А какого, собственно?

      — Какого нахуй... Ебаный ты ж в рот… — голос Антона, похожий на треск из-за сонной хрипотцы, должен был заставить заоравший телефон заткнуться от страха. Но тот невозмутимо продолжил орать откуда-то из глубины комнаты. — Да бля-я-я...       Шаст обернул вокруг головы подушку и попытался спрятаться в нее от настойчивой мелодии звонка, как в кокон. По ощущениям он проспал часа минус полтора — один только звук вибрации смартфона царапал черепушку изнутри, а музыка вообще казалась диким ором племени голодных дикарей, которые танцуют вокруг Шаста ритуальные передобеденные пляски. И на обед у них явно сам Антон. Но ему, честно, было бы сейчас все равно, будь это даже реальные людоеды, — только орите потише, пожалуйста. А телефону, в свою очередь, было все равно, на что там все равно Антону — замолкнув на несколько блаженных секунд, тот продолжил агрессивно трезвонить.       Нечленораздельно процитировав весь словарь русских матов на одном выдохе, Шаст, не открывая глаз, перекатился на спину и слишком поздно понял, что проснулся не у стенки, как обычно: тело ухнуло вниз, больно шлепнулось на пол, а сверху на Антона приземлилось одеяло, в которое он вцепился, падая. Признаться — вполне удобно. Шаст на пару секунд, кажется, уснул и так, на полу, но гребаный будильник!       Смутно пошевелившийся мозг попытался подумать, а какого лешего эта дрянь вообще трезвонит — который час, а? Темно, на улице тишина, фонарь в глаз светит. Вслед за мозгом пошевелился и сам Антон. Пошатываясь, он поднялся на четвереньки — это был максимум его возможностей — и пополз в сторону звука, нелепо шлепая по полу непослушными ладонями.       Телефон обнаружился на стуле — в кармане штанов, погребенных под кучей шмоток, каждую из которых Шаст персонально обматерил, пока пытался нашарить орущий кусок пластика. Яркий свет экрана больно ударил по глазам, и Антон, шипя и щурясь, начал невпопад тыкать по экрану, надеясь, что будильник сам сообразит заткнуться — обычно это работало. Но не тут-то было: после нескольких секунд неудачных попыток Шаст с тихим рыком заставил глаза сфокусироваться на экране — и охуел. Точнее сперва Антон завис, пытаясь понять, почему будильник решил позвонить ему по номеру телефона. А потом медленно сообразил, что звонит ему никакой не будильник: вверху экрана висело слово «Мать». С сердечком, которое никак не вязалось с эмоцией Антона сейчас. Но охуел Антон не от этого — он скосил глаза на время и понял, что сейчас половина третьего ночи, а потом сложил в голове эти две вещи. Почти проснувшись от такой сложной мыслительной операции, Шаст машинально принял звонок и булькнул что-то похожее на «Алло?».       Не будь Шаст таким невменяемым, он бы отклонил. Все последние три дня Антон так и поступал с любым звонком — сбрасывал и лениво рассуждал, что если кому-то правда надо, то человек и написать не обломится. А Антон, возможно, соизволит что-то чиркануть в ответ.       С тех пор, как Шастун застрял в прострации после путешествия по собственным воспоминаниям и маминой кухне, он, кажется, сказал слов двадцать в общем зачете. Из них большую часть — в адрес издающего звуки телефона. Последние два дня в школе Антон умудрялся обходиться языком ленивых кивков, выразительных морганий и многооттеночных закатываний глаз: для друзей этого было достаточно (чтобы переживать не слишком рьяно), а остальные просто махнули рукой и отстали.       Еще был Арсений Сергеевич: он честно пытался за Антона попереживать. Вопросов больше не задавал, но то и дело старался аккуратно сжать плечо, мимолетно огладить запястье, намекнуть, что он вроде как тут, рядом. Только вот Шаст и так это прекрасно знал — он не тупой, ему просто было не нужно. Не только поддержка, а так, в целом — ничего не нужно. Антон с трудом находил просто физические силы, чтобы отнести себя в школу, а на что-то большее — например, взаимодействие с людьми — его не хватало. Для этого нужны как минимум эмоции или мысли в голове, а Шаст существовал где-то там, где нет ни того, ни другого. Поэтому каждый раз, когда теплая рука пыталась завести с ним безмолвный диалог в стиле Арсения, Антон старался выдавить благодарную улыбку и обещал себе, что обязательно поговорит с Арсом нормально, — потом. Чуть-чуть позже.       Пару раз Шаст задерживался у дверей, приоткрывая рот и пытаясь сформулировать что-нибудь вроде «Арс, прости, я чувствую себя отвратительно и не могу ответить, но правда ценю твою поддержку», но в результате только вздыхал и выскальзывал в коридор. И чем дальше, тем больше вся эта ситуация напоминала Антону переписку, в которой ты сперва не ответил, потому что был занят, потом устал, потом забыл — а потом уже не знаешь, что можно ответить и как: и начинаешь оттягивать ответ еще дальше, попадая в замкнутый круг. Но с этим Шаст собирался разобраться… как-нибудь потом.       Вчера, вернувшись с работы, Антон несколько часов апатично смотрел в потолок, изредка сжимал свежие порезы на бедре и время от времени листал книгу в руках, слабо понимая, о чем там буквы. Так, с книжкой на животе, он отключился где-то к десяти вечера — и это можно было назвать рекордом продуктивности за последнее время. А теперь вот он сидел на полу в темноте и морщился от бессовестно бодрого голоса подруги, который невинно поинтересовался, не разбудила ли она Антошу.       «Нет, что ты. Я же отвечаю только на четвертый подряд звонок в два ночи потому, что джигу танцевал под музыку входящего», — ядовито проворчала проснувшаяся мысль в голове, пока Антон весьма однозначно промычал в трубку одно только «М-м».       — Прости, солнце, на хотела, — голосом без толики виноватости хихикнула Соня, и Шаст почти увидел, как она захлопала глазками с той стороны провода. — Но тут просто дело такое… Почти срочное. Помощь нужна.       — М-м?       Антон уложил подбородок на стул, лениво отмечая, что просьба о помощи вот таким веселым голосом — еще и от Сони — ничего хорошего не предвещает.       — Я тут это… обои начала клеить, — сразу в лоб начала подруга, а Шаст мысленно застонал.       