А какого, собственно?

      — Какого хуя?!       Шаст в ужасе подскочил на кровати, хватаясь одной рукой за вздернутое паникой сердце, а другой — за нижнюю часть лица. Он был готов поклясться, что по его подбородку только что шарилось что-то. Мохнатое. Живое!       — Мр-мряв?       — Бля-ять…       С судорожным полустоном облегчения Антон зарылся лицом в ладонь и успокаивающе потер глаза пальцами.       — М-мр-мря.       — Да-да, и тебя с добрым утром.       Шастун проморгался в темноте, медленно сфокусировал зрение и перевел почти обреченный взгляд на что-то — а точнее на теплый комок шевелящейся шерсти, который невозмутимо терся о его бедро.       «С новым микроинфарктом меня», — уже с ноткой веселой иронии хмыкнул Шаст и подхватил одной рукой причину своего первого седого волоса. Причина же, довольно мурлыкнув, удобно развалилась в Антоновых руках, подставила ухо под длинные пальцы и лениво замахала хвостом. Кожаная чесалка наконец включилась — можно и расслабиться.       «Кожаная чесалка», тихо пробормотав под нос что-то нечленораздельное, но явно умиленное, медленно опустился обратно на подушку, прикрывая глаза. Его губы невольно расплылись в улыбке от ощущения совсем не тяжелого, но приятного веса на груди — сразу же согревающего и тело, и душу пятилетнего с длинным хвостиком Антоши.       «Вау. Оно настоящее… — все еще неверяще поглядывал на темный шарик Антон, то и дело приоткрывая один глаз. — Еще и мое».       И вот куда могло деться чувство тотального сбоя в матрице, если Шаст сейчас лежит с громко мурчащим котенком на груди? Шаст — и с котенком. Смотрит в темный потолок и не имеет ни малейшего представления, какое сейчас вообще время суток, — к концу осени в Москве темнота позволяла исключить от силы два часа в полдень, а дальше рассуждать было бесполезно.       Но Шаста это не остановило, и он рассудил, что сейчас что-то между «Двенадцать ночи» и «Семь утра» — будильник еще не звенел, а отключился Антон как раз около полуночи: завел, собственно, будильник и заснул еще в процессе полета головы на подушку.       Весь предыдущий вечер Антона Шастуна состоял из кота. Из не-кота в нем было только два сообщения Соне и три секунды настройки будильника — а все остальное время он либо обустраивал жилплощадь для мохнатого соседа, либо с приоткрытым ртом наблюдал, как котенок лежит и шевелит хвостом, как котенок ходит и тихо топает лапками, как котенок ест и дергает усами, как котенок дышит — Шаст в это время забывал, что ему тоже дышать не помешало бы.       С первых минут пребывания Мыши в квартире они с Антоном сошлись в одном: она здесь дома. Когда Шаст зашел домой и выпустил из рюкзака Кошь, он еще несколько минут стоял прямо в пальто посреди коридора, смотрел, как дымчатое существо осторожно обнюхивает плинтусы и удивлялся: а как эта квартира вообще ему могла нравиться без кота в ней? Котенок с поражающей методичностью изучал каждый сантиметр каждой комнаты — Антон, как тень, таскался следом; правда, когда он попытался, растрогавшись, посмотреть на запрыгнувшую в лоток Мышь, его послали таким презрительно-возмущенным взглядом, что Шастун почти смутился — послушно отвернулся и утопал на кухню распаковывать купленный по дороге корм.       За то время, что Мышь дремала у Антона на коленях после сытного ужина, он успел изучить, кажется, весь Интернет, читая статьи по темам от «Почему у кота сухой нос и что делать» до «Как правильно подобрать шампунь под серую шерсть». Очнулся Шаст где-то на середине чтива об оттенках здорового кошачьего языка — и понял, что его помешательство в электричке было еще далеко от синдрома мамочки в декрете. Даже Мышь, проснувшись и приоткрыв глаз, посмотрела тогда на него откровенно осуждающе, и он, вздохнув, пообещал себе сохранить остатки адекватности хотя бы ради самой Мышки. А то такими темпами Антон и один сойдет за всех семерых нянек сразу.       — Мр-мяв.       Уплывающие в дрему мысли Антона о вчерашнем прервались негромкой, но выразительной просьбой Мыши прийти в себя и пойти ее кормить. Тут Шаст бы сам себя назвал шизофреником, но в мяуканьях его кошки действительно звучали поразительно человеческие интонации — это он заметил еще в автобусе, когда выслушивал недовольства по поводу слишком громких криков какого-то ребенка на сиденьях спереди. Так, правда, любой шизофреник бы вам сказал — но чего еще вы ожидали от человека, который выбрал котенка по принципу «Клянусь, у нее глаза умные»?       — Ну иду я, иду. Двигайся тогда давай.       Подхватив с пола телефон, Антон медленно поплелся на кухню, параллельно выясняя, что времени сейчас половина шестого утра.       «А этот будильник можно как-то на попозже перевести?» — зевнул Шаст, открывая кухонный шкафчик.       — Ты сейчас серьезно? — приподняла бы бровь Мышь, если бы у котов были брови.       Потому что Антон, по привычке нащупав в шкафу знакомую пачку, начал насыпать в миску молотый кофе. На пару секунд он замер в ступоре, пытаясь прогрузить мысль и понять, что именно не так. А потом по кухне разнесся медленный, обремененный тяжбой всея бытия, громкий вздох.       — Ну и зря ты носом вертишь. Отличная вещь, вообще-то, — тихо ворчал Антон, пересыпая кофе из миски прямо в кастрюльку. Брезгливым парень не был никогда, а в шесть утра — особенно.       Спустя еще пять минут кухня наполнилась бурчанием закипающего кофе и полным взаимопонимания негромким чавканьем двоих: Мышь довольно уплетала насыпанный наконец-то корм, а Антон сонно жевал наполовину почерневший банан, привычно устроившись на столешнице и прислонившись к греющему спину холодильнику.       «Так, давайте, соберитесь, — Шастун старательно гонял растекающиеся по черепушке мысли, — обозначьте хотя бы, в какой точке системы координат мы находимся?»       «Э-э… сегодня… суббота?» — неуверенно подняла руку одна из тех мыслей, что явились на собрание.       «Да? Да. А какого черта мы вообще учимся в субботу?» — тут же подключилась самая ворчливая.       «Чтобы не скучно было, видимо», — согласился с ее ворчанием Антон. Когда им в новой четверти ввели шестой день учебы, он даже немного обрадовался — как раз из-за того, что скучать дома придется на полдня меньше, — но сейчас был абсолютно солидарен со всеми недовольными.       «А еще у нас завтра олимпиада!» — чуть ли не подпрыгнула на месте внезапно проснувшаяся ИО ответственности.       «О-о, заебись, мы еще и в воскресенье тащимся на олимпиаду! — синхронно закатили глаза все присутствующие, включая сидящего на столе Антона. — Дней же в неделе не хватает, реально, проводить просто некогда! У нас же идет понедельник, а потом сразу воскресенье, а потом…»       «Ну цыц! — Антон недовольно поморщился, потому что собственное недовольство сейчас казалось ему раздражающе громким, а в такую рань — просто невыносимым. — От того, что мы будем ворчать, ничего не поменяется, честное слово».       На этой мудрой мысли он решительно отложил в сторону кожуру от банана и попытался заставить мозг нарисовать что-то похожее на план действий, но не успел, потому что по комнате разнеслось зычное:       — Мря-я-я-у!       — Чт… блять!       Под громкий хруст колена Антон прямо по столу ринулся к своей кастрюле — и успел ее поднять над конфоркой ровно за миг до того, как половина кофе досталась бы жадной плите. Пристроив спасенный кофе и выключив огонь, Шаст неуклюже опустил пятую точку обратно на стол, обхватил ладонью занывшее колено и уставился на Мышь со смесью восхищения и охреневания.       — Признайся, ты шаришь в философии Канта? Цитируешь по ночам Бродского? Что ты такое, Мышь?       Но кошка, довольно облизнувшись, отвернулась к миске с таким видом, будто она совершенно не понимала, о чем речь — а мяукнула так, разбавить тишину светской беседой.       Собирался Антон лениво. Времени — спасибо кошатине — у него было навалом. Полчаса откисал под горячим душем, методично перевязывал бедро, долго стоял перед открытым шкафом и гипнотизировал взглядом черную кучу одежды. К тому моменту, как Шаст потянулся за свитшотом, куча уже начала смотреть в ответ.       Крутясь у зеркала и поправляя воротник белой рубашки, надетой под свитшот, Антон прикинул, сколько еще осталось времени — и почти пожалел, что он не девушка: та смогла бы отлично пристроить эти сорок минут в наведение марафета. А Шасту пришлось лениво маяться по квартире и завидовать собственной кошке, что сыто прикорнула на одеяле.       — Оно живое, ебать!       Шаст не сдержал улыбки и закатил глаза.       — И тебе доброе утро, — замахал он рукой, подходя к неизменному месту встречи: напротив школы его уже ждали знакомые качели и возмущенно-радостный Дима. Сережа, тоже не изменяя традициям, опаздывал.       — Надо же, и утро у нас доброе? — тоном учительницы в возрасте съязвил Позов, тем не менее подскакивая с качели и сгребая в объятия друга. — Ты как?       — О, я замечательно, — мягко улыбнулся Антон, благодарно сжимая чужую спину. — Правда, я ожил.       — Ну наконец-то, — пробурчал Поз в воротник пуховика. — Восставшие из вареных баклажанов — смотрите в кинотеатрах с двадцатого ноября.       Антон на это только тихо фыркнул, чувствуя, как замерзшее лицо согревается от растекшейся внутри благодарности — немного смущенной, горячей и чертовски искренней. Он прекрасно знал, что Позов, несмотря на ворчание и молчаливость, все это время переживал за него — переживал и не лез, закрывая глаза на желание помочь, потому что за годы дружбы понял, что Антон иногда просто не в состоянии эту помощь принять. К тому же Шаст был почти уверен, что отсутствие вопросов со стороны Сережи и Окс тоже не обошлось без ненавязчивого участия этого тихого парня в очках.       — А ты как? — вместо слов благодарности Антон высказал все, что мог, теплым взглядом и искренне заинтересованным тоном.       — Ох, каком кверху с раком сверху, — Поз, неуловимо кивнув, выпутался из объятий и тут же принял привычный заебанно-ворчливый вид. — Ты, надеюсь, не забыл, что мы завтра пишем матан?       — Вспомнил сегодня утром, — честно хмыкнул Шаст. — Мне уже пора начинать читать успокаивающие мантры или пока хватит валерьянки?       — О господи, задрал, — Поз закатил глаза с таким непередаваемым сарказмом, что Антон понял — завтра утром нужно нести и мантры, и валерьянку, и чай с коньяком в термосе. Он тоже успел неплохо изучить Диму за годы дружбы, и теперь мог по высоте закатывания глаз безошибочно определить степень нервозности товарища.       — Если тебя это как-то успокоит, я почти неделю тетрадки не открывал, так что точно готов меньше, — в логике Антона это был железный аргумент, — зато, кстати, если тебе вдруг понадобится поклеить обои — вот тут я готов на все сто. Быстро, качественно, дорого.       План «Как тебе ингрига?» сработал — Дима, выразительно подняв брови в вопросе, еще как минимум на десять минут забыл о своем синдроме отличника, потому что был занят игрой скепсиса и обреченности на лице: Антон начал во всех актерских красках рассказывать об их с Соней ночном приключении.       — Спускаюсь, значит, с табуретки, и ногой пря-ямо в банку ка-ак…       — Мне сейчас послышалось или кое-кто наконец вспомнил, как пользоваться словами? — бодрый окрик со стороны тропинки прервал увлекательный рассказ на не таком уж и интересном месте — и Антон, резко обернувшись, расплылся в широкой улыбке. Мелко перебирая ногами, к ним приближался укутанный в черное гном: Серега оделся в пуховик, который доставал ему до самых щиколоток, а портфель на спине — тоже черный — действительно выглядел как горб у подпольного торговца гномьим золотом.       — Вау, ты сегодня рано, — хихикнул Антон в качестве приветствия, а потом напрыгнул на Матвиенко с раскинутыми руками и с громким смехом приподнял над землей.       — Пусти уже, — сдавленно булькнул Серый, не оценив жеста. — Блять, Шаст, ты точно что-то принимаешь. И какого хуя ты шагал с табуретки, блять? — с на удивление подозрительным лицом наехал Матвиенко на Антона.       — Разлил вино, окна под ногой не оказалось, — невозмутимо пожал плечами Антон. Еще секунду, сдвинув брови, Серега тормозил, а потом, уловив отсылку, вмазал по Шастовому плечу.       — Смешно тебе? Я же…       — Да господи, Серый, мы с Соней вчера клеили обои, а во мне хоть и километр роста, но до потолка не хватает, — примирительным тоном перебил его Антон.       — Серьезно, блять? — возмущенно проворчал гном с голосом Сережи. — То есть сперва он ходит как смерть три дня, молчит, всех пугает, а как обои клеить — так пожалуйста? Ты сейчас стебешься?       «Ну… справедливо».       Антон, виновато опустив голову, промычал негромкие извинения. Серега имел полное право возмущаться, честное слово. К тому же, в отличие от Димы, он свою заботу часто проявлял вот так — орал, матерился, но при этом делал все, чтобы помочь: например, не лез аж целых три дня, что для вспыльчивого Серого приравнивалось к подвигу.       — Скотина ты бессовестная, вот ты кто, — продолжал по ворчать Матвиенко, но уже вполне любовным тоном, — с тебя сегодня сигарета.       — Хоть три! — Антон с энтузиазмом выудил из кармана свежую пачку.       «Как же очешуенно, — парень выдохнул дым, запрокинув голову, и перевел взгляд на болтающих о несправедливой погоде друзей. — Как будто сто лет прошло, а не три дня».       Уже по дороге к кабинету Шаст вспомнил, что так и не рассказал друзьям про вторую часть своих приключений накануне — пушистую и наверняка дрыхнущую сейчас в его кровати. Перепрыгнув через две ступеньки, чтобы нагнать ребят, он вдруг подумал, что, если сейчас сходу заявит «А еще я тут это… кота завел», — парни прямо тут возьмут его под ручки и потащат в медкабинет на обследование. Да и вообще, рассказать про Мышь фразой «Кота завел» — это все равно, что расписывать оттенки заката дальтонику: почти оскорбительно по отношению к закату. Поэтому, втиснувшись между Позом и Серым, Антон ненавязчиво поинтересовался:       — А вы сегодня заняты после уроков?       Только вот гениальный план устроить сюрприз провалился на стадии идеи — выяснилось, что Дима уходит с последних уроков к сестре на утренник, а Матвиеныч после школы летит на репетицию.       «Штош».       С одной стороны Шаст, конечно, расстроился… Но с другой — где-то в животе довольно заурчало то самое нежелание делиться Мышью, которое он вчера переименовал во «временный сбой в родительских инстинктах».       «Ну и ладно, — хмыкнул он про себя, — останетесь без сюрприза, лохи».       Впрочем, об этом Антон переживал недолго — половину лестничного пролета и треть коридора — потому что потом он понял, к какому именно кабинету они идут. Посмотреть расписание заранее Шаст не удосужился, потому что ну зачем? Универсальное содержимое его рюкзака из двух тетрадок не предполагает таких сложностей: обычно вопрос стоит только в том, чтобы положить ноутбук в дни работы и не забыть никотиновый гаджет в кармане домашних штанов.       — У нас химия? — на всякий случай уточнил Антон. Все ж это кабинет их класса — мало ли, что парням могло там понадобиться.       — Можно я буду так же учиться, а? — вместо ответа пробурчал недовольно Позов. Риторически, но содержательно: все-таки химия.       — Здравствуйте, — нестройным хором поздоровались Дима и Сережа, первыми прошагав в кабинет. Антон, чуть затормозив на пороге, нашел глазами сидящего за столом Арса — в элегантном темно-синем свитере, сочетающем, как пристало Попову, и официальность, и уютность — и слегка запоздало повторил:       — Здравствуйте.       Возможно, дело было в холоде на улице, может — в недавно выкуренной сигарете, но хрипловатый голос Антона прозвучал на пару тонов ниже, чем он планировал. Взгляд Арсения, перебежавший с ребят на Антона, стал чуть более пристальным, чем был секунду назад — Шаст заметил. Подняв уголки губ, он двинулся вперед медленнее, чем мог бы, пока Арсений Сергеевич здоровался в ответ, все еще глядя в глаза Антону и что-то там выискивая, кажется. Может, Шасту показалось — он вообще в последнее время за свою мыслеварку слабо отвечает, — но в тот момент, когда он поравнялся с учительским столом, химик что-то для себя понял и невесомо улыбнулся в ответ — и только тогда Антон отвел взгляд. Где-то под ключицами защекотало тихое, пушистое ощущение, похожее на смесь радости, легкого смущения и переживания: улыбки улыбками, а разговаривать скоро придется словами и через рот.       С этим шебуршащим внутри чувством Шастун просидел весь урок. Пару раз он ловил на себе все тот же внимательный взгляд преподавателя — настолько мимолетный, что Шаст не столько замечал его глазами, сколько определял по активности этой самой щекотки в груди.       Сегодня вообще сидеть на месте все сорок минут — еще и молча, спасибо репутации тихони — оказалось необычно сложно. Хорошее настроение, приправленное нервишками и прыгающее по волнам вчерашней эйфории, не давало Антону впасть в привычную школьную полупрострацию — оно требовало активных действий. Например, активно писать конспект, хотя Шаст мог и так наизусть рассказать эту тему; или активно реагировать мимикой на все происходящее в классе — Антону, который обычно не мог удерживать внимание вовне дольше десяти минут, сейчас хотелось быть просто агрессивно внимательным: кажется, умей он шевелить ушами, они крутились бы вслед за бродящим по классу Арсом, как неугомонные локаторы. А несколько раз Шасту пришлось чуть ли не силой удерживать на месте руку, так и норовящую подскочить после каждого вопроса к классу — особенно когда кто-то из учеников начинал мямлить и не мог ответить что-то элементарное даже после подсказок Арсения Сергеевича.       «Да твою же за ногу, ну перед кем ты собрался выебываться? — мысленно ворчал Антон, запихивая поглубже в рот сопротивляющийся ответ на очередной вопрос. — Кто блять, как ни Арсений, в курсе, что ты знаешь?»       Но эти уговоры мало работали, потому что «А чего они такие тупые все?». В переводе на человеческий — потому что вот именно сейчас Антону резко понадобилось доказать всему классу, кто тут самый умный «папочка». Себе же он этот приступ выскочки оправдал тем, что одноклассники безбожно тормозили урок, а Шасту хотелось ускорить поток увлекательной информации.       «Угу, — скептично фыркнул внутренний голос, — ты ж никогда в жизни не слышал, как дегидратируют спирты. Та-ак увлека-ательно».       «Да блин! — рыкнул в ответ Антон. — Ладно, хорошо, хочу повыебываться, доволен? А то вот какого лешего тупым здесь считают меня?»       «Хм… Дай-ка подумать… — с почти веселящейся иронией протянул все тот же голос. — Может потому, что ты два года их в этом старательно убеждал?»       «И что?» — топнул воображаемой ногой Антон. Тут он задней мыслью понял, что нога эта принадлежала взбешенному Тоше лет… пяти. Тот, разошедшись не на шутку, обиженно требовал, чтобы его заметили и дали с полки пирожок, а лучше сразу два, и вообще отдайте, это моя полка!       Одна часть Антона — спокойная, рассудительная и отвечающая за умный взрослый вид — тихо простонала и закрыла лицо рукой. А другая — взбалмошно топнула ножкой еще раз и заявила, что хочет капризничать, а то понастроили себе тут некоторые образов тихони, а ей теперь даже поговорить на уроке нельзя, не словив целую толпу удивленных взглядов и комментариев в спину.       — Слава тебе, звонок, — прошептал Шаст, когда спасительная трель избавила его от необходимости растаскивать готовые к драке мысли. Вот кем надо быть, чтобы за один урок устать от самого себя, не сказав при этом ни слова?       Медленно закидывая вещи в рюкзак, он выдохнул и попытался сосредоточиться на более важной вещи — нужно было успокоиться, собраться с мыслями (хотя с тем же успехом можно пытаться заставить толпу детсадовцев писать бухгалтерские отчеты) и дождаться, пока основная часть класса выйдет из кабинета, чтобы выловить Арса хотя бы на пару слов.       — Ты идешь?       — Да вы идите, я хотел кое-что спросить, — бегло ответил Антон друзьям, остановившимся в проходе между партами. Он неуловимо кивнул в сторону Арса и махнул им рукой.       — Окей, — Дима понятливо кивнул и развернулся в сторону выхода. И будто догадываясь, что беседа с химиком может затянуться, бросил через плечо, что предупредит историка, что Шаст опаздывает. Не успел Антон напомнить Позову, что тот святой, как спереди вдруг раздалось отчетливое:       — Арсений Сергеевич!       «В очередь!» — захотелось рыкнуть Антону, когда он повернул голову и увидел подплывшую к учительскому столу Смирнову.       — Вчера Инга Валентиновна просила вам передать тут…       «Вчера Инга Валентиновна могла сама подойти своими короткими ножками и передать все свои передачки», — начинал медленно закипать Антон, откидываясь на спинку стула и впериваясь глазами в старосту. Краем мозга он отметил, что совершенно по-детски скрестил руки на груди, — но противно-«правильный» голос Алины влил в его капризного ребенка тройную дозу допинга: успокоить такого Халка у Шаста не получилось бы даже при большом желании. А желания, кстати, и не было.       Взгляд Шаста был таким агрессивным, что у Смирновой уже должно было возникнуть непреодолимое желание приложиться своей недалекой головой о доску, — Антон сейчас, кажется, был способен на невербальное заклинание Империуса без всяких там палочек. Но староста как ни в чем не бывало продолжала с напыщенным видом нести что-то про неделю английского в школе. Вместо нее — где-то на словах о катастрофически важном плакате от класса — на Шастуна резко обернулся Арсений, будто на самом деле ощутив чужой взгляд.       Наверное, со стороны Шастун выглядел довольно комично: взгляд Арсения Сергеевича, еще не успев сфокусироваться, превратился из просто вопросительного в смешливо приподнятую бровь. Попов вроде безмолвно спрашивал, что Антон хотел, но при этом светился откровенной улыбкой на грани насмешки и умиления — и это стало решающим ударом в битве Антона трехлетнего (ставки растут, возраст стремительно падает) и того Антона, который хотел подойти и нормально поговорить.       Последний-то прекрасно понимал, его вид сейчас развеселил бы кого угодно, включая его самого: сидит такой злобный нахохлившийся воробей под два метра ростом — руки крестиком, губы бантиком — и сопит так, что не засмеяться невозможно. Но на стороне противника оказались предательские эмоции — огромная беспорядочная орда, которая внезапно учуяла запах свободы и ринулась вперед, не разбирая дороги.       — Ничего, — неразборчиво буркнул Шаст, мотая головой, и резво поднялся с места, чтобы показательно ровным шагом выйти из кабинета, а потом чуть ли не вприпрыжку рвануть в случайно выбранный конец коридора.       «Случайно выбранным» оказался тот конец, где можно было пафосно залететь в туалет и привалиться к стенке закрытой изнутри кабинки, снова сцепляя руки на груди.       «Истеричка!» — истерично рявкнул на себя Антон, нервно копаясь в кармане рюкзака в поисках электронной экспресс-валерьянки.       «И что это было?»       