть в зеленых глазах ответы.       — Меня это просто удивляет, — покачала головой та, прекрасно поняв, к чему клонит Антон, и будто смутившись своей эмоциональности. — И расстраивает, потому что ты же сам от этого расстраиваешься.       Еще несколько долгих секунд Шаст молчал, внимательно всматриваясь в глаза Оксаны. Может, он, конечно, идиот, но никакого подвоха или обиды он в них так и не нашел — только честную, почти улыбчивую грусть за то, что ее друг — балбес, каких поискать.       — Расстраиваюсь, — искренне вздохнул он, до щекотки под ребрами тронутый таким сопереживанием. — Я же правда думал, что мы просто… Ну, ненавязчиво дружим. А Макс же правда, не только в переписке, постоянно и довольно открыто давал понять, что не этого хочет. Только я у нас наивный и слепой, м-да.       — Слушай, Тох, — задумчиво наклонила голову Окс, — а почему это плохо? Ну, ты же сам сказал, что он тебе вполне приятен и тебе нравится с ним время проводить… Ты сейчас расстраиваешься, потому что… Что? Типа, не понял намеков и чувствуешь себя идиотом, или это что-то вроде сочувствия Максу, которого ты вроде как игнорил все это время?       «Окс, ты слишком хорошего обо мне мнения», — скептично заметил Шаст, понимая, что мысль о сочувствии Максу даже мимо его головы не проходила. А вот первое предположение Фроловой проходило — мимо, в смысле.       — Не в этом дело, — отмахнулся Антон, с кряхтением разворачиваясь, свешивая ноги со стола и опираясь на него руками за спиной. — Скорее… я верил, что ему со мной интересно — то есть, как с человеком, и все такое. А это, как оказалось, интерес, ведомый членом, и желание вообще другой плоскости. Грустно, вообще-то.       Шаст уткнулся головой в плечо напротив и вздохнул. Нет, ну правда, только он поверил, что кто-то искренне рад общению с ним — Шасту, вообще-то, этот факт обычно нужно долго и упорно доказывать регулярным проявлением инициативы — как выяснилось, что здесь снова есть подвох. И как после этого людям верить? А, точно, он же и не верит.       — Так, погоди, — несмотря на саркастично-серьезный тон, Окс нежно и будто сочувствующе запустила руку в кудрявые волосы, аккуратно прижала ближе и начала поглаживать большим пальцем, — то есть романтический интерес за интерес к человеку не считается?       «Ты бы видела, как он хищно смотрел, когда воровал тот чертов сырник», — мысленно хмыкнул Шаст. Уж кому-кому, а ему этот взгляд знаком, и из общего с романтикой в нем была только буква «р» — в слове «трахнуть».       — Как будто бы… Не знаю, Окс, — вздохнул Антон, понимая, что, возможно, его воображение действительно преувеличивает факты. — Это же по сути интерес к телу, а не ко мне.       — Думаешь? — Шаст, успевший притянуть подругу в объятия, не услышал, но явственно почувствовал ее медленный и глубокий вздох. — А может… одно другому не мешает? Думаю, если бы человеку было интересно твое тело… он вряд ли бы захотел переписываться с тобой постоянно, гулять просто так, общаться на темы, которые тебе интересны. К тому же… Вы когда напились тогда в парке, он ведь никак не лез к тебе в этом смысле, я правильно понимаю? — «А ведь правда. Даже не шутил ведь пошло». — Симпатия это же и есть… интерес именно к тебе, в целом.       Голос Оксаны, тихий и проникновенный, звучал так искренне, что Антон инстинктивно прижал ее плотнее, будто пытаясь защитить от той неуловимой грусти, которая, кажется, сквозила в этой искренности. А еще почувствовал, что чувства Окс будто физически перетекают в него самого — через слова над ухом, мерное дыхание обоих и напрямую через тесное прикосновение — и рядом с категоричным отрицанием медленно начало расцветать мягкое «А если?».       А если посмотреть на это с другой стороны? А если правда допустить, что «одно другому не мешает»? А если… просто позволить себе наблюдать за тем, что происходит, не исчезая по-английски, как уже собрался было сделать Антон?       — Тебе когда-нибудь было неприятно от самого факта, что к тебе подкатывают? — поинтересовался Тоша спустя несколько минут обоюдного задумчивого молчания.       — О, пф, обозначь конкретнее слово «подкатывают», — как ни в чем не бывало усмехнулась Фролова, отстраняясь и надевая привычное бодрое настроение. — В девяти из десяти случаев это противно, потому что, когда ты девушка, подкат обычно сопровождается наглым раздеванием глазами. Естественно, это неприятно, я же, блять, не сиськи с ножками, я личность! — назидательно подняв указательный палец, Оксана почти угрожающе потрясла им в воздухе. — Так что все окей, я тебя понимаю, но что-то мне подсказывает, что у тебя не тот случай.       