Когда пару недель назад Соня внезапно объявила, что собирается переезжать на новую квартиру, где из ремонта есть только остатки содранной краски времен динозавров, он начал вполне обоснованно подозревать, что ни его, ни Эда этот переезд стороной не обойдет. Чуйка не подвела: на прошлой неделе Выграновский, разбирающийся во всем, что можно и нельзя сделать руками, катался с рыжеволосой по строительным магазинам, а потом все трое договорились начать работу как-нибудь на выходных — еще и Макса припахать собрались.       Только вот Антон, соглашаясь помочь, не учел, что Соня — это… Соня. Шаст готов поставить на то, что где-то в час ночи она вдохновилась очередной подборкой «эстетичных интерьеров», из инструкций изучила ровно одно видео в Интернете и бодро взялась за дело. Новое предсказание от кандидата на «Битву Экстрасенсов» Антона Шастуна: сейчас в квартире у энтузиастки царит совершенный…       — Короче, пиздец, — содержательно вздохнула Соня. «Пиздец», — согласился мысленно Шаст, параллельно отмечая, что, если с психологией не сложится, можно смело идти в гадалки. — Может, приедешь? Вдруг тебе скучно?..       Антон тихо застонал, утыкаясь носом в какую-то кофту. И за что ему это рыжее нечто в друзьях? Честно, ему было лень даже встать и дойти до кровати — Антон был готов уснуть прямо так, сидя на полу. Какое там ехать за три версты и две пизды… Но, если быть еще честнее, такой внезапный звонок и это шальное предложение разбудили в нем кое-что другое — причем имеющее абсолютную власть над бренным мешком с костями: шило в одном месте. Почуяв, что где-то запахло суетой, оно бесцеремонно продралось через груду валяющихся без сознания Антоновых эмоций и встало по стойке смирно.       «Так, туша ленивая, поднимайся давай! Там все, как ты любишь: два ночи, Соня сражается с обоями, все не как всегда и звучит весело. Подъем, говорю!» — скандировало шило, энергично размахивая острием наподобие шпаги и тыкая им везде, куда дотянется.       А Антон, все еще не открывая глаз, почувствовал, как у него предвкушающе (и предательски) зашевелились уши.       — Мне завтра в школу к восьми утра, — зевнула в трубку лень голосом Антона, уворачиваясь от вездесущего острия.       — Я тебе мать или кто? — искренне возмущенно раздалось в ответ. — Напишу Сергеичу твоему, что у нас тут семейные обстоятельства. Ебать важные, между прочим — ты мать спасаешь.       «А. Точно», — хмыкнул Шаст и невольно усмехнулся. Была в этом какая-то ирония. Лень, правда, ее красоты не оценила, угрожающе топнула ногой и обиженно свалила в свой угол, чтобы оттуда презрительно наблюдать, как Шаст нарочито недовольно соглашается, а потом кладет трубку и электровеником носится по квартире в поспешных сборах: путается в штанинах, чуть не впечатывается лицом в шкаф, потому что непроснувшееся тело не может вспомнить, как работают ноги, вливает в себя залпом остатки вчерашнего кофе прямо из кастрюли и выскальзывает в подъезд, чтобы выкурить неожиданно вкусную сигарету, ежась от холода в незастегнутом пуховике и дожидаясь вызванного Соней такси.       Не то чтобы Антон просил его вызывать. Просто диалог с Соней выглядел примерно так:       — Ла-адно, мать, приеду. Подожди полчаса. И сиди там смирно, ничего не…       — Обожаю тебя, солнце! Такси будет через… уже восемь минут! — и на этих словах Соня бросила трубку со звуком воздушного поцелуя сквозь хихиканье.       Собственно, именно поэтому Шаст и носился по квартире в темпе вальса, параллельно осознавая, что эта женщина вызвала машину еще до того, как он согласился. У кого-то еще остались вопросы, почему эти двое дружат?       Машина завернула во двор ровно в тот момент, когда Антон выжимал из сигареты последнюю горчащую затяжку. Шаст, уже успевший продрогнуть, торопливо вымазал пеплом стенку мусорки и запрыгнул на заднее сидение, блаженно прикрывая глаза от окутывающего тело тепла.       Под тихое урчание мотора Антона начало размазывать сонливостью; привалившись головой к стеклу, он из-под полуприкрытых век разглядывал проплывающие мимо огоньки и думал о том, как все это странно, — еще двадцать минут назад он мирно спал в кровати, а теперь вдруг куда-то едет по ночной Москве, которая спать не собиралась: машин на дороге хватило даже на небольшую пробку перед одним из светофоров. Странно, но чертовски приятно — в дороге особенно остро ощущалось начало какого-то приключения, а за это чувство Антон был готов продать весь свой кофе вместе с кастрюлькой.       — Пятачок, открывай! — Антон негромко барабанил в дверь, стараясь не разбудить жителей соседних квартир. Звонок с намертво застрявшей стертой кнопкой не внушал надежд, а трубку Соня брать, похоже, не собиралась. — Медведь прише-ел!       «Если ты уже успела навернуться со стремянки…»       Окончание многообещающей угрозы Антон придумать не успел, потому что по ту сторону двери раздалось сперва какое-то бряцание, потом отчетливое копошение, а потом Антон различил знакомые маты, по велению которых Сезам щелкнул и открылся.       Только дверь успела приоткрыться достаточно для того, чтобы в проеме показалась рыжая голова, как Антон, забыв о плане «Не доводить соседей до вызова полиции», подавился громким фырканьем, которое быстро переросло в откровенный ржач.       — Заходи уже, весь подъезд перебудишь, — закатила глаза Соня, ни капли не смущаясь своего вида и открывая дверь шире.       — Сонь, ты… где ты… помогает? — выдавил Антон сквозь смех. А развеселила его, собственно, «боевая амуниция», которую напялила юная активистка: строительные перчатки на три размера больше, чем нужно, штаны на подтяжках, как у разнорабочих, и больше всего — пилотка из газеты, которую девушка натянула чуть ли не по самый нос. Ну и завершался весь этот образ бессовестно ярким подобием волшебной палочки с пушистым розовым наконечником, торчащим из Сониного пучка, который та использовала вместо заколки. Все вместе на заляпанной клеем и чем-то серым Соне смотрелось… весьма комично. Так мягко обрисовал это Шаст вслух, пытаясь не сорваться на хохот снова, потому что недобро поджатые губы Сони обещали ему за это как минимум избиение шваброй.       — Ладно, ладно, я успокоился, — глубоко выдохнул Антон, силой удерживая уголки губ на месте. На самом деле он вдруг понял, что не чувствовал такой искрящейся смешливой радости в груди уже давно — по крайней мере так ему казалось. — Показывай давай свой «пиздец».       — Стоять! — Соня перекрыла Шасту выход из коридора и кивнула на полку с обувью за его спиной. — Бессмертный, что ли, в носках тут шастать? Чукча не дурак, я взяла вам с Эдом по паре кораблей на вашу лапу.       Антон, обернувшись, действительно обнаружил подходящие «корабли» и усмехнулся. Приятно, что квартира подруги еще не обжита от слова совсем, а тут уже стоит что-то персонально для него — пусть даже и рабочие тапочки. К тому же, собираясь впопыхах, Шастун догадался кинуть в рюкзак второй комплект одежды, но про тапки, как это всегда бывает, забыл.       В квартиру уже обутого Антона пропустили, только бесцеремонно напялив и на него шапку из газеты, — ну, и не то чтобы он возражал. У каждого приключения должен быть свой дурацкий аксессуар, верно?       — Ну… — протянул Шаст, по-кошачьи изучив все углы необжитой двушки, которая сейчас больше напоминала поле боя саблезубых тигров. В той комнате, что поменьше, весь пол в три слоя был засыпан обрезками, обрывками и огрызками обоев — тут были и старые, содранные со стен кухни, и новые, двух видов, порезанные каким-то одной Соне известным образом. В гостиной же царил липкий творческий хаос: часть стены была обклеена сползающими обоинами, в углу валялись смятые «неудачные попытки» и комки клеенки, которую девушка, очевидно, пыталась подстелить под рабочее место, но та раз за разом пачкалась клеем и превращалась в нечто, больше напоминающее всеприклеивающего желейного монстра.       В углу стояло ведро с клеем — и только по надписи на банке Шаст догадался, что это клей: масса внутри представляла собой месиво из размякших обоев, пары кисточек, застрявших по самую рукоять, шпателя (зачем, Сонь, зачем?) и даже обрывков газет, судя по цвету. Теперь стало понятно, что за серые кляксы были на Сониной одежде, — она, похоже, как минимум купалась в этом ведре. А с порога подмеченная Шастом швабра в углу ясно намекала, что к его приходу здесь еще и убрались.       «Пиздец. Этому столику клея больше не наливать…» — Антон медленно и тихо выдохнул, закончив оглядывать все это безобразие.       — Так плохо? — Соня, переминаясь с ноги на ногу, подняла на Антона виноватые глаза кота из «Шрека». И ровно в этот момент с глухим шлепком со стены отвалилась одна из обоин, содержательно отвечая за Шастуна. Но тот, решительно выдохнув, опустил руку подруге на плечо.       — Разберемся. Не кипишуй.       Собственные же слова резво переключили ход мыслей Антона с грустных подсчетов степени пиздеца на рациональный и на удивление прозрачный план действий, который сам собой начал оперативно вырисовываться в голове.       — Всего один вопрос: ты грунтовала стены? — с надеждой в голосе поинтересовался Антон. Насколько он изучил вопрос, грунтом их надо покрывать за сутки до поклейки, а если вся затея с обоями сейчас обломится…       — Если я психолог, это не значит, что я не умею читать, — скептично подняла бровь Соня, а Шаст тут же поднял руки в защитном жесте и облегченно улыбнулся. Ну и про себя попросил свою привычку считать окружающих идиотами перестать выставлять идиотом его самого.       — Тогда тащи рулетку, карандаш, новую клеенку, ножик и скотч, — уверенно скомандовал Антон. Соня, как довольный поваренок, тут же юркнула куда-то на балкон и явилась уже со всем перечисленным в руках. От себя она притащила еще и колонку, которую ребята засунули от греха подальше в пустое пластиковое ведро из-под грунта и водрузили на подоконник.       Под бодрую волну джаза работа закипела. Группа в полосатых треуголках оперативно вытащила все из гостиной, обложила пол клеенкой, которую Антон предложил прикрепить скотчем к плинтусу по всему периметру комнаты, получив от Сони сразу батарею комплиментов его гениальности.       Потом они ползали с рулеткой по комнате, сражаясь с цифрами и пытаясь подсчитать, на сколько и каких кусков нужно резать чертовы обои. Победил в сражении калькулятор.       — Так, еще четыре по три сорок пять, — сверяясь с бумажкой на табуретке, командовал Шаст разматывающей рулон Соне с рулеткой в руке. К четвертому подряд рулону они успели наладить четкую схему разворачивания обоев и довести эргономичность процесса почти до конвейерного производства — поэтому Соня, понятливо кивнув, отползла с рулоном на нужное расстояние, прижала сгиб коленом и выверенным движением отправила сверток катиться обратно к Антону. Шаст же растворился в методичности их слаженной работы — увлеченно подписывал обоины, раскладывал по стопочкам, орудовал канцелярским ножом и снова сверялся с расчетами.       — Последняя! — радостно заключила Сонька, накалякав размеры на очередном прямоугольнике, и выпрямилась с негромким блаженным стоном. За окном все еще было темно, часы показывали четыре с небольшим утра, а Антон уже не чувствовал ни коленей, ни спины — но завершение нового этапа работы подлило масла в его шилодвигатель и заставило чересчур бодро вскочить на ноги.       — Кофе. И курить, — сдавленно выдал Шаст, пытаясь удержаться на ногах, пока перед глазами не посветлеет обратно.       Сидя на кухне с фирменным интерьером «В этой квартире идет ремонт» и попивая растворимый кофе из пластикового стаканчика, Антон по неискоренимой привычке погрузился в себя и оглядел то, что недавно было похоже на массовое захоронение чувств и эмоций, — и нашел там что-то напоминающее раннее утро в детском лагере: было тихо, местами сонно, но солнечно, беззаботно и… предвкушающе. А еще только в лагере растворимый «3в1» мог казаться таким до безобразия вкусным.       Посреди кухни стояла завернутая в пенопласт стиральная машинка, которую Соне доставили только вчера, на всех поверхностях были разбросаны какие-то инструменты, пакеты, газеты, бутыли с водой — но во всем этом Антон нашел свое неповторимое очарование уютной суеты. Пожалуй, именно этих посиделок в четыре утра ему чертовски не хватало для счастья.       