За несколько затяжек Шастун успел пройти все стадии действия успокоительного: от агрессивных попыток высосать все внутренности из гаджета до меланхоличного выпускания тонкой струйки пара.       «Ну… психанул. Бывает», — с образцовой невозмутимостью пожала плечами совесть, украдкой заталкивая пяткой под шкаф чувство стыда, остатки истерики и зачатки паники.       Прикрыв глаза, Антон медленно выдохнул и привалился головой к стене. Он решительно не понимал, что с ним происходит со вчерашнего дня — какая планета должна выйти из ретрограда, чтобы реальность вернулась на место, а Шаст — на свое место в ней? Потому что Антон, конечно, был способен на многое, но вот такие детские истерики — это повод позвонить в техподдержку матрицы.       Затягиваясь в очередной раз под трель звонка на урок, Антон решил отложить археологические самораскопки. Уж что-что, а поковыряться со скальпелем в своем поведении Шастун успеет всегда, поэтому тревожить шаткое, с трудом надетое спокойствие он не стал. Вместо этого Шаст выскользнул в коридор и рысцой побежал на историю.       Не успел Антон разложить вещи на парте, как дверь снова приоткрылась — как приятно опаздывать не одному — и в кабинет заглянуло виноватое лицо Фроловой, которой на первом уроке не было.       — Извините, можно?       Историк, махнув рукой, кивнул и отвернулся обратно к доске, а Антон от неожиданной радости начал активно жестикулировать подруге, чтобы та приземлилась рядом с ним. Окс смешно замерла на месте, не сразу поняв суть, — Шаст редко соизволял пустить кого-то за свою парту, — но потом ярко улыбнулась и нырнула на соседний стул.       — Ты чего? — раздались хором два шепота. Шаст спрашивал про опоздание, Окс, кажется, про непривычное гостеприимство — но вместо ответов ребята переглянулись и взорвались тихим хихиканьем.       — Ну вот, ты всех заразил этим вопросом, — также шепотом булькнула Окс, оглядываясь на учителя, — а я просто проспала.       — Хороший вопрос, вообще-то, — с важным видом фыркнул Антон. И правда, эта формулировка у него заменяла сразу десяток разных вопросов — и чем дальше, тем чаще ее использовали и друзья, — а я просто соскучился, что такого?       — Ну-ну, — хмыкнула Фролова, смерив Шастуна оценивающим взглядом, — напомнить, кто из нас делал вид, что мы не знакомы?       — Каюсь сердешно, признаю свою вину, меру, степень, глубину… — Антон не успел закончить тираду, потому что Окс закатила глаза и прикрыла его рот рукой.       — Все-все, прощен и помилован, не начинай только. Ты улыбаешься — мне достаточно, — полусерьезно заверила Фролова и ласково улыбнулась. Не сиди они на уроке, Антон бы её поцеловал, честное слово. — Как дела? Что на химии было? Сергеич про меня спрашивал? И как там у вас с Максом?       «Каким Максом?» — на секунду завис Шаст. За последние три дня он вообще не вспоминал о существовании Максима — куча непрочитанных наверняка затерялась в горе чатов. Отвечая на первые три вопроса, Антон на секунду задумался, почему Окс вообще решила спросить об этом, но сразу списал это на природное женское любопытство ко всему, что пахнет романтикой и сплетнями. За Фроловой, правда, такого раньше не замечалась — но и к Антону раньше никто не подкатывал.       — …А с Максом, ну… — он замялся.       — Ты его игнорил, — догадалась Окс, скептически поджав губы. — Ты безнадежен, — продолжила она, когда Шаст невинно пожал плечами.       — Ой, ладно тебе, — попытался оправдаться Шаст, — мы не настолько тесно общаемся, чтобы на пару дней без ответа обижаться. И вообще, расскажи лучше, почему это отличница Фролова проспала первый урок?       Окс закатила глаза на такой неуклюжий съезд с темы, но махнула рукой. Расплывшись в ухмылке, которая никак не подходила отличнице, начала тихо рассказывать о вчерашней вечеринке (где она только их находит?), и до конца урока ребята нагло шептались и хихикали, игнорируя почти оскорбленный взгляд учителя. Фролова за это время сделала вид, что забыла о теме Макса, а Антон почти искренне забыл об Арсении.       Совсем не поэтому — точно нет — Шаст затаскивал Окс на место рядом с собой на каждом следующем уроке. К концу дня на парочку недовольно зыркал весь класс, включая Позова, которому они мешали слушать больше всех, болтая все громче буквально у него под носом, — Антон даже пару раз получил учебником по спине, когда начинал хохотать особенно громко. Но остановиться не получалось — теплые, светящиеся какой-то особенно счастливой улыбкой глаза Оксаны заряжали этим счастьем и его самого, заставляли мозг выдавать рекордное количество шуток — а они веселили Окс еще больше, подливая масла в этот бесконечный круг безобразия и похабщины.       — Еще раз вы сядете вместе, — угрожающе начал Дима, как только прозвенел звонок с очередного урока, — и я за себя не отвечаю. Нет, ну правда, вы…       — Прости, Дим, — первой извинилась Оксана, правда смутившись, — мы просто давно не болтали.       — Болтайте где-нибудь в другом месте! — не успокаивался раздраженный за день Позов. — Запритесь в кладовке и хоть ебитесь там, честное слово!       — Дима! — одновременно осадили парня и Шаст, и Оксана. Шутка могла бы быть безобидной, если бы не тон, с которым Позов это выплюнул, — невозмутимая Фролова даже покраснела.       — Дима, Дима… — Поз стушевался, но продолжил ворчать. — Ну реально, голубки, можно же ворковать потише.       — Мы не воркуем, — тихо, но уверенно обрубил эту тему Антон, видя, что Оксана рядом совсем растерялась. В последние пару месяцев Серый с Позовым как-то особенно часто стали шутить про Антона и Окс в романтичном ключе — и если первое время оба закатывали глаза и даже подыгрывали, то сейчас от таких шуточек некомфортно становилось даже Антону; что там говорить про застенчивую в душе Фролову: Шаст не раз замечал, что девушка расстраивалась совсем не в шутку — поэтому иногда осаживал друзей почти грубо, но доходчиво. — Прости, что мешали, больше не будем.       Дима, медленно вздыхая, кинул на Антона один из своих говорящих взглядов — со смесью того осуждения и смиренности, которую мог выдать только Позов. Шаст ответил молчаливым согласием со всем и сразу — и Позов вздохнул еще раз, но уже примирительно.       — Ладно. Я почапал, и так уже опаздываю. И только попробуй завтра проспать, — с карикатурной строгостью зыркнул он на Шаста.       — Да, мам, — отфыркнулся тот, дежурно обнимая друга под звук закатившихся глаз.       Оставшиеся два урока пролетели незаметно. Сережа в отсутствии Позова радостно махнул рукой на сдвоенную географию, и все трое увлеченно играли в морской бой, изредка обмениваясь ехидными комментариями.       — Шаст, сорян, но мне прям лететь надо, — за пару минут до звонка предупредил Серый, уже собравший все вещи и сидящий на низком старте. — Покури за меня, ладно?       — Курить вредно, — пожал плечами Антон, имея вивиду что-то среднее между согласием и пониманием.       — Кстати, я тоже сегодня убегаю, — встряла Окс, сметая в рюкзак тетрадку. — Дышать некогда с этими уроками в субботу.       «И ты туда же?» — Антон, не ожидавший такой подставы, внезапно расстроился. Вот почему именно в тот день, когда у него есть такой обалденный сюрприз — и повод собраться в законный выходной, — всем на свете срочно надо куда-то убежать?       — Ладно, — с ровным тоном кивнул он, чувствуя, как убаюканный было болтовней трехлетка внутри обиженно выпячивает губу и отворачивается к стенке.       — Давайте завтра вечером соберемся? — будто почувствовав, что Шастово «Ладно» пахло не слишком уж честно, предложила Оксана.       «А завтра уже не надо», — чуть было не брякнул Антон и поразился самому себе. Ему сегодня, кажется, опасно подходить к людям — он еле успел схватить эти слова за хвост и выдать вместо них улыбчивое «Я за!»       — И я, — кивнул Серега, начиная нервно постукивать ногой и кидая взгляд на часы, — а то заебался. Ставлю, что Поз тоже.       Наскоро договорившись о времени, Антон обнял подскочивших со звонком друзей и проводил их взглядом до двери. Проскользнул глазами по начавшим суетиться одноклассником, медленно перевел взгляд на свои вещи и почувствовал какое-то уставшее желание так и остаться сидеть здесь, в кабинете: ему спешить было некуда, делать — нечего, разговаривать — не с кем.       Антон вздохнул. Лениво развернулся к окну, опустил подбородок на руку и начал беззвучно нашептывать строчки Лермонтова: «Вокруг тебя творится суета... Все чем-то заняты, толпа вокруг шумит, Лишь ты — один…»       «Антоха, прием! — смотря со стороны на свое же драматичное лицо, обалдел Шастун. — Это что за королева драмы?»       «Дай пострадать спокойно», — отмахнулся Антон, томно вздыхая. Но Шастун не был тем человеком, который сможет искренне страдать над одиночеством в толпе, — хор иронично-насмешливых комментариев в голове заставил смутиться самого себя, незаметно сжаться и торопливо покинуть класс.       — Настроенье у тебя истери-ическое… — тихо напевал Антон под нос, медленно спускаясь по лестнице и всерьез задумываясь над идеей проверить гороскопы на сегодня.       На последних ступеньках очередного пролета Шаст вдруг остановился и повернул голову в сторону коридора. Может, то, что все друзья разошлись — это знак? Что самое время подойти и наконец поговорить? А то это уже становится смешным, честное слово. Школа, пустая и тихая в субботу, будто соглашалась: эта тишина, пахнущая деревянным паркетом и теплом батарей, мягко развернула Антона в сторону знакомого кабинета, одновременно успокаивая и напоминая о тех уютных посиделках после уроков, которые Шаст привык делить с Арсением и пустыми коридорами.       — Можно? — Шастун, почти беззвучно постучав в дверь, заглянул внутрь и осмотрелся.       Только вот в кабинете было пусто. Учительский стол, где обычно можно было обнаружить следы присутствия Арсения, был образцово пустым, стул — тоже. Набравшись наглости, Шастун заглянул и в лаборантскую, куда Попов учеников не пускал — но и там обнаружил только легкий беспорядок и пару веников, оставшихся со дня учителя. Даже тот факт, что Арсений Сергеевич все-таки умудрился куда-то пристроить двадцать метелок, не особенно поднял настроение Шасту, со вздохом приземлившемуся на одну из парт. В полумраке кабинета он почувствовал себя всеми брошенным котенком — одиноким, свернувшимся в клубочек и грустно смотрящим в окно.       Темнота вокруг и все тот же знакомый деревянный запах незаметно убаюкали вечный Антонов сарказм — и парень, перебравшись на подоконник, мягко утонул в меланхоличности: бездумно глядел на зажигающиеся фонари, затягивался густым паром и намеренно погружался в тянущее в груди ощущение грусти — непривычно «чистой», незамутненной самоиронией или шумом мыслей. Пожалуй, самым необычным в состоянии Антона сегодня была даже не переменчивость настроения — по ней у Шаста должен где-то валяться черный пояс — а именно в том, насколько яркими и по-детски простыми были эти настроения.       Особенно сильно заскребло по ребрам, когда Шаст перевел взгляд на пустую половину подоконника и вспомнил, как там восседал в таком же полумраке Арсений Сергеевич — что-то негромко говорил своим приятным низким голосом, улыбался слегка мерцающими глазами.       «Да, да, я помню, что мы всего две недели не общались, что видимся каждый день и бла-бла-бла, — устало вздохнул про себя Антон, когда какая-то его часть попыталась снова вставить ироничный комментарий про королеву драмы, — но можно я просто посижу тут и поскучаю, а? Я же… правда скучаю», — на этих словах что-то похожее на голос Эда одобрительно проурчало в толпе мыслей, и те, хоть и закатили глаза, оставили Шаста в покое.       