До этого момента Антон как-то не задумывался о подобном. На самом деле в плане отношений он вообще социально неадаптированный динозавр, который романтику только в книжках видел, — и наоборот, совсем не по книжкам изучил все оттенки животного раздевания глазами. Но, совместив в голове эти две вещи — точнее, отчетливо представив, как со стороны Оксаны выглядит одно, прикрытое другим, еще и встречающееся действительно постоянно, — передернулся и брезгливо сморщился. Мерзко. Весьма. На фоне этой воображаемой картины Максим — просто принц на белом коне и с букетом роз, не хватает только серенад под окном.       — Мне хочется извиниться за всех мужчин этого мира, знаешь, — честно поделился он с Оксаной, отмечая в голове, что в чем-то даже понимает ее гиперзаботливого отца.       — Ой, да ладно тебе, — Фролова фыркнула, кинув на Шаста выразительный взгляд, почти насмешливо говорящий, что «Уж точно не тебе за такое извиняться». — К тому же, хах, иногда подкаты бывают и правда забавными. Прикинь, как-то один уникум, с которым мы на тусовке познакомились…       Только спустя полчаса веселого хихиканья на всю кухню, Окс, удобно привалившаяся бедрами к столу, а спиной — к груди обнимающего ее поперек живота Антона, вдруг прервалась посреди очередной нелепой истории о парнях и осуждающим тоном напомнила, что тот обещал накормить ее роллами. А сам Шаст, извинившись нежным мурчанием на ухо, потянулся за телефоном, все-таки добрался до приложения доставки и привычно устроил подбородок на мягкой макушке, чтобы вместе выбрать что-то из непонятного меню, клацая по гаджету в четыре руки. Он вдруг снова словил себя на приливе невозможной любви — просто, в целом, ко всему: к ироничным каламбурам Оксаны над названиями японских рулетов из рыбы и водорослей, к чертовски домашнему запаху кофе на кухне, к тому, как уютно вот так сидеть на столе и обвивать хрупкую Окс длинными руками, чувствовать грудью ее теплый смех, спорить из-за соуса, который они даже не откроют (а не о всяких сложных Максимах и Арсениях), на полном серьезе обсуждать, какие роллы больше подходят к сериалу, который они собрались посмотреть, и просто любить свою жизнь — вот такую, какой она есть. Где-то внутри защемило от странного чувства… невозможности стать чем-то бо́льшим, слиться с этим необъятным чувством, к которому Антону, простому смертному, дано только прикоснуться — потому что ну не может столько всего поместиться в одном человечке. И «нечто» это — какие-то совершенно иные материи, существующие вне понимания человеческого.       — Шастик, ты чего? — умиленно фыркнула Оксана, когда Антон прижал ее свободной рукой еще ближе, уткнулся носом в волосы и обвил в завершение и ногами, скрестив их где-то на уровне чужих бедер.       — Я тебя люблю, — просто ответил он. Нежно, честно, обо всем и сразу.       — Я тебя тоже, — отмерев от секундного замешательства, прошептала Окс. Она, может, и не поняла, что именно имел в виду Антон, но, кажется, поняла его самого. Повернула голову, чтобы спрятать лицо в сгибе его шеи, и мягко боднула лбом, будто успокаивая, — непонятно отчего, но Шасту и правда стало легче.       — А еще ты меня так задушишь, — тихо фыркнула Оксана, тем не менее даже не пытаясь выпутаться. — Если это коварный план, чтобы ничего не заказывать, то не прокатит.       — Я бы придумал что-нибудь пооригинальнее, — в тон Фроловой хмыкнул Антон, отпуская все-таки ту из захвата борцовской коалы. — К тому же должен же мне кто-то провести курсы «Как понять, что с тобой флиртуют».       — Тебе они не помогут, солнце.       — Тем более. Тогда мне нужен пожизненный консультант.       Оксана в ответ только тихо вздохнула, еще раз пролистывая заказ.       — А мне нужен твой отпечаток для оплаты, лапу дай.       Антон хотел было вставить дежурную шуточку про их прекрасные семейные отношения, но почему-то не стал. Кто там говорил, что он видит людей насквозь? Так вот, это все — пиздеж и провокация, потому что нотку невеселости в настроении подруги Шаст прекрасно чувствовал, а вот нормально объяснить, что он сказал и сделал не так — не мог даже примерно. Поэтому лучшее, что он смог придумать в этой ситуации — заткнуться, утащить Оксану в комнату и уложить под плед смотреть сериал. Схема — во! Работает безотказно.       И действительно, к тому моменту, как замерзший курьер вручил ребятам внушительный пакет, от странного настроения Окс не осталось и следа, так что весь оставшийся вечер они, сытые и довольные, провалялись на кровати в обнимку с ноутбуком и друг другом, заснув почти одновременно посреди неизвестно какой серии только к утру, — тоже довольно и вполне счастливо.