О, и еще — выкуренной на балконе сигареты на двоих. Определенно. Сонин балкон, по мнению Антона, был образцово-порядочно оформлен: в одном углу была навалена груда вещей, которую Соня перевезла из старой квартиры, в другом — вещи, оставшиеся от предыдущих жильцов, а посредине оказалось художественное минное поле из всего, что студенты привезли с охоты на строймагазин. Открыв нараспашку огромное окно с деревянными рамами, ребята уместились на свободном островке между грудой ламината и неопознанным мешком и устало хихикали о чем-то, выпуская облака то ли дыма, то ли пара в морозный воздух. Антон, чувствуя, как ноги затекают от не самой удобной позы, невольно вспомнил просторный и до бездушности пустой балкон Арсения — и улыбнулся в кончик сигареты. То ли Шаст был сейчас слишком доволен жизнью, чтобы переживать по поводу Арса, то ли все дело было в компании Сони, рядом с которой вообще переживать сложно, — но в голове мелькали только те уютные воспоминания о классном, где голубые глаза светились теплом, а темные волосы растрепанно подпрыгивали во время разговора. И Антон, отряхивая пепел с окурка, клятвенно пообещал себе, что вот в первую же встречу с Арсом пойдет и поговорит с ним, а то устроил какое-то безобразие непонятное своими молчанками. С решительной улыбкой выбросив бычок, Антон выскочил с холода балкона в комнату, развернулся к выходящей следом Соне — и вдруг подхватил ту под обе руки, утягивая в какой-то странный танец под играющую из колонки песню на веселый испанский мотив.       Под ногами шуршала и скользила пленка, Соня хохотала, а Тоша кружил ее в ритмичных поворотах и радовался жизни так, что ему хотелось об этом прокричать на всю улицу. Даже перспектива снова возвращаться к работе и начинать долгую, муторную поклейку, приводила скорее в восторг, чем в закономерное уныние.       То, что было в первой банке клея, Антон безапелляционно скомандовал выкинуть — оно было пригодно разве что на лепку памятника разнорабочим из папье-маше, но никак не для обоев. Пока Антон замешивал новую партию, Соня сидела по-турецки на полу и внимательно смотрела подсунутую Шастом видеоинструкцию, где вполне доходчиво объясняли, почему у нее самой поклеенные листы бессовестно сползали, — а сам Антон еще и ехидно комментировал, войдя во вкус бригадира.       Но когда ребята промазали крахмальным варевом первую партию полосок и попробовали аккуратно пристроить ее на стену, Шастун понял, что на видео дело выглядело куда проще: капризная бумага норовила то неровно прицепиться, то порваться от влажности, то пойти пузырями, которые выгнать шпателем не получалось. Но Антон не был бы Антоном, если бы не успокоил начинавшую беситься подругу одной только фразой «Тише, женщина, сейчас все будет» и не придумал бы, как им скооперировать работу так, чтобы четыре кривых руки синергировались в подобие двух растущих из нужного места. Каждый лист они цепляли вдвоем: Антон — к потолку, Соня — к нижней части стены, а потом один занимался тем, что методично выгонял воздух и лишний клей из-под обоины металлической лопаткой, а второй тем временем ползал на корточках вокруг нового листа и промазывал его клеем.       Спустя несколько часов — за окном уже успело посветлеть — в глазах у обоих рябило от однообразного узора, а в клее остался неиспачканным только потолок у соседей. Потому что и кухня, куда совершались вылазки за кофе, и балкон, где эти вылазки заканчивались очередной молчаливой сигаретой, были бессовестно испачканы белесым месивом. Сам Шаст чувствовал себя одним большим комком липкости — уставшим, но блядски довольным, потому что последний многострадальный кусок бежевых обоев покоился над дверным проемом в коридоре.       — Антош, я тебя люблю, — игнорируя риск приклеиться к парню намертво, Соня обессиленно обняла Шаста со спины и примостила подбородок у него на плече.       — Я тебя тоже, — на автомате выдал Шаст, с трудом удерживая на ногах вес себя и подруги. — Ты, кстати, Арсу написала? Он там не сидит-переживает?       — Еще когда мы гостиную клеили, — Антон почувствовал плечом слабый кивок Сони. — То есть тебя волнует только то, что Сергеевич переживать будет?       — Ну… — Шаст слегка смутился от формулировки вопроса, потому что честным ответом было бы «Да». Ему искренне хотелось просто успокоить Арсения. Причем предупреждение от «матери» о семейных обстоятельствах сейчас подходило для этого лучше всего — как минимум напомнило бы Арсу, что Антон не один и дома есть кому о нем попереживать. Но звучало это как-то странно со стороны школьника, поэтому ответил Шаст полушутливым: «Ну, он у нас нэрвный».       — Знаешь, по нему такого не скажешь, — мурлыкнула Соня каким-то уж слишком согласным и понимающим тоном и тут же перевела тему: — Может, спать?       — Прям так? — Шаст оценивающе скосил взгляд на застеленный пленкой диван посреди маленькой комнаты и понял, что тот его абсолютно устраивает — и Соню, судя по всему, тоже: та молча повторила кивок и зевнула.       Было решено забить на уборку и расчехление комнат — хозяйка квартиры, преисполненная благодарности, отмахнулась, что с этим отлично справится и сама как-нибудь завтра. Соня пропустила Антона в душ первым и ушла готовить очередную порцию кофе — но до кофе ребята так и не добрались: спустя полчаса оба, уже чистые (насколько это было возможно), без задних ног уснули на шуршащем диване, застеленном первой попавшейся простынкой прямо поверх клеенки.       «Где я, мать вашу?» — с этим вопросом Антон резко проснулся, ощущая под щекой что-то прилипшее и странное на ощупь. Вокруг было темно — и душно.       — О, проснулся? — поинтересовалось нечто теплое под рукой Шаста хрипловатым голосом с легкой смешинкой.       — Который час? — поинтересовался в ответ Антон, хотя сам слабо представлял, какой вообще день недели и месяц на дворе. Он медленно приподнялся на локте, постепенно вспоминая, где оказался и как именно. Клеенка, отклеившаяся от щеки с негромким шелестом, помогла восстановить в голове цепочку событий.       — На самом деле совсем не поздно, — хмыкнула Соня, нащупав телефон и прорезав темноту синеватым светом экрана. — Пять с небольшим.       — Вечера? — на всякий случай уточнил Антон.       — Мгм.       — Вечера сегодня или завтра? — интеллектуальнейше сформулировал следующий вопрос Шаст, пытаясь понять, проспал он что-то важное или нет.       — Сегодня, — хихикнула в ответ подруга. — Ну, в смысле, которое и было сегодня. Короче! — Шаст не сдержал улыбки. — Мы проспали часов шесть. Даже странно, я думала, дольше проваляемся.       — Я вообще не думал, — честно признался Шастун, лениво подползая ближе к подруге и устраиваясь у нее под теплым боком.       — Ты будущий психолог, это нормально, — фыркнула та в ответ, почесывая Антона где-то над ухом. — Го что-нибудь поесть закажем? Я тут уже полчаса тебя жду, есть хочется дико.       — М-м, — согласился Шаст на все и сразу. Голода он пока не чувствовал, но знал, что еще немного и проснется — и аппетитным ему покажется даже клей, который сладковато пах крахмалом.       Когда парочка закончила спорить о соусах к картошке фри и наконец оформила заказ, время уже перевалило за шесть вечера. Двигаться и что-то делать обоим было лень — даже встать и включить свет никто не удосужился. Соня, привалившись спиной к невысокой спинке, полубездумно листала соцсети, а Антон лежал у нее на плече, лениво глядя в чужой экран. Время от времени то один, то другая безэмоционально комментировали забавный пост или сообщение, но смысл этих переговоров был скорее в издавании звуков для имитации бодрости, чем в обмене какой-то информацией.       — Не хочешь себе забрать? — с ровной риторической интонацией спросила Соня, когда в одном из чатов университета наткнулась на объявление из серии «Отдаем котят в добрые руки». Пока Шаст пытался отдуплить, о чем его спросили и какой звук нужно издать в ответ, Соня машинально переслала сообщение в еще какие-то чаты: подобное сарафанное радио на разные темы — от раздачи котят до продажи холодильника — было чем-то вроде университетской традиции, и ввиду налаженности этой масштабной системы каждый котенок и каждый холодильник оперативно и гарантированно находили свой дом. Год назад Антон именно так выловил свой ныне любимый стул на колесиках, который теперь живет у него в комнате, — по-студенчески дешево и по-человечески в отличном состоянии. Теперь он старался по возможности помогать с распространением таких объявлений — то в рабочем чате Академии, то среди своих учеников. Разглядывая фотографии серых котят, Шаст заторможенно пытался прикинуть, куда мог бы переправить клич, как вдруг неожиданно для самого себя брякнул:       — Хочу.       «Что?» — поинтересовался он у себя же, выразительно приподняв мысленную бровь.       «А что? — философски пожал плечами отдел озвучки. — Смотри, какие у этого глаза умные».       Антон, необычайно послушный спросонья, протянул лапу к телефону и повернул к себе, чтобы повнимательнее разглядеть, у кого там глаза умные.       — Ты серьезно, что ли? — уточнила недоверчиво Соня, передавая гаджет в руки подростка.       — Возможно, — задумчиво протянул Шаст, листая туда-сюда фото котят и понимая, что из представленной четверки пушистых один очень явно выделялся — смотрел пронзительно-зелеными глазами прямо в камеру, будто в самую душу, проницательно и по-лисьи хитро. Вы можете сказать, что в Антоне заиграла шизофрения, но он был готов поклясться, что этот котенок — чертовски умная девчонка. Почему девчонка? Это Шаст тоже по глазам определил. — Не знаешь, этот еще свободный?       — Не, погоди, ты вот настолько серьезно? — Соня приподнялась на локте, чтобы заглянуть в лицо другу и найти там первые признаки горячки. — Я, если что, пошутила.       — Ну… смотри, какой Мышонок, — Антон ткнул пальцем в экран, с каждой секундой убеждаясь, что всегда мечтал иметь именно такого кота. И именно кошку по имени Мышь.       На самом деле он правда мечтал завести кота — лет с пяти, наверное. Если вот совсем не кривить душой, то в раннем детстве он приезжал не только и не столько к бабушке, сколько к двум ее пушистым питомцам — Ваське и… Ваське. Да, бабуля у Шаста не слишком заморачивалась с именами — все равно оба были одинаково полосатые, так еще и таскались всюду вместе.       Но мечта эта была тихая, задвинутая на дальнюю полку кучей других, более реальных или значимых, что ли. А теперь вот Шаст смотрел прищуренными после сна глазами на хитрую дымчато-серую моську и пытался понять, на сколько процентов его желание поехать забрать животное прямо сейчас — плод разыгравшейся после ночного приключения эйфории.       — Ты уже придумал имена всех ваших детей? — фыркнула Соня, переводя оценивающий взгляд с экрана на Антона и обратно. — Вы чем-то похожи, кстати.       — Хочу кота, — резюмировал Антон, ничего не отвечая на заявление Сони.       «Ты ебанулся, Антош», — голосом, почему-то похожим на Арсов, просипела только что очнувшаяся Здравая Мысль. Но было, как обычно, поздно — вся остальная мыслительная бригада в голове Антона уже вовсю расписывала, в какой бюджет будет укладываться кошка, где будет стоять ее лоток и как далеко от дома Шаста находится ближайший зоомагазин.       При этом Шастун отдавал себе отчет в том, что животное в доме — это ответственность, а его решение — слишком спонтанное для того, чтобы этой ответственностью хотя бы пахнуть. Но та необъяснимая волна внезапного, суетно-радостного желания жить и действовать, которая была разбужена Сониным ночным звонком, с каждой минутой будто бы продолжала расти и набирать силу — и Антон, следуя своим принципам, решил это цунами не останавливать, а ловить и использовать, пока может. И вообще, если ему так сильно вдруг захотелось увидеть на своем подоконнике именно эти зеленые глаза — может быть, это знак?       Когда-то давно, в один из уютных зимних вечеров на бабушкиной кухне, совсем маленький Антон спросил у бабули: «А откуда у людей появляются коты?». Та, загадочно улыбнувшись, ответила навсегда запомнившейся мальчику фразой: «Твой кот сам тебя найдет».       Почему-то сейчас Антону казалось, что этот котенок путешествовал по чатам университета как раз для того, чтобы найти его, лежащего на Сонином диване, и незаметно подмигнуть зеленым глазом с фотографии.       — Тебе вот прям переслать и ты вот прям позвонишь? — отчетливо разделяя слова, будто Антон не до конца понимал русский, потрясла телефоном Соня.       Шаст в ответ только состроил самое несчастное лицо и выхватил гаджет, чтобы самостоятельно отправить себе контакты хозяина Мыши. Вряд ли тот, конечно, знал, что он хозяин именно Мыши, но Антона это мало интересовало.       Звонить Шаст конечно же не стал — какой адекватный интроверт станет звонить, если можно тихо-мирно написать в мессенджере? Ради этого Антон поднялся-таки с кровати, нашарил в темноте свой телефон (не сразу и не без матов), завалился обратно на их лежбище и под пристальным взглядом Сони вежливо поинтересовался у автора сообщения, куда и когда можно подъехать познакомиться с котейкой.       — Кто молодец? Я молодец, — похвалил себя Шаст за решительность, потому что от Сони же не дождешься. И действительно — девушка задумчиво молчала, разглядывая довольного собой Антона. А спустя пару минут тишины она негромким и неожиданно серьезным голосом спросила:       — Ты уверен, что тебе не надоест через неделю?       На самом деле, вопрос был резонней некуда. И Арсений, и Эд могли сколько угодно говорить, что Антонова ведомость интересом — это скорее плюс, чем минус, но сам Антон успел дотошно изучить на себе все стороны этой многомерной медали. И на одной из них — одной из нелицеприятных — было выгравировано слово «Надоело». Антон Шастун никогда не знал, в какой момент его интерес может смениться тошнотой от одного упоминания.       «Но это же не мимолетное увлечение, — тихо рассудил он сам с собой, опустив глаза на простыни. — Ты кота хотел… лет двенадцать, получается?»       «Тебе не кажется, что это еще хуже? — также негромко возразил тот Антон, который с трехлетнего возраста каждый год тайком просил Деда Мороза подарить ему котенка. — Представляешь, как сильно можно идеализировать образ домашнего животного за столько-то лет?»       «Тебе вредно общаться с психологами», — подытожил за обоих Шастун-скептик, поправляя на носу воображаемые очки.       — Не думаю, что животное может надоесть, — выдал Антон вслух. Куда увереннее, чем чувствовал себя внутри. Он тут же отмахнулся от лезущих в душу сомнений. — Татуировки же не надоели, — резонно рассудил он, вспоминая, как год назад переживал по этому поводу.       — Факт, — с важным видом кивнула Соня, не скрывая нотки гордости. Казалось бы, уже сколько занимается рисунками на теле, а к каждой из своих работ по-прежнему относится, как к дитю родному — при любой возможности просит показать, любовно поглаживает и долго умиленно рассматривает. Возможно, Антона бы и сейчас заставили засучить рукава и выдать обе руки на осмотр, но в этот момент в коридоре безобразно громко запиликал домофон, заставив обоих подпрыгнуть на месте.       — Мать! — громко булькнул Антон, чуть не подавившись бургером, — кошатник ответил!       Соня, с аппетитом доедающая картошку, резво подползла поближе и засунула любопытный нос почти в экран.       — Футифь фто ли? — с явным усилием выговорила девушка, читая то, что бодро печатал в ответ Антон. А печатал он, собственно, что с радостью подъедет в ближайшие пару часов — одной мысленной ногой при этом уже стоя в коридоре.       — А что? Сегодня все равно не работаю, а до завтра и забрать могут.       — Пфих.       — Не поперхнись, солнце, — мило улыбнулся Антон и всунул Соне в рот еще несколько картофелин. Ибо нечего тут его отговаривать — он и сам начинает сомневаться, что пишет это в трезвом уме и добром здравии.       Но, как говорили мудрые, прочитанного не удалишь — отмазываться, что внезапно заболел, уже бесполезно. Хотя Антону очень хотелось именно так и сделать, пока он упаковывался в пуховик в коридоре и вбивал в навигатор указанный адрес.       — Все еще считаю, что ты псих, — напомнила Соня, привалившись к стене рядом. — Но если бы ты им ни был, то не приехал бы в три ночи клеить обои, — невозмутимо продолжила она и по-лисьи довольно улыбнулась.       — Я реально еду забирать кота?       Антон, закидывая на плечо рюкзак, не мог отделаться от ощущения нереалистичности происходящего — он чувствовал себя персонажем компьютерной игры, еще и попавшим в какую-то внесюжетную ветку «Время приключений»: в этой локации нет ни ясной цели, ни инструкции — только непривычные декорации в виде Сониной квартиры, странные задания, незнакомый адрес и необъяснимый азарт.       — Ты едешь знакомиться с котом, — успокаивающим тоном поправила Соня. Она оттолкнулась от стены, подошла к Антону и обвила руками его плечи. — Не понравится — не возьмешь. И я жду фотоотчет в любом случае.       Шаст в ответ согласно мурлыкнул и притянул Соню в объятия. Поцеловал в макушку, замер на несколько долгих секунд, чтобы отложить в голове этот необычный момент — теплую паузу между двумя приключениями, пахнущую яблочным шампунем и клеем для обоев.       — Спасибо, что помог, — тихо выдохнула ему в плечо Соня, сжимая спину чуть крепче, — с меня причитается.       — Не за что, — Антон, отходя на шаг, ласково подмигнул. — Только в следующий раз пиши заранее, ладно?       — Заранее — понятие относительное, — только и хмыкнула Соня, аккуратно выталкивая Антона за дверь, — но я постараюсь.       Девушка не увидела, как Антон закатил глаза за порогом, но наверняка отлично представила этот жест — из-за закрывшейся двери донеслось переливчатое хихиканье, которое отпечаталось на лице Шаста невесомой, счастливой улыбкой.       Ее призрачный след все еще просвечивался на губах, когда он, ведомый навигатором, нырнул в пустой вагон только прибывшей электрички — самый дальний от начала перрона, изрисованный маркерами по всем поверхностям и пропитанный легким запахом старой резины.       За несколько лет жизни в Москве Антон бывал в области от силы раза три — он не был фанатом марш-бросков куда-то далеко от дома, долгих дорог и прогулок ради прогулок. И пару дней назад он бы только фыркнул, если бы кто-то сказал, что он потащится в неизведанные пригородные дали только ради знакомства с комочком шерсти — еще и вот так спонтанно. Но вот чему бы позавчерашний Шаст не удивился, так это тому, что Антон сперва согласится приехать, а потом уже начнет выяснять куда — и только в лифте поймет, что ехать-то за две версты и три пизды: полчаса на метро, час на электричке и ножками по перелескам еще сколько-то.       