Правда, ненадолго — ибо через минут двадцать Шастун вдруг подскочил на месте, резко вспомнив, что дома его ждет Мышь. Пружинистым шагом пересекая коридор, он успел и отругать себя за то, что забыл о котенке, и оправдаться тем, что не так-то просто привыкнуть к тому, что пустая квартира вдруг перестала быть пустой, а между школой и работой теперь надо забегать домой и кормить животное.       На урок в Академии Шастун чуть было не опоздал — выпустить из рук мурчащую Мышку оказалось испытанием не из легких. Впрочем, «чуть было» — не считается.       Субботние занятия всегда проходили как-то спокойнее, чем обычно — вот и сегодня, прощаясь с ребятами, Антон чувствовал такое уютное удовлетворение, как будто они только что повторяли не промышленный пиролиз, а формулу сахара в чае за камерными посиделками. Тихо намурлыкивая что-то под нос в опустевшем кабинете, Шастун вдруг поймал себя на мысли, что уже несколько раз мельком обернулся на дверь, потому что в глубине сознания откуда-то взялась наивная мысль «А что, если Арсений Сергеевич решит еще раз наведаться? Ну вдруг?». Скорее даже не мысль, а противоречащая здравому смыслу надежда — такая, закрывшая глаза и уши и танцующая под музыку в голове.       Антон пригрозил ей веником и отогнал куда подальше — но собирался почему-то медленнее, чем обычно, и то и дело задерживал взгляд на той парте, где снова-таки сидел классный руководитель, картинно обиженный на прилетевший в него маркер.       «Объявляю официальный день драмы», — фыркнул на себя Антон, закрывая дверь класса и выуживая из кармана наушники.       И будто подыгрывая его иронии, первой включилась лиричная песня на французском. Уже на полпути к дому Шаст понял, что в приложении просто был включен французский плейлист — но тут же отмахнулся, потому что раз уж он объявил «день драмы», то имеет полное право искать во всем ироничные совпадения и напоминания. Оборачиваться вот на вывеску того кафе, где они с химиком заедали Антонов стресс после «показательного урока» и пытаться не улыбнуться в шарф; задумчиво рассматривать мелкие снежинки, крутящиеся вокруг фонаря; глубоко вдыхать горький, обманчиво-согревающий дым сигареты и вспоминать, сколько восторга когда-то вызвал курящий на лавочке Арсений Сергеевич.       И замирать с ключом в замке, потому что с той стороны двери послышалось негромкое царапанье — а Антон чуть не задохнулся от внезапно нахлынувшего осознания, что его правда дома ждут. Вот прямо его; даже не корм — Шаст насыпал перед уходом столько, что до послезавтра хватит. Чувство всеобъятной любви и нежности так сдавило ребра, что дыхание у Антона и правда сбилось, а Мышь, которую он сжал в объятиях, как только зашел, жалобно мяукнула: человек сошел с ума и пытается ее раздавить.       — Как ты тут? — поинтересовался Шаст, снимая пальто.       Выпущенная на свободу кошка показательно потянулась и выгнула спину, явно давая понять, что у нее все отлично — выспалась и полна сил для ночных скитаний по квартире. Пока Антон бродил по дому туда-сюда в вечерней рутине, Мышь бесшумно ходила за ним хвостиком и что-то мурчала в ответ на болтовню хозяина; Антона оставили наедине только в ванной — после того, как он случайно забрызгал заглянувшую за шторку мордочку, леди оскорбилась и ушла вылизываться.       — Мышь, а Мышь? — окликнул Шаст, уже валяясь на кровати и глядя на умывающуюся рядом кошку. Та, подняв взгляд, вопросительно махнула хвостом. — Вот что сегодня за день такой, не знаешь?       Не то чтобы Антон ожидал какой-то реакции на вопрос. Но Мышь поставила на место вылизанную лапу, села поудобнее и уставилась на Шаста взглядом «Ну, давай поговорим», даже голову слегка наклонила.       Антон же диагностировал у себя тот уровень шизофрении, на котором собственный кот начинает пугать.       — Ты сейчас серьезно? — на всякий случай уточнил он.       — Мряв.       «Кот просто реагирует на речь», — успокоил себя Антон, неотрывно глядя в проницательные зеленые глаза и сам себе не очень веря.       — Ладно, хорошо. Все нормальные хозяева разговаривают с котами.       «Но не со всеми разговаривают коты».       Тем не менее Шастун вздохнул и попытался сформулировать свою претензию к ретроградным планетам, не дающую покоя с самого утра:       — Я себя чувствую трехлетним ребенком! — вырвалось у него раньше, чем Шаст успел о чем-то подумать — причем тем самым тоном, который обычно сопровождается топаньем ноги. — Это все старческая деградация, я разлагаюсь как личность? — Шаст по привычке не удержался от иронии, за что получил неодобрительный кошачий взгляд — мол, ты сейчас кого стесняешься?       Но в каждой шутке — особенно на сеансе самокопаний — есть только доля шутливого тона, в котором прячется ни капли не шутка. Антон-то считает себя в меру зрелой и взрослой личностью — «адекватной» в его классификации, — а тут вдруг нате: капризы на ровном месте, истерика одного актера и чертова ножка. С одной стороны, он понимал, что время от времени так реагировать — в целом нормально для любого человека, но с другой — не понимал, какого лешего истерия неожиданно проснулась в нем самом: ведь ничего не происходит без причины.       Блуждая взглядом от бардака на столе к стене и обратно, Антон лениво рассуждал вслух под содержательные комментарии Мыши и пытался мысленно собрать головоломку причин и следствий.       И спустя час, когда Мышь уже свернулась клубочком и уснула у Шаста в ногах, он наконец сформулировал что-то его устроившее. Он вспомнил, как после разговора с Выграновским запутался в вопросе «ненастоящих» эмоций; потом он рассудил, что путешествия по воспоминаниям воронежской квартиры не прошли без последствий и наложились на то, что аккуратно задел в своих беседах Эд: разворошили весь гардероб Антоновых образов и нашли в самом пыльном углу те эмоции, искреннее которых не найти — детские. А по закону, который никак не назывался — Антон вывел его после сеансов с психотерапевтом — любая задетая защита психики превращается в маятник: стоит только раскопать, почему ты вел себя одним образом, и мозг по принципу «А что, можно было по-другому?» начинает скатываться в поведение ровно противоположное. Из анорексии, из-за которой Шастун когда-то и попал к терапевту, его забросило в обжорство; из дикой обиды на маму — в слепое восхищение. А потом опять туда, и опять обратно. Но у этого закона было и продолжение: «Поколбасит и успокоится», как сформулировал спустя время Антон.       Так что засыпал Шаст с чувством облегчения и всепозволяющего спокойствия. Все в порядке, что-то понятно — а дальше видно будет. Невесомо поглаживая своего спящего психотерапевта, он подумал, что в тишине квартиры вполне может побыть маленьким, довольным жизнью ребенком, который просто гладит кота и ждет завтрашней олимпиады.       Только вот проснулся Антон совсем не от щекочущего ласкового солнышка и на лице у него не светилось ничего похожего на предвкушающую улыбку. Вместо этого он скривился в гримасе боли: ему в предплечье ощутимо впились сразу куча когтей и зубов.       — Больно же! — зашипел Шаст, второй рукой пытаясь нашарить агрессивный комок шерсти. — Ты чего?       И только спустя несколько секунд Антон понял, что что-то не так: судейский молоток, которым в его сне гремела по стене Соня (обычного, видимо, в коробке инструментов не нашлось), почему-то продолжал стучать — хотя Соня и ее комната куда-то исчезли. А спустя еще одно злостное нападение на руку Шастун наконец разлепил глаза, сориентировался в пространстве и понял, что молотящие звуки доносятся со стороны коридора. За следующую секунду его мозг пулеметом выдал сразу три мысли: сегодня олимпиада; на улице подозрительно не темно; Дима — стоящий за дверью — его убьет.       — Блять! — Антон ломанулся по темноте в сторону коридора, врезался плечом в дверь, пролепетал что-то матерное и предстал перед разъяренным Позовым с самым несчастным в мире лицом.       — Который час? — первым делом выговорил он непослушными после сна губами.       — Хороший вопрос, — явно сдерживая рвущиеся нотации, Дима поджал губы и медленно выдохнул. — Если ты соберешься за пять минут, мы успеем к общему сбору.       — Соберусь за три, — тут же выпрямился Шаст, отдавая честь. Но не успел он сделать двух шагов обратно к комнате, как подпрыгнул от громкого: «Что это, блядь?!»       Нельзя задавать такие неточные вопросы человеку, который только что проснулся. Антон, растерянно оглянувшись, пытался понять, за что ему надо оправдываться — а потом, проследив за взглядом друга, наткнулся на любопытно нюхающую воздух Мышь. И тут же оскорбился:       — Сам ты блядь, — Антон подхватил животное на руки и прижал к себе, закрывая ладошкой от Димы и успокаивающе почесывая большим пальцем, — а это Мышь.       — Это не мышь. Это кот, — медленно, почти по слогам выговорил Дима со сложной смесью эмоций на лице.       — Это кошка, — вздохнул Антон, понимая, что встречу друзей с питомцем представлял… Хотя ладно, примерно такое лицо у Димы он и представлял, — зовут ее Мышь. Я хотел вам вчера показать, но вы сбежали, — с ноткой обиды оправдался Антон, наблюдая, как котенок вертится в руках и оценивающе разглядывает Позова.       — Ты завел кошку.       «У нас игра в очевидные факты?» — мысленно закатил глаза Антон.       — Я завел кошку. И если хоть слово скажешь в ее адрес, я буду драться, — на всякий случай предупредил Шастун. А потом, глядя, как Мышь потянулась лапой в сторону все еще стоящего на пороге Позова, улыбнулся и добавил: — Но Мышь тебя одобрила. Да, девочка моя? — кошка согласно мурлыкнула. — Так что на, знакомься, люби и жалуй. А я одеваться.       Торжественно вручив котенка в руки качающего головой Димы, Шаст ускакал в комнату под тихое «Кошка одобрила…». Обратно он прискакал спустя обещанных три минуты — наспех одетый в спортивные штаны и худи, наверняка растрепанный, но вполне готовый идти побеждать. Дима, перехватив кота, как маленького ребенка, слегка неуклюже поглаживал дымчатую шерсть и молча наблюдал за обувающимся Шастом — это всего лишь значило, что по дороге Антону придется ответить на весь список вопросов, который сейчас методично составлялся в этой умной лысой голове.       Шастун не прогадал: стоило только спрятать в рюкзак ключи, как Позов, поправив очки, начал допрос. К тому моменту, как курящие на ходу парни подошли к знакомой площадке, Антон успел рассказать всю историю появления Мыши, отчитаться о ее рационе и задуматься, выдают ли где-то справки о хозяиноспособности — ибо каждый второй вопрос Димы можно было округлить до «Ты прям точно с ней справишься?».       — Господи, мам, отстань! — простонал Антон, туша бычок о стенку мусорки. — Мой кот, разберусь, честное слово.       Дима хотел что-то еще ответить, но поперхнулся дымом с непривычки; все-таки, курил он редко, только по особым поводам, и олимпиада явно была чуть ли первой в этом списке. После экзаменов, конечно. Да и весь его допрос, на самом деле, был скорее способом отвлечься от судорожных повторений формул комбинаторики, чем реальным недоверием Шастовой способности позаботиться о питомце.       — Ты в порядке? — участливо отбирая недокуренную сигарету и туша ее следом, Антон похлопал Димку по спине — хотя получились скорее поглаживания, чем хлопки.       — Мгхм, — булькнул Дима, махая рукой в сторону школы.       — А ты паниковал, — тихо шепнул Антон сидящему рядом Позову, когда парни уже расселись на диванчике в вестибюле школы, встреченные бодрым Павлом Алексеевичем, — тот сидел рядом и что-то строчил в телефоне. Скорее всего, пытался дописаться до других участников, потому что пока что в пустом холле сидели всего трое: Дима, Шаст и какой-то парень из девятого класса. И это при том, что список, лежащий на коленях у математика, выглядел явно длиннее — раз в пять.       — Ну что за люди! — тихо пробурчал преподаватель в телефон. — Засо-они.       — И не говорите, — почти беззвучно хмыкнул Дима в ухо Антону. Тот же, закатив глаза, промолчал: в тишине абсолютно безлюдной школы даже думать хотелось потише. Шаст бродил взглядом по развешанным на стене напротив плакатам и фотографиям медалистов, медленно съезжал ниже по сиденью и старался не заснуть — сидеть им придется еще долго, судя по ругательствам математика.       Спустя десять минут количество невыспавшихся школьников на диване увеличилось на три штуки, но тишина менее плотной не стала. Так что когда дверь в очередной раз открылась, Антон рефлекторно обернулся на звук и вдруг замер с улыбкой на лице. Он даже не сразу сообразил, кого видит, — пока мозг пытался сопоставить картинку с мыслью, внутри, как в замедленной съемке, взорвалась бутылка газировки из смеси неожиданности и радости: губы широко растянулись сами, а Шаст это заметил только когда вошедший нашел его взглядом и улыбнулся в ответ.       — Арсений Сергеевич, и вам не спится? — хихикнул Воля, поднимаясь с дивана для рукопожатия. Судя по тону, вопрос был риторическим, а сам Павел Алексеевич, в отличие от Антона, ничуть не удивился присутствию химика в школе. В воскресенье. В девять чертовых утра.       Арсений Сергеевич, одетый в черный пуховик и бежевый шарф, выглядел растрепанным и все равно замерзшим: красные щеки как-то даже мило подчеркивали светлые глаза, а порозовевшие пальцы правой руки, поправляющие челку, сделали улыбку Антона чуть шире — его почему-то повеселила мысль, что Арсений так же, как они, курил за углом школы.       — И не говорите, Павел Алексеевич. Вы как, ребят? — Попов обернулся на своих учеников, бодро подмигивая глазом. — Готовы?       — Мг-м, — хором промычали оба парня, не способные на что-то более связное. Антон все это время пытался избавиться от ощущения, что его вчерашнее наивное желание неожиданно встретить Арсения в нелогичном для этого месте было кем-то там сверху услышано — иначе присутствие адекватного человека в школе в воскресенье он объяснить не мог. Но за него это сделал Арсений, понимающе улыбнувшись.       — Вы бы видели ваши лица. Смотрите на меня, как на привидение, — «Кстати, тоже версия». — Мы сегодня тренинг проводим для студентов из педа. Так что не вам одним страдать в выходной, выше нос.       С одной стороны, это успокоило Антона, потому что Арсений Сергеевич, во-первых, не привидение, а во-вторых — все-таки адекватный: за бодрой улыбкой Шаст различил нотки обреченного принятия бытия без выходного. Но с другой — отделаться от радужного чувства сбывшейся маленькой «мечты» у него не получилось — Антон так и сидел с несползающей сонной улыбкой.       — …Всем удачи и внимательности, — напутственно хмыкнул Попов в конце недлинной вдохновляющей тирады. — Павел Алексеевич, вам терпения. А я, пожалуй, удаляюсь.       — Вам того же, — фыркнул математик, провожая взглядом развернувшегося к коридору Попова. А Антон, глядя, как полы пуховика исчезают за поворотом, дернулся от острого желания догнать. Для начала, просто чтобы как-то выразить бурлящую за ребрами еще — чтобы взять и поговорить вот сейчас: если уж Арс так неожиданно явился прямо в руки, Антону все равно, что время не самое подходящее.       — Я на секунду, кое-что спросить, — бегло бросил он через плечо, срываясь с места и резво шагая за химиком. — Арсений Сергеевич! — тихо окликнул Шаст, завернув в коридор и почти нагнав Попова.       Пока Арсений тормозил и оборачивался, Антон успел пролететь оставшиеся три метра расстояния и по инерции остановился ближе, чем планировал: расширенные глаза Попова почти буквально уткнулись в нос Шастуна. А тот, помявшись неловкую секунду, подался вперед и неуверенно притянул Попова в объятия. Стиснул руками широкую из-за пуховика спину, медленно вжался подбородком в чужое плечо и замер, зажмурив глаза; за те три секунды, что химик неподвижно молчал, Шаст уже успел пару раз пожалеть о своей порывистости — но рук не отпустил.       — Антон? — тихо и растерянно позвал Попов. Но его ладони, хоть и несмело, опустились на лопатки подростка — и тот медленно выдохнул от облегчения. Еще две секунды Шаст не шевелился, собираясь с мыслями, а потом нехотя отстранился, перемещая руки на плечи Арсения.       — Арсений Сергеевич, — спокойным, низким и теплым тоном начал Антон, глядя во внимательные и слегка растерянные голубые глаза, — Я хотел поздороваться, извиниться и поговорить. И сказать, что…       «Соскучился».       — Много чего сказать, — тихо закончил он вслух. Потому что первый вариант в контексте всего звучал бы… отвратительно. Как будто Арсений здесь — игрушка, которая Антону сперва надоела, а потом он как ни в чем не бывало прибежал продолжить игру. Отмахнувшись от мелькнувшей мысли, что со стороны это так и выглядело, Шастун выдохнул и замолчал. Он смотрел в глаза напротив открыто и спокойно, потому что свой ход в этих шахматах уже сделал, — теперь черед был за Арсом. И хоть Антон уговаривал себя, что искренне готов к любой реакции — даже к путевке в пешее эротическое — внутри что-то сжималось от страха увидеть в знакомых глазах равнодушную официальность. Если Арсений начнет орать или обижаться, Антон поймет; но если тот хладнокровно отстранится — Шаст не простит себе, кажется, никогда.       Арсений тем временем молчал. По его взгляду Шастун не смог прочитать ничего, но каким-то шестым чувством понял, что за серьезным спокойствием прячется нечто — не поддающееся расшифровке, но живое и ощутимое, а это давало надежду. В тусклом освещении коридора зрачки Арса казались завораживающе большими, а его полурасфокусированный взгляд смотрел даже не столько в глаза Антону, сколько… на все его лицо в целом, неуловимо блуждая по нему и о чем-то размышляя. Шаст, все так же доверчиво глядя в ответ, не пошевелился даже когда руки задумчивого Попова медленно сползли ниже лопаток, притягивая немного ближе.       — Арс? — почти беззвучно позвал Антон, слегка сжимая чужие плечи через слой ваты. — …Сений Сегреевич, — спустя полсекунды исправился он и мысленно хлопнул себя по лбу.       — Я тебя умоляю, — проронил Арсений себе под нос, медленно фокусируясь на глазах Шастуна. — Боже, Антон… — вернувшись из мыслей в привычный тон, Попов перехватил руками предплечья Шаста и мягко их сжал — не отталкивая, а скорее наоборот. — Не смотри на меня вот так. Я не знаю, что сказать.       — Что-нибудь? — предложил Антон негромко.       — Самовар сварился, — моментально ответил Арс с оттенком иронии, а у Антона дернулся уголок губы. — Антош… — ласковое обращение разлилось теплом в животе, а тихий вздох заставил навострить уши. А спустя еще секунду молчания Арсений неожиданно серьезно спросил:       — Давай так. Ты в порядке?       У Шаста приоткрылся рот — кажется, даже в буквальном смысле. Потому что из всех вопросов, которые мог задать Арсений, — а их в этой умной голове точно было предостаточно, — Попов выбрал именно этот. И, судя по тону, ответ Антона был по-настоящему важен. В голове Шаста не укладывалось понимание того, что пара дней молчаливого настроения была не просто кем-то замечена — она заставила искренне переживать не одного человека; а внимательный взгляд Арсения обрушился на парня лавиной неоднозначного чувства: стягивающей желудок признательностью, заставляющей покраснеть виной и острым желанием доказать, что он и правда впорядкей всех порядков. Все это Антон постарался вложить в одно содержательное «Да».       Стоит ли удивляться, что Арс понял? Антон не знал, но все равно тихо удивился тому, как — облегченно? — выдохнул Попов. Его лицо, до этого казавшееся спокойным, разгладилось и стало неуловимо мягче.       — Хорошо. Этому я определенно рад, — тон Арсения тоже смягчился. — А насчет поговорить — скажем так: я хочу тебя услышать. И поговорить тоже хочу. Но тебе не кажется, что время сейчас не самое подходящее?       Будто пытаясь донести, что это не попытка отмахнуться, Арсений начал аккуратно массировать большими пальцами предплечья Антона, которые до сих пор сжимал. Но Шаст и так понимал, что мужчина прав — минут через пять за ним точно прискачет недовольный Павел Алексеевич, а выложить все свои несвязные мысли за такое короткое время Антон не будет даже пытаться. Лаконичность ему не просто не сестра — она, скорее, его злобная бывшая: Шаст ее жестоко бросил еще в год, как только научился разговаривать.       — Есть такое, — согласно полуулыбнулся Шаст.       — Тогда зайдешь завтра после уроков? — движения пальцев незаметно перетекли в легкие поглаживания. — Нам же надо что-то сформулировать, в конце концов.       Вместо ответа Антон кивнул с тихим мычанием — вряд ли за это время он изложит что-то понятнее, чем «Ну это, того самого, туда-сюда», но иметь за пазухой по-человечески назначенную встречу было гораздо приятнее, чем плавать в неопределенности непрочитанных сообщений. Шастун довольно улыбнулся и вопросительно спустил одну руку ниже по чужому плечу — и Арсений, расплывшись морщинками вокруг глаз, притянул его к себе. На этот раз Антон позволил себе уткнуться носом в сгиб чужой шеи и спрятать лицо под воротником пуховика, чтобы с легким трепетом вдохнуть до боли под ложечкой знакомый запах — нагретый кожей и теплой одеждой, чайно-цитрусовый, обволакивающий, уютный. Антон с трудом сдержал довольное урчание и молча улыбнулся в слегка колючий свитер. А Арсений вдруг взял и тоже уложил голову куда-то между Антоновым плечом и шеей, так по-кошачьи расслабленно, что Шаст все-таки мурлыкнул. Антон стоял, прижатый к крепкому телу и почти закутанный в полы Арсового расстегнутого пуховика, и разрывался между желанием вдыхать поглубже — чтобы заполнить нагретым бергамотом все легкие — и замереть, вообще не дыша, потому что тихое сопение Арсения пробегало щекоткой по шее, пускало мурашки по коже и до странности напоминало Шасту теплый майский ветер: хотелось сосредоточить на этом ощущении все внимание, включая и ту часть, что напоминала о необходимости дышать.       — Тебе бежать пора, — проникновенный момент прервал улыбающийся голос Арсения, — а то у Павла Алексеевича возникнут ко мне вопросы.       Попов напоследок хлопнул Антона по спине и отстранился, а тот незаметно закатил глаза — его, что ни считай, забавляла манера Арсения делать вид, что они с Волей не накидываются по праздникам и не называют друг друга всеми известными прозвищами. Получалось так себе, потому что только химик произносил имя-отчество друга, полностью выговаривая все буквы, — от остальных учителей, не говоря уж об учениках, звучали привычные уху формы «Паллексеича», отличающиеся только степенью беглости.       — Скажите, что я запер вас в кладовке и требовал пятерку в четверти, — Шаст не удержался от ироничного фырканья. — Весьма правдоподобно.       — Особенно если учесть, что Паша именно так и представляет мои сексуальные фантазии, — сдался Арсений, закатывая глаза в ухмылке.       — Как скучно, — в тон Попову хмыкнул Антон и невинно вздохнул: — Вот она, профдеформация, даже сюда добралась.       — Мне хочется пошутить, что сюда она добралась раньше, чем мы — до школы, но я же учитель. А вот почему — это другой вопрос…       Антон, уже наметивший траекторию полета глаз к потолку, прогрузил шутку и рассмеялся — скорее, правда, от того, как Арсений картинно шаркнул ногой и по-учительски строго свел брови. Ага, флиртуя при этом с учеником, которого должен сейчас с умным видом наставлять перед олимпиадой.       «Как вы вообще получились такой, Арсений Сергеевич?» — с долей умиления и восхищения подумал Шаст. С трудом удержавшись от того, чтобы ответить что-то в том же духе, он тихо хихикнул и напомнил:       — Я бы над ним подумал, но правда надо бы вернуться к ребятам.       — О математике думай, чудовище, — вздохнул Арсений миролюбиво, а потом взял и протянул руку к Антоновой лохматой голове. Шаст чертовски соскучился по фирменному жесту Попова — пальцы того еще не успели коснуться макушки, а он уже сам боднулся головой навстречу ладони и потерся о нее, помогая навести на голове художественный беспорядок. Под восторженное фырканье чужие пальцы невесомо почесали у Антона за ушком и исчезли.       — Поди отсель.       — Вам сотня с хвостиком? — бросил через плечо уже развернувшийся Антон, хихикая над причудливой формулировкой.       — С хвостиком. Черным. И пушистым, — раздалось ему вслед уже не услышанное тихое бормотание.       Как оказалось, спешил Антон зря — за те десять минут, что они с классным руководителем «Уточняли задания к дополнительным» (так оригинально Шаст оправдался перед Димой), людей не прибавилось, а начинающий всерьез злиться Павел Алексеевич успел раздобыть у классных руководителей номера оставшихся «опоздунов» и сейчас гневно рассекал взад-вперед вестибюль, набирая кого-то из них. На Антона, плюхнувшегося на свое пальто, математик и внимания не обратил.       А спустя четыре звонка и несколько этажей ругательств — таких изощренных, без единого-то мата, что все ребята шепотом согласились: Воле надо было идти в учителя русского, — делегация наконец-то выдвинулась из школы в том составе, что был; остальные были культурно посланы в пешее эротическое сразу до места проведения.       — И вот чего психовать было, если мы все равно будем за час до начала? — Антон, прилипнув лбом к окну автобуса, недовольно зевнул.       — Регистрация, вообще-то, уже началась, — буркнул в ответ Дима, сверившись с часами.       — Ага, она начинается в десять утра, чтобы мы потом до одиннадцати сидели в кабинете и считали лампы на потолке, — с ленивым скепсисом протянул Антон, снова зевая.       — Чтобы все пришли вовремя, настроились и не отвлекались на опаздывающих.       — Господи, ну чего ты душни…       — Блять, Шаст! — Позов вдруг резко обернулся на друга и хлопнул себя рукой по бедру. — Я понимаю, что тебе глубоко насрать на олимпиаду, математику и вообще на всю эту учебу, но не все же, блять, гении и решат муницип за три минуты левой пяткой на коленке!       — Ты чего? — Антон выпрямился и непонимающе уставился на Поза. Он знал, что Дима нервничает, но таких претензий, честно, не ожидал. — Я же не имел в виду, что…       — Да знаю я! — перебил Позов. — ты имел в виду, что все организаторы — тупые. В отличие от тебя, — уже тише добавил он сквозь зубы.       — Дим?       Антон, посерьезнев, развернулся к другу всем корпусом и попытался понять: Позов брякнул это на эмоциях или он правда так считает, но молчал, пока не вырвалось от нервов?       — Что? — наполовину вызывающе, наполовину смущенно рявкнул Позов.       — Ты правда так думаешь?       Голос Антона прозвучал открыто и спокойно, несмотря на поднимающуюся внутри обиду. Хоть Шастун и относился к происходящему куда проще, чем Позов, претензия была несправедливой в каждом своем пункте: во-первых, готовился Антон, если не кривить душой, намного больше, чем сам Дима — да, играючи, и да, это был его способ сбежать от реальности — но списывать тонны решенных задач на «ленивый гений» было как минимум нечестно (сейчас где-то довольно усмехнулся один Выграновский); а во-вторых, даже если Шаст растекается по сиденью безмятежной креветкой и плевать хочет на организационные формальности, это еще не значит, что ему похуй на саму олимпиаду: честно говоря, где-то очень глубоко в душе он и сам был на грани паники, ведь математика была его единственным и последним шансом показать себя, чего-то достичь за годы учебы и доказать хотя бы себе, что Антону Шастуну действительно есть, чем выебываться. Но, как это обычно бывает, волнение Позова, Воли и остальных действовало на Антона как успокоительное — ну не получалось у него переживать, когда эту обязанность уже с лихвой растащили на себя остальные.       — Отчасти, — выдохнул Дима свой вердикт. Отведя взгляд к окну, он пояснил: — Твой похуизм иногда реально выводит. Ты громче всех отпираешься от того, что умный, но при этом считаешь абсолютное большинство окружающих тупыми. Это видно, Антон, — даже не глядя на Шаста, Позов успел остановить его возражения. — И я же не спорю, что ты имеешь на это полное право, ты же, блять, правда умный до жути. Просто… можешь выебываться этим чуть менее явно? Хотя бы сейчас, ибо мне и так кажется, что я нихера не решу. И вообще я психую, если не заметно.       К концу тирады Дима стушевался и по-Позовски тяжко вздохнул.       — Заметно, — риторически протянул Антон, переваривая услышанное. — Я… тебя услышал.       Свои оправдания перед Димой Антон запихнул в очередной пыльный угол, а сверху толстым слоем набросал оправдания перед самим собой: что Дима все-таки просто перенервничал, что это эмоции, что любого переживающего человека будут бесить полулежащие рядом похуисты. Отряхнув мысленные руки от пыли, Шаст повторил вздох друга и примирительно протянул ладонь.       — Прости. Обещаю сидеть с паникующим лицом и дергать ногой, — хоть Антон и отшучивался, тон его искренне извинялся.       — Нет уж, увольте, этого я точно не вынесу, — Позов драматично поднял одну руку ко лбу, второй принимая рукопожатие. — Сорри, я чего-то прям загнул. Забей, ладно?       Шаст в ответ угукнул, и больше парни к этой теме не возвращались.       — Еще один боец вернулся!       Павел Алексеевич, вскочивший с лавочки в коридоре, сграбастал подошедшего Антона в короткие объятия и похлопал по лопатке.       — Рассказывай, чего там напобеждал.       Шастун устало повел затекшими за четыре часа плечами и плюхнулся рядом с уже сидящим на лавке Позовым. Лаконично отчитался, что «Вроде как все нормально», в переводе с Шастового значащее «Решил все, но до момента объявления результатов я буду сомневаться, что правильно».       Воля пытался задавать какие-то уточняющие вопросы про отдельные задачи, но Антон простонал с натурально несчастным видом и сделал вид, что у него склероз — забыл все, пока спускался из кабинета. Казалось бы, олимпиада — это всего лишь десяток задач и несколько часов времени, Шаст такие марафоны проводит дома регулярно, но Антон чувствовал себя таким выжатым, как будто марафон бежал настоящий, ножками, причем по пересеченной местности и через Эверест.       Пообещав математику отписаться, когда придут домой, друзья устало откланялись и выползли в морозные декабрьские сумерки. Сереющее небо не добавляло бодрости — время только перевалило за половину четвертого, а чувство было такое, будто уже закончился бесконечно длинный и трудный день.       Жуя картошку фри в ближайшем «Макдональдсе», парни почти не разговаривали: кратко сверили ответы, забили болт на разбор полетов — ответы совпали не все — и погрузились в медитативное понимающее молчание. Так же молча они ехали в полупустом автобусе, привалившись друг к другу и закрыв глаза. Точнее, с закрытыми глазами посапывал Дима, а Антон пялился невидящим взглядом в спинку кресла перед собой и прокручивал в голове утренний диалог с Арсом. Усталость медленно испарялась над горелкой из снова забурлившего внутри воодушевления, и за две остановки до выхода Антон начал прикидывать, во сколько примерно должен был закончиться тренинг в школе; а по пути от остановки уже размышлял над дилеммой «Идти кормить Мышь и не выебываться» или «Не откладывать на завтра то, что вроде бы можно сделать сегодня».       — Дим, — Антон остановился на перекрестке, — я тут подумал… Ты иди, наверное, а я хотел в школу зайти кое-зачем.       — Не договорили? — неожиданно спокойно отозвался Позов. Таким тоном, что Антон растерянно уронил выуженные из шкафа оправдания.       — Ну… да.       — Понял. Удачи, — Дима, кивнув, коротко обнял Шаста на прощание и без лишних вопросов развернулся в сторону дома. А Антон так и остался стоять с приподнятыми бровями и запоздало думать, что Позов был прав: он слишком часто недооценивает окружающих. Казалось, спроси Диму, с чего Шаст сегодня начнет разговор — и тот ответит дословной формулировкой, параллельно закатывая глаза от очевидности вопроса.       Самому Антону ничего очевидно не было, и к школе он подходил с легким сомнением в своей затее.       «Дважды за день явиться в школу в воскресенье. Где моя премия ответственного ученика?» — хмыкнул Шаст, снова оказавшись в пустом вестибюле. Охранник у двери сказал, что выходящего Попова не замечал, поэтому Антон почти уверенно шагал в сторону лестницы, наплевав на попытки «что-нибудь сформулировать» — куда надежнее казался проверенный план «На месте разберемся».       — Да? — раздалось из-за двери кабинета, куда только что постучал Антон. Заглянув внутрь, он обнаружил прислонившегося к столу Арсения в компании двух, по-видимому, студентов — звуки негромкого разговора Шаст различил еще в коридоре. — Антон?       — Добрый вечер. Можно будет зайти, когда освободитесь? — вежливо поинтересовался Шаст, мысленно радуясь, что студенты избавили его от лишних вопросов с порога.       — Минут через десять, — Арсений слегка приподнял бровь, умудряясь все-таки спросить: «Ты чего тут делаешь?».       «Мимо проходил», — в той же безмолвной манере ответил Шаст, невозмутимо пожимая плечами.       «Я тебе поражаюсь», — неуловимой мимикой отозвался химик, провожая взглядом закрывающего дверь Антона.       — Tu es un monstre.       Арсений, вышедший из кабинета вслед за студентами, приблизился к подоконнику, на котором все это время скучающе восседал Антон.       — Je ne désirais pas remettre à plus tard, — сразу в лоб объяснился Шаст, неуклюже соскальзывая на пол. Обмен салютами на французском неожиданно успокаивал — напоминая о ссоре, он напоминал и о том, что они с Арсом и не после такого мирились. К тому же теперь французский стал чем-то вроде их общего «маленького секрета», и каждый раз это грело изнутри по-детски искренним теплом.       — Я догадался, — Попов приветственно сжал плечо Шаста и пропустил его в кабинет первым. — Как олимпиада?       — Нормально, — немногословно отозвался Антон, проходя к парте у окна, чтобы усесться прямо на нее, поближе к окну, и шумно пристраивая рядом огромный пуховик. — Как тренинг?       — Тоже ничего, — Арсений, задержавшись у входа, прикрыл створку двери и выключил большую часть ламп — освещенной осталась только задняя часть класса. По дороге к окну он мимоходом похвалил понятливых студентов, а потом пружинисто забрался на подоконник, боком к Антону, обхватил его край руками и замолчал.       Шаст же глубоко вдохнул, понимая, что обмен формальностями, не интересующими сейчас обоих, закончился — Арсений Сергеевич никогда не отличался склонностью к бесполезным английским беседам.       — Простите.       Начал Антон с конца, выдав единственную мысль, которую получилось оформить в слова (ладно, в слово — зато содержательное). После еще одной недолгой паузы он скрестил ноги и снова открыл рот, потому что говорить хоть что-нибудь было продуктивнее, чем пытаться продумать речь:       — За то, что я две недели делал вид, как будто мы не знакомы. То есть… Ну, да, за это.       Арсений, хоть и выглядел потрепанным усталостью, с живой внимательностью смотрел на Антона и молчал, явно не собираясь перебивать, пока Шаст не договорит. С одной стороны, это добавляло неловкости всему, что произносил парень, но с другой — он был благодарен, потому что говорить в неосуждающую тишину было даже проще.       — И у меня нет какой-то объективной на это причины, — продолжил Антон, — а субъективную сформулировать… сложно. На самом деле, Арс, я… — он замялся, не зная стоит ли исправить снова вырвавшееся сокращение, но Арсений сразу же неуловимо кивнул, прося продолжить и не заморачиваться. — Ладно, я… испугался. В том плане, что… мне непривычно чувствовать такую эмоциональную близость с другим человеком. После той… эм, ссоры? Сложно объяснить, но в какой-то момент меня стало шарашить от того, насколько легко ты можешь понять, что я чувствую и думаю. Точнее… — Антон поднял глаза к потолку, надеясь найти там нужные слова, — я сам не до конца понимаю, почему именно, — «Пиздишь», — гласила невидимая красная надпись поперек потухших ламп. — Или понимаю, но мне стыдно даже самому себе такую чушь нести.       Дыхание у Шаста участилось, а рот, кажется, отказался участвовать в мероприятии — Антон молча продолжал смотреть в потолок. Вдруг он почувствовал прикосновение к тыльной стороне ладони, цепляющейся за край парты, — и перевел потерянный взгляд на Арсения. Тот, по-прежнему не перебивая и не меняясь в лице, сжал его руку сухими, теплыми пальцами, и этой поддержки оказалось достаточно, чтобы Антон тихо продолжил.       — Эта логика работала по принципу вроде… Когда мы попрощались там у твоего подъезда… Ладно, хорошо: я вдруг почувствовал, что ты мне чертовски нужен здесь и рядом, и испугался вот этого, — на одном ворчливом выдохе выпалил Антон. Но вместо того, чтобы стушеваться или смутиться, он вдруг почувствовал ровно обратное — высказанное вслух признание звучало… нормально. И какая-то часть Антона, уставив руки в боки, бодро пнула в бок его — мол, а чей-та мы собрались стесняться, если сделанного не воротишь, а мы, на секундочку, имеем честным трудом выкопанное из себя правдивое объяснение?       «Действительно».       Когда Антон продолжил, его голос звучал на несколько тонов ниже и свободнее, потому что сдавленные до этого горло и ребра внезапно расслабились, и мысль полилась сама собой:       — Я не сразу это понял, — честно пожал плечами он, открыто глядя на Арса. — Первое время меня просто инстинктивно отталкивало, физически хотелось скрыться с глаз долой и не подходить близко. И, типа… Что я мог сказать тебе, если сам не имел понятия, почему так? А когда разобрался, стало банальнейше неловко: вроде и оправдываться не за что, у нас же не было бойкота или какой-то, ну, «оформленной» проблемы, — Шаст изобразил кавычки пальцами, — было бы довольно глупо, начни я такой «Слушай, не знаю, заметил ли ты, но я в последнее время стал меньше с тобой общаться». Да, вот, — вдруг сообразил Антон, — еще я не был уверен, что для тебя это... есть какая-то проблема. Нет же какой-то мерки… уровня формальности общения — и я, короче, запутался. Тем более, что куча времени уже прошла, и чем дальше, тем меньше я понимал, как вообще начать разговаривать.       В целом, Антон сформулировал все, что мог, и так, как мог (потому что так, как не мог, он не мог). Беззвучно вздохнув, парень перехватил большим пальцем кончики пальцев Арсения, который так и не убрал руку, и невесомо погладил — то ли в благодарность за поддержку, то ли просто давая понять, что мысль свою закончил. Но Попов выглядел так, как будто услышал не все, что хотел: смотрел чуть прищурившись, задумчиво, а потом осторожно спросил:       — Это как-то связано с твоим состоянием на этой неделе?       «А. Блять, сформулировал он», — выругался про себя Антон. Пытаясь сложить в слова то, что не давало покоя почти две недели ему самому, Шаст умудрился напрочь забыть о том, что явно беспокоило Арсения, — причем, кажется, больше, чем все вышесказанное. Однако ответить на этот вопрос Шаст смог без долгих раздумий.       — Не связано, — спокойно признался он. — Просто в воскресенье был день рождения у… одного очень важного для меня человека, — за секундную заминку Шаст успел извернуть мысль так, чтобы донести ее без имен, но честно: данное недавно обещание не врать Арсению успело схватить за шкирку все невысказанные «Моего друга», «Бабушки», «Собаки» и «Друга бабушки моей собаки». Но пока Антон хвалил себя за словесную ловкость, он понял, что не договорил одну значимую деталь: Попов смотрел с таким прищуром, будто заподозрил, что всех перепугавшее молчание школьника было трехдневным отходняком после бурного празднования — хотя, скорее, Антон сам так подумал, снова ощутив прилив стыда за чужие переживания. — Его уже нет в живых, — в этой короткой фразе он попытался передать все, что чувствовал, вернувшись с кладбища в заляпанной рвотой куртке, которую не мог даже поднять с пола еще два дня: все бессилие и всю отвратительную пустоту, зиявшую тогда в костлявой оболочке.       Похоже, с этой задачей Антон справился на отлично: брови Арсения взлетели и согнулись в полном сочувствия изломе, а руку Шаста Попов сжал так, что стало больно. И от этого парень почувствовал себя мерзко — как будто только что выиграл турнир по оправданиям, устроив драматический спектакль и виртуозно надавив на жалость жюри.       — Все хорошо, — резким тоном одернул он непонятно кого, — не надо. Мне жаль, что заставил волноваться за меня, я должен был… дать знать, что все в порядке. Что мне просто нужно было немного времени прийти в себя, — снова смягчился Антон, вспоминая тот полный серьезности тон, которым Арс утром задал свой единственный вопрос. — Если совсем честно, я… не ожидал, что вы будете так переживать. Я и обычно не то чтобы разговорчивый, и… Вот. Простите и за это тоже.       Повисла тишина. Спокойная, закономерная: Антон дал Арсению время подумать, на этот раз не пытаясь залезть в дебри чужой головы, — вместо того, чтобы выискивать в мимике мужчины обрывки мыслей, Шаст медленно проскользил глазами по его примявшейся за день рубашке, побродил взглядом по фонарям за окном, рассеянно оглядел кабинет, который тоже выглядел уставшим в тусклом свете двух ламп. А потом стал бездумно рассматривать две ладони, свернувшиеся в теплый комок на столешнице; пока взгляд Антона прочерчивал изящные линии вен, в голове вертелось смутное восхищение тем, как это красиво — не вены, а само переплетение пальцев, такое органичное и по-своему эстетичное.       — Антон? — негромкий оклик Попова заставил его слегка вздрогнуть от неожиданности. Может, он просто не заметил, как прошло время, и все же отозвался Арс быстрее, чем Шастун предполагал. Точнее, предполагал даже не он, а сама расслабленная тишина кабинета — никуда не спешащая и немного вязкая. Найдя глазами Арсения, Шаст быстро стряхнул остатки отрешенности и чуть наклонил голову в сторону.       — Начну, пожалуй, с конца, — выдохнул Арсений. — Честно говоря, когда ты налетел сегодня с утра, мне хотелось обиженно поднять нос, развернуться и уйти. Потому что с моей стороны твой… давай назовем это «игнор», хоть слово и дурацкое, выглядел довольно... непонятно. Даже не так — я подумал, что ты не совсем простил мне всех те резкие обвинения, но не сказал об этом.       «Даже так?» — заныло что-то внутри Антона. Он бы фыркнул, что Арсений о нем слишком плохого мнения, — но по факту в том, что Попову пришлось придумывать объяснения чужим поступкам, виноват по большей части сам Антон. А он ведь за все это время и толком и не задумывался о том, что Арсений — как любой нормальный человек — какое-то объяснение обязательно да найдет, и что будет переживать еще и из-за этого. Местами Шастун — законченный эгоист, и сейчас он с трудом не отвел стыдливо взгляд от этого понимания.       — И я… тоже хорош, конечно, — вздохнул Арсений, потирая ладонями лицо. — И тоже не стал поднимать эту тему, потому что не знал, где края этой раны и есть ли она вообще, — эту фразу Арсений наполовину пропел, задумчиво рассматривая нос Антона. — Ты же тогда вроде ответил что-то вроде «Не скажу, что все уже хорошо»… А я понимал, что на такое правда нужно время — и отлично списал свою неловкость на нежелание навязываться. Чувствовал себя виноватым, ведь по факту так и было — и не смог сформулировать вопрос так, чтобы в моей голове он не звучал как попытка напомнить о долге в косарь. Так что… я правда понимаю, почему ты ничего не сказал — и тоже хочу извиниться, что не спросил ничего, когда вопрос возник.       Шастун, слушая все это, позавидовал выдержке Арсения: ему было сложно просто не вставить в паузу какой-нибудь комментарий — а на то, чтобы удержать лицо спокойным и не отвечать хотя бы мимикой, уходили вообще все силы.       — А когда ты явился во вторник, я даже забыл, что что-то было не так, потому что, Антон… — взгляд Арсения залез куда-то в самую душу, пытаясь донести степень эмоции. — …Я правда испугался. Сейчас, когда ты рассказал, я сочувствую и все равно, честно говоря, не могу не переживать — а когда ты молча бродил тут полумертвый и отказывался разговаривать… — Попов закрыл лицо рукой, будто пытаясь стереть лишнюю взвинченность. — Спасибо, что у тебя есть Позов, честное слово.       «А отсюда поподробнее, пожалуйста».       Хоть Шаст прекрасно понимал, что Дима точно не сболтнул бы лишнего, тихую благодарность под ребрами все равно придавила невольная настороженность.       — Он попросил тебя не трогать, да и я сам понимал, что это не мое дело… Но в этом-то и проблема — до недавнего времени я бы подумал, что все-таки мое, — растерянно выдохнул Арс. — Ты говорил про эмоциональную близость… И да, Антон, мне казалось, что она достаточно… близкая, чтобы я мог хотя бы вкратце узнать, что с тобой. А вышло так, что с одной стороны я переживал и хотел помочь, а с другой — просто не знал, имею ли на это право.       От этих слов и того поникшего голоса, которым Арсений их произнес, у Шаста стянуло все ребра тонкой леской, одновременно и сдавливающей грудь, и режущей по солнечному сплетению. Он бы нарушил негласное правило молчания, если бы мог подобрать слова, — но, вместо этого, перевернул лежащую в руке ладонь и сам обхватил ее длинными пальцами, с нажимом поглаживая чуть влажную кожу. Арсений ответил благодарным взглядом и медленно перевел дыхание. И вдруг выдал со смесью досады и возмущения:       — Но вчера ты вдруг приходишь с улыбкой до ушей и ведешь себя как ни в чем не бывало — еще и дуешься, что я на перемене разговариваю с Алиной, как будто я обязан вот сейчас взять и уделить тебе внимание. Это, если честно… сбило с толку, — явно с трудом подобрав цензурную формулировку, Арс все-таки плюнул на официоз и в сердцах добавил: — Пиздец как.       «Ой бля-ять. Как же все плохо», — Шаст просто надеялся, что его покрасневшие щеки будут не так заметны в темном углу — но горели они так, что и в абсолютно темном бункере не увидеть сложно. Если бы Антон мог, то стер бы воспоминания о субботе ко всем чертям: и у себя, и у Арсения Сергеевича.       — Можно я все-таки спрошу, кто или что способно за один день настолько вывести человека из депрессии?       