Расхаживая в ожидании электрички по полупустому перрону, заляпанному птичьим пометом и мелким мусором, он вдруг подумал, что никогда раньше не замечал особой романтики, витающей вокруг таких пригородных поездок. Да, звуки вокзала, непослушные чемоданы и свист локомотива приводили его в восторг в детстве — но это был восторг другого сорта: долгих путешествий, тесных плацкартов и вареной курицы в газете. А оказывается, все это время в другой части вокзала существовал целый мирок людей, которые каждый день дремлют по утрам в заполненной электричке, знают наизусть карту перронов и задумчиво смотрят в окно под стук колес, возвращаясь поздним вечером домой. Поэтому сейчас, разглядывая мелькающие в свете фонарей граффити на стенах шумоизоляции, он чувствовал себя будто гостем этого маленького мира — вежливо встреченным запахом поздней осени из форточки и негромко болтающими соседями через проход.       Честно говоря, час пути пробежал незаметно — мрачноватыми пейзажами за окном и сменяющимися треками в наушниках. Да и бродить по дебрям тоже долго не пришлось — станция электрички оказалась прямо на краю небольшого поселка из пяти улиц, в которых заблудиться не получилось бы даже при большом желании. Пригревшийся в поезде Антон торопливо вышагивал мимо похожих друг на друга участков, невольно отмечая, что уехать из Москвы стоило хотя бы ради того, как по-другому здесь дышится, — воздух ощущался как… Шаст сравнил его с родниковой водой прямо из ручья, если за исходную московскую переменную в этом уравнении принимать безвкусно-химозное содержание крана в ванной. Увлекшись формулированием нескладной метафоры, Антон незаметно для себя оказался перед нужной калиткой — и только сейчас вспомнил, зачем, собственно, приехал.       «Тэк-с. Дыра, но вроде нужная, — тихо протянул он про себя, еще раз сверяясь с картой. — Вот почему знакомиться я собираюсь с котенком, а разговаривать придется с человеками?» — бурчала уже замерзшая и всем недовольная Антонова социофобия.       «Может, они тоже будут не рады с тобой разговаривать», — шикнул на беспокойную личность такой же замерзший Шаст и нажал на кнопку вызова.       После короткого телефонного разговора и еще пары минут перетаптывания на холоде калитка дернулась, и оттуда показалось любопытное детское лицо.       — Вы же за Масей? Заходите, — вежливо предложила девочка лет шести, отворяя дверь и бодро ныряя внутрь. Она выбежала в одной кофточке и почти сразу засеменила к дому, коротко оборачиваясь на Шаста и проверяя, что тот догадался идти следом.       «Вот какая из Мыши Мася?» — уже успел возмутиться про себя Антон, но сам вежливо улыбнулся, когда у порога его встретило целое семейство: еще один ребенок, лет десяти, девушка, что выглядела немногим старше его самого, и сгорбившаяся, но улыбчивая бабуля. Отца семьи, с которым переписывался Шаст, дома не было — парень внезапно оказался один в этом женском царстве.       Старшая из девочек уже держала в руках удивительно маленький серый комочек — и без единого слова протянула его Шасту, стоило тому только сделать шаг в коридор. Тоша, на автомате перехватывая животное и укладывая себе на предплечье, замер с буквально приоткрытым ртом — котенок оказался намного меньше, чем выглядел на фотографии, и просто одной своей теплой миниатюрностью вызвал в Антоне стянувшее ребра желание прижать поближе, спрятать в складках пуховика и бесконечно заботиться. А потом где-то в сгибе Шастового локтя пошевелилась любопытная мордочка — вынырнула из черной клеенки, повела ушами и уставилась прямо в глаза Антону: проницательно-изучающе, чуть прищуренно и как будто игриво — и Шаст готов был поклясться, что по-человечески понимающе.       «Э-э… А что говорить-то?»       Антон поднял глаза на столпившихся перед ним членов семьи и даже растерялся — сказать-то что-то надо было. Вопросы там позадавать, что ли. Но лично у него никаких вопросов не осталось: Мышь уезжает с ним, и это не обсуждается.       — А есть какая-то… инструкция к коту? — «Гениально, маэстро». — Вроде… не знаю, у меня никогда не было животного, и, если есть какой-то… список нужных вещей или советов по уходу, я был бы рад, — на одном дыхании выговорил Антон и почувствовал себя самую малость идиотом. Зато честным и ответственным — вот, готов всему научиться.       Девушка, вышедшая вперед, мягко хихикнула.       — Могу тебе скинуть сообщением, чтобы все и сразу, — «Благослови Дуров мессенджеры». — А так, ну… можем сразу дать тебе с собой ее лоток, когтеточку, игрушки, витамины…       Список оказался чуть длиннее, чем руки Антона. Поэтому за калитку он выбрался с трудом, сжимая в одной руке огромную клетчатую сумку с кошкиными пожитками, а другой обвивая самодельную переноску из картонной коробки, — младшие девочки, чуть ли не со слезами на глазах прощаясь с котенком, торжественно вручили Антону разрисованный карандашами подарок.       Честно говоря, перспектива ехать в электричке вот так немного пугала: из мешка то и дело норовила выпасть длинная доска-когтеточка, а сама Мышь не проявляла никакого желания спокойно сидеть в своей карете — на подходе к станции Антон уже прижимал к себе нервную коробку двумя руками и подбородком, пиная при этом сумку коленями на каждом шагу и рискуя навернуться в любой момент. С неба еще и начал накрапывать колючий снег с дождем, и ощущение нереальности, с которым Антон садился в такси до Сониной квартиры, разрослось до тех масштабов, когда кажется, что законы физики можно спокойно нарушать, если рядом нет патруля адекватности. Впрочем, это было неудивительно, если учесть, что за последние сутки он успел и пройти экспресс-курсы разнорабочего, и уже дважды не выспаться, и внезапно стать хозяином кота — а теперь еще и оказаться сидящей на остановке бабкой с кучей барахла в бауле.       — Куда! — кошка, на минуту было затихшая внутри коробки, с мощностью реактивного самолета рванулась мордой в «окошко» — дырку в коробке, закрытую приклеенной сеткой. Антон успел перехватить резвое тельце в тот момент, когда оно вместе с оторванной сеткой на голове летело в сторону асфальта. — Тише, ты чего?       «Я это как-то… не так себе представлял», — слегка растерянно подметил Антон, понимая, что радужные картины сопящего комочка за пазухой пальто, которые он умудрился нарисовать в голове за последние полчаса, порваливась с громким треском сетки.       На пару мгновений отрастив дополнительную пару рук, Шаст умудрился одновременно примостить сумку на сиденье, перехватить кота покрепче и отбросить в сторону уже бесполезную коробку — через «открытое окно» Мышь смылась бы через секунду после того, как Антон бы засунул ее обратно. Было немного жалко выкидывать подарок девочек, но случайно потерять перепуганную Мышку совесть Антона не пережила бы вообще.       А сказать, что котенок был перепуганным, — ничего не сказать. Даже через толстые рукава пуховика Шаст чувствовал, как тот отчаянно дрожит всем тельцем; не обращая внимания на сидящих рядом людей, Антон забормотал вслух какие-то успокаивающие бессвязные слова, не зная, как еще помочь, и мысленно подгоняя машиниста электрички.       — Вот так, девочка моя, скоро дома будем, — Антон, оккупировав сразу два сиденья, методично наглаживал торчащую из рюкзака мордочку, которая к середине пути наконец-то слегка успокоилась. За прошедшие полчаса Мышь уже успела один раз сбежать — и ловить ее пришлось всем вагоном: подключились даже бабули с тросточками; после этого Антон решил упаковать бестию в рюкзак, и после недолгой борьбы у него на коленях оказался беспокойно вертящий головой, но почти не вырывающийся ушастый портфель.       «И на что я подписался?» — то ли ошалело, то ли устало подвыл про себя Антон, устало откидываясь на спинку сиденья. Мышь открыла для себя улицу за окном и круглыми глазами таращилась на бегущие мимо фонари, впервые за все время сидя смирно.       Антон вдруг вспомнил, что обещал отчитаться об операции рыжему бригадиру, который наверняка уже настрочил сотню сообщений и сидит переживает. Медленно запустив руку в карман (мама дорогая, как приятно пользоваться свободными руками), Шаст выудил телефон и запустил видеосъемку на фронтальную камеру — а потом, просматривая то, что получилось, неожиданно обнаружил вовсе не потрепанное усталостью лицо, а безнадежно влюбленный взгляд и блаженную улыбку на фоне ушастой мордочки. Ракурс какой-то странный, видимо.       А пересматривая видео во второй раз (возможно, в пятый), Антон вдруг поймал себя на странном нежелании… делиться. Этой маленькой девочкой, их маленьким путешествием, своим взглядом с сердечками вместо зрачков. Тихо бурлящим в груди детским счастьем — согревающе-горячим и отчего-то хрупким. В чате с Соней и правда висела куча непрочитанных, но Шаст смотрел на них и понимал, что не хочет ни открывать, ни отчитываться, ни показывать Мышку — по крайней мере прямо сейчас.       «Здрасьте-приехали, синдром мамочки в декрете? — Шаст уставился на телефон с почти надменно приподнятой бровью. — Давай еще смайликом мордочку закроем, чтобы наверняка».       «Я реально бываю таким противным?» — искренне удивился один из Антонов, наблюдающих за этой молчаливой беседой со стороны.       «Это ты еще лапочка», — хмыкнул в ответ кто-то из толпы.       А сам Шастун тем временем решил, что вполне может ответить Соне чуть позже — и даже честно оправдаться занятыми руками. Его кошка — имеет право. Поэтому, проигнорировав цифру непрочитанных уже с чистой совестью, он бездумно пролистал список чатов ниже, мельком в голове составляя список тех, кому надо будет дома ответить. А потом его взгляд неожиданно зацепился за одну из переписок, где уже несколько дней было совсем тихо; точнее, зацепился даже не взгляд, а очередное странное чувство.       У Шаста под ребрами резко зачесалось нелогичное, противоречащее всея и всем острое желание сбросить это видео одному конкретному человеку — а потом отправить еще с десяток таких же, с Мышью и собой во всех возможных ракурсах. Нет, серьезно, Антон был готов прямо сейчас позвонить по видео, чтобы похвастаться Мышкой Арсению. А в его голове эта мысль еще и прозвучала как «Срочно надо познакомить Мышь с Арсом».       «Познакомить. Ага. Арсений Сергеевич, здравствуйте, рад вам представить свою шизу», — почти безэмоционально проворчала бегущая в голове строка, пока Антон пялился в открытую переписку с Арсением и пытался уговорить себя закрыть ее обратно.       Если Шаст хоть что-то понимал в человеческом общении, то доступа к опции «Взять и отправить Арсению кота» у Антона сейчас не было. Их общение за последние две недели потеряло разом с десяток уровней, а переписка и вовсе нашла вход в подвал: настолько формальной их беседа не была даже в самых первых вежливо-малознакомых сообщениях. Так что за попытку взломать уровень доступа Шаст банально боялся получить невозвратную дисквалификацию — может быть, конечно, он сам себе такие правила и выдумал, но пока что они работали — и довольно неплохо. Поэтому спустя еще минуту раздумий Шастун тихо выдохнул, невольно прикусил губы и заблокировал экран, чтобы спрятать пластиковый носитель сложностей обратно в карман.       Антон устало прислонился к стеклу. Пальцы сами нашли миниатюрную голову и начали медленно поглаживать между ушей. В наушниках чьи-то невесомые пальцы перебирали клавиши пианино, окутывая беглой меланхоличной мелодией; эти звуки, рассеивая вялые мысли, фантомной щекоткой пробежали к кончикам пальцев самого Шастуна — непривычно голых без колец и невольно дернувшихся в такт. Кольца Антон снял еще в начале пути: посмотрел на голову Мыши размером с абрикос и подумал, что его кастетами прикасаться вот к этому — насилие над животными в чистом виде.       «Поговори уже с ним, — тихо попросил Шастун Антона, перебирая двумя пальцами шелковистый загривок. — Ты же пожалеешь потом, что… Если потеряешь то, что было».       — Мг-м, — промычал парень, прикрывая глаза. Прямо сейчас Арса рядом нет — о том, как именно с ним разговаривать, Антон подумает позже. А сейчас у него есть еще пять минут, чтобы собраться с силами перед марш-броском до автобуса и новым раундом войны с когтеточкой.