Молча проглотив комментарий о том, что депрессия — некорректное определение, Шаст уклончиво повел головой и все же честно ответил:       — Соня постаралась. И ремонт.       На самом деле, если бы Арсений решил докопаться, такой ответ мог бы стать угрозой всей Антоновой конспирации. Рассудите сами: в день рождения «важного человека», после которого началась вся шумиха (точнее, ее отсутствие), Попова о прогуле Антона предупреждает Дима, выдумывая какую-то отмазку. А вот о пропуске по случаю ремонта у Сони — вечно занятая и немногословная мать. На месте классного руководителя Антон нашел бы это как минимум подозрительным.       Но то ли Арсений не страдал таким недоверием к людям, то ли был отличным актером — в смеси удивления и принятия на лице химика Шаст не нашел ничего похожего на подозрительность.       — На твоем месте я бы задумался, почему вы еще не встречаетесь, — спустя несколько секунд качания головой хмыкнул Арсений. А Антону стало как-то некомфортно от этой фразы. Где вообще в ней логика?       — Потому что мы друг друга никак в этом плане не интересуем, — спокойно ответил он, посчитав это достаточным намеком на то, что шутка не смешная.       — Зато все вокруг были бы за тебя спокойны, — с ноткой обреченности закатил глаза Арсений. А потом, видимо, тоже рассмотрев что-то на потолке, вернул взгляд уже без смешинки в уголках глаз. — Антон, ответь сейчас честно. Это, все-таки, мое дело?       В четыре слова, не имеющих прямого значения, и один сложный взгляд Арсений умудрился вложить все вопросы, которые хотел бы задать и сам Шаст. Кто мы друг другу? Чего ты хочешь от этих «мы»? И на что я имею в них право? А вторящая взгляду сложная интонация дала ответ на другой вопрос, чертовски важный для Шастуна, пробирая до косточек отчетливым «Ты мне тоже нужен. И мне тоже от этого сложно».       — Я бы хотел, чтобы это было так, — медленно подбирая слова, Антон вложил в них такие же непрямые, но понятные Арсению ответы.       Он не знал, какая шиза ударит ему в голову в следующий раз, когда снова решит, что Шаста нужно срочно от чего-то спасать, — от слишком близкого человека или пугающих потенциальных разочарований, — но зря, что ли, он столько лет учился разговаривать? Сперва с шумным и непонятным окружающим миром, потом с такими же непонятными окружающими, а потом и с не менее, как оказалось, непонятным собой. Ради вот таких долгих бесед в полутемном кабинете, которые дают Антону надежду, что однажды они с Арсением научатся не оттягивать их до истерик в школьном туалете или детских топаний ножкой. Собственно, главный ответ в словах Шастуна заключался как раз в том, что он хочет этому учиться: пусть медленно и иногда в стиле проктолога, но правда хочет.       — Я тоже, — отозвался Арсений, переплетая их пальцы. А Антон, как завороженный, смотрел в теплые глаза, которые так и хотелось назвать родными, и не понимал, о чем вообще была вся его двухнедельная драма.       — Так странно, — поделился он мыслью. — Можно было вот так? Просто явиться к тебе в воскресенье и просто поговорить?       — Можно было и не в воскресенье, — вокруг глаз Арсения расползлась понимающая паутинка.       — Мы поняли друг друга? — на всякий случай уточнил Антон, все так же теряясь в едва заметном свечении голубых радужек.       — Я понял, что ты в порядке; ты не злишься за ту ссору; тебя пугает то, что мы стали важны друг для друга так быстро и неожиданно; но хочешь, чтобы мы… такими и остались, — перечислил Арсений, тщательно подбирая слова. В конце фразы Попов добавил легкую вопросительную интонацию, и Шастун, соглашаясь, легко кивнул. А потом последовал его примеру и уточнил.       — Ты переживаешь за меня и хочешь понимать, что со мной происходит; ты был расстроен неясной ситуацией; ты тоже хочешь, чтобы мы… такими остались.       Дальше могла бы последовать проникновенная пауза, но Антона внезапно пробрало громким хихиканьем, и он, прыснув, отвернулся.       — Какой-то у нас странный клуб анонимных алкоголиков, — сквозь смех объяснил Шаст свой порыв. — Клуб «Угадайка» — попробуй вспомнить, что говорил вчера на пьянке сосед справа.       — Господи, Анто-он, — Арсений простонал, невольно представив в голове эту картину, и тоже не удержался от фырканья, — только не говори, что вы с Позовым решили устроить бурное отмечание муниципа и дружно прогулять завтра все уроки.       «Неожиданные выводы, — приподнял бы бровь Антон, если бы он не был занята новой гримасой смеха. — Но кстати о пьянках».       Шаст вспомнил, что они с ребятами договорились встретиться у него сегодня в семь, и, судя по настроению Окс с Сережей, магазин возле дома скоро не досчитается нескольких бутылок алкоголя.       — Ну, — усмехнулся он, — вы очень плохого о нас мнения, но, скорее всего, четверо ваших учеников завтра случайно простынут.       — То есть вы еще и Фролову с Матвиенко развращаете? — изобразил праведное возмущение Арсений, ни разу не походя при этом на Сергеевича.       — Тут очень спорный вопрос, кто кого развращает, — задумчиво протянул Антон, потирая пальцами подбородок.       Попов ответил на это какой-то остроумной шуткой, и остатки напряжения, висевшего в кабинете, заземлились в негромком смехе обоих.       Еще полчаса парни болтали, не двигаясь с места: сперва шутили про двойную жизнь отличников, потом делились впечатлениями от олимпиады и тренинга — на этот раз с искренним интересом и ощущением приятной усталости от насыщенного дня. Потом, как-то не сговариваясь и продолжая болтать ни о чем, не спеша укутались в утепленные мусорные пакеты, плавно перетекли в коридор и остановились у качелей на детской площадке, чтобы выкурить законную вечернюю сигарету.       — Ты не будешь против, если я с тобой пройдусь? — Арсений кивнул в сторону дома Антона и выдохнул облако дыма. — Давно так не болтали.       — Я буду «за», — Шастун, вдруг кое о чем вспомнивший, хитро прищурился.       И когда они остановились у его подъезда, интригующим тоном сообщил, что хочет «Кое-что показать», а потом затащил несопротивляющегося Арсения внутрь.       — Подождите секунду, — Антон, нырнувший в темноту квартиры, чуть не споткнулся о то, что, собственно, и искал: — Привет, моя девочка, — ласково замурчал он, подхватывая на руки радостно вторящего котенка, — не скучала? Смотри, кого тебе покажу.       — Определись, кого ты кому показываешь, — фыркнул Арсений из коридора, и Шаст, выныривая к нему, невозмутимо ответил, что люди это называют «знакомством».       — Это Мышь, — гордо объявил Антон, почесывая кошку за ухом. — С детства мечтал завести кота. А теперь, вот, смотрите, настоящий.       — Тош, можно ты перестанешь называть меня на вы через раз, а? Я уже сто лет не возражаю против просто Арса, — слегка рассеянно бросил Попов, вопросительно протягивая руку к кошке. Но та справилась без разрешений хозяина и сама вытянула мордочку, тыкаясь ей в подставленную ладонь. Арсений от этого движения вдруг засветился улыбкой и поднял глаза на Шаста: — Один в один ты.       Антон не определился, стоит ли от этих слов смущаться, поэтому беззвучно хмыкнул и вернулся к предыдущему вопросу:       — В моей голове вы скорее Арсений Сергеевич, чем Арс, — пожал плечами он, почти не кривя душой. Шаст действительно часто называл Попова по имени-отчеству даже про себя — правда, обычно это было что-то вроде шутливой иронии, но Арсений и так об этом прекрасно знал и даже как-то говорил. Так что, вместо ненужной полемики о лингвистических конструкциях, Антон улыбнулся тому, как кошка пытается вылезти из его объятий, чтобы обнюхать рукав чужого пальто, и заметил вслух: — И вы, кстати, тоже одобрены, — с этими словами Шастун приподнял питомицу на предплечье, и та тут же ловко перебралась на руку Попова.       — Я ка-ачественная деловая колбаса, — карикатурно растягивая гласные, фыркнул Арсений в ответ. А Антон, поперхнувшись смехом от его нелепости, закатил глаза.       — Ну Арсе-ений Сергеевич!       — Говорю же, слишком официально, — усмехнулся тот, довольный эффектом.       — Погодите, вы реально специально? — Шаст искренне поразился гениальной абсурдности этого человека.       — Возможно, — пожал плечами тот, дважды довольный — и уже непонятно то ли эффектом, то ли собой.       Арсений аккуратным, уверенным движением уложил кошку на спину, держа одной рукой, а другой стал поглаживать подставленный серый животик. А Антон залип на то, как изящно тонкие пальцы перебирали дымчатую шерсть — методично, спокойно, но игриво и ласково. Он подумал, что не зря первым делом захотел показать кошку именно Попову — будто знал, что тот сразу поймет, как правильно смотреть на это дымчатое чудо: во взгляде уставших глаз читалась идеальная пропорция между умилением, нежностью и тем уважением, которое невольно испытывал к кошке и сам Антон.       — Замечательная девочка, — прокомментировал Арсений, снова поднимая глаза. — Ты аж светишься, Тош. Вот что тебе для счастья надо было, оказывается.       — Без кота — и жизнь не та, — хмыкнул довольный до чертиков Шаст, перенимая из бережных рук свое животное. — Знаете, я уже чувствую себя типичным кошатником и хочу начать рассказывать во всех подробностях, как мило она дергает лапками во сне.       — И у кого еще профдеформация? — весело отозвался Арс. А потом вежливо улыбнулся. — Это наверняка довольно забавный рассказ, но я, пожалуй, послушаю в другой раз. Домой уже пора бы.       — Да, конечно, я ж риторически, — «Ну почти». — Просто очень хотел вас познакомить. Простите, что задержал, — с отточенной вежливостью шаркнул ножкой Шаст.       — Боже, откуда в тебе столько манерности иногда? — закатил глаза Арсений, а Антон поднял брови: вот уж не этому франту кого-то в манерности обвинять. Но Попов продолжил раньше, чем Шаст успел придумать в ответ что-то остроумное: — Знаешь, я сейчас безбожно рад, что мы поговорили и все вот так. Я скучал.       «Можно помедленнее переключать темы?» — растерялся на секунду Антон. А потом улыбнулся в воротник и тихо проронил то, что хотел сказать еще с утра:       — Я тоже.       Пока парни обнимались на прощание, Мышь, спрятанная между двух пуховиков, счастливо заурчала на руках Антона — и он понял, что жизнь, кажется, наладилась.       Словно в подтверждение этому спустя час по его квартире разнесся веселый звон бутылок и умиленный визг Оксаны — у них с Мышью случилась любовь с первого взгляда. Антон, потягивая пиво в кресле, смотрел, как котенок игриво катается в руках подруги, и с какой-то даже радостью ревновал их друг к другу: Окс отключилась из мира сего прямо посреди их тихих сплетен о Максе (читать: наставлений Фроловой о том, почему игнор — это нехорошо), когда котенок вернулся с кухни вместе с Димой и Серегой, но Антон не мог не умиляться этой картине, потому что чувствовал себя просто хорошо.       Особенно где-то в два часа ночи, когда ребята, освободив большую часть бутылок от их тяжкой ноши, включили на всю квартиру новогодние песни и гурьбой полезли в Антонову кладовку, чтобы выудить оттуда все гирлянды с мишурой и художественно развесить по всей квартире. Дима, пошатываясь, держал на плечах Серого и подсказывал, как прицепить блестящий хвост на шкаф; Оксана напевала под нос и вырезала из старых тетрадок снежинки; Мышь гоняла по коридору откуда-то выпавший елочный шар; а сам Антон, ковыряясь в отошедших контактах одной из гирлянд не очень-то послушными руками, низко аккомпанировал Фроловой и даже не собирался задумываться о… Да ни о чем не собирался.       Let's go below zero and неуклюжие вальсы вокруг дивана — и жизнь у него, пожалуй, замечательная.