А какого, собственно?

      — Слушай, а какого мы до сих пор тут мерзнем?       Антон, раскинувшись поперек сетки круглых качелей, выпустил облако дыма и бросил улыбчиво-интригующий взгляд на собеседника.       — Я живу тут недалеко, — продолжил он и намекающе подмигнул.       — Это приглашение на ночной чай? — тонкие губы растянулись в догадливой улыбке.       — Кофе, — усмехнулся Шаст, соглашаясь. Он опустил голову обратно на бортик и что-то тихо мурлыкнул мутному ночному небу.       Было тихо. Настолько, что можно было различить едва слышное гудение фонарей над детской площадкой, где мерно скрипели одни-единственные качели. Влажный, холодный воздух, поднимающийся от реки где-то неподалеку, затекал под воротник пальто, пробирался на спину, обдавал льдом спрятанные в капюшоне уши и заставлял время от времени вздрагивать — но Шаст, медленно втягивая горький дым, лежал и невесомо улыбался в полумраке. Ноги приятно гудели от наступившего наконец покоя после долгой ходьбы. Рядом тихо причмокивал сигаретой его спутник, также укутанный в капюшон и также несмотря на это продрогший. А вокруг островка электрического света темнели разбегающиеся в стороны дорожки ночного парка — безлюдные и чем-то манящие.       — Пойдем? — Антон, глядя, как тухнет второй бычок, остановил качели ногой.       — Погнали.       Сделать оказалось проще, чем сказать: то, как вообще в одной детской корзинке умудрились уместить свои длинные конечности две шпалы, остается загадкой даже для них самих; а выбраться оттуда без травм, матов и валяющегося на земле Шастуна и вовсе значило бы опровергнуть все труды ученых-физиков разом — у Антона на такое не хватило совести, поэтому сейчас он со старческим вздохом поднимался с промерзшего покрытия и отряхивал пострадавшее мягкое место.       — Несмешно, — буркнул он на хихиканье сбоку.       — Ни в коем случае, — белобрысая челка, торчащая из-под капюшона, насмешливо подпрыгнула. — Могу сделать массаж пострадавшим, — с этими словами на пятую точку Антона опустился ощутимый шлепок, заставивший его тихо рыкнуть и еще раз задуматься о своем решении пускать этого придурка к себе домой.       А придурок, хоть и не видел недовольного лица Антона, тут же поднял руки в извиняющемся жесте и как ни в чем ни бывало поинтересовался, в какую сторону им идти.       «Бесишь меня».       Антон кривил душой. Да, идущий рядом Максим иногда вызывал желание заворчать, как заправская бабка; но оба парня понимали, что это ворчание — всего лишь часть той игривой дурашливости, на которой строилось чуть ли не все их общение.       Правда, сегодня эта игра еще больше, чем обычно, искрила откровенным флиртом — особенно когда парни бродили по извилистым лабиринтам из мостиков над водой, спрятанных между деревьями и освещенных только редкими желтоватыми фонарями: это место само по себе пахло романтикой, а темнота почти насильно располагала к чему-то менее невинному и более интригующему. Но Антону по-своему нравился этот странный танец меж лисьих ухмылок, острых подколов и изворотливых канатов, на которых нужно было балансировать по грани шутки и разврата. Можно сказать, что сегодня он устроил себе праздничный запой адреналином, — и кайфовал на полную катушку.       Во-первых, у него был повод; а во-вторых, не было сил отказаться — мозг, с утра пораньше обожравшись эндорфинами, устроил бунт и требовал продолжения банкета. Дело в том, что сегодня утром — в два часа дня по воскресному времени — опубликовали результаты олимпиады по математике. И Антон, проснувшись от звонка радостно вопящего в трубку Позова, узнал, что стал абсолютным победителем этапа, набрав максимальный балл. Хоть разумная его часть всю прошедшую неделю была уверена в том, что так и будет — Шаст втихаря от Димы перерешал все задачи еще по два раза, чтобы проверить, — все остальные сделали вид, что удивлены до обморока. К тому же, обнаружив фамилию Димы всего на несколько позиций ниже, Антон понял, что на следующий этап точно пройдут они оба, — и это стало решающим фактором для того, чтобы согласиться на предложение Максима вылезти из дома в выходной: распирающую косточки радость нужно было куда-то девать — а короткого визита в гости к счастливым Позовым было катастрофически мало.       А вот белобрысый электровеник с его флиртом и чувством юмора подходил идеально, хоть и виделись они до этого буквально вчера — Соня, применив какие-то свои методы манипуляции, затащила Максима помогать с ремонтом. Хотя Антон, наблюдая, как тот воодушевленно носится по квартире с монтажной пеной на носу, заподозрил, что долго уговаривать не пришлось: Максу только скажи, что где-то есть работа, и через минуту в нужное окно влезет полная энтузиазма морда.       К тому же, Максим великодушно простил Антону несколько дней полного игнорирования их переписки — точнее, когда Шаст в понедельник все ж таки написал, студент просто сделал вид, что ничего не было: отмахнулся от извинений одной строчкой и как ни в чем ни бывало предложил встретиться в университете на днях. И хоть та часть Шастуна, что исполняла обязанности мозга, понимала, что это, вообще-то, повод списать сразу десяток очков потенциальному объекту романтического партнерства — душа Антона, ненавидящая всю эту мороку выяснения отношений, закрыла глаза и с размаху въебала по кнопке «Плюс десять!»       «Это все равно несерьезно», — бросила она тогда в свое оправдание, пожав плечами.       Антон был с ней согласен — почему-то подкатывания Макса он не мог воспринимать всерьез, как ни старался. Может, дело было в том, что сам Максим котировался в голове Шаста как одна большая несерьезность — с его ветреностью, гиперактивностью, постоянно бегающей по губам ухмылкой… Так или иначе, все влюбленные взгляды на Антона ощущались им как часть игры, не больше. Собственно, поэтому они за неделю виделись целых три раза — и поэтому же Максим сейчас стоял на пороге Шастовой квартиры, играя в гляделки со встретившей их Мышью.       Антон же, вешая пальто и копаясь в шкафу с тапками, боковым зрением наблюдал за настороженными движениями кошки — и пытался заткнуть внезапно проснувшееся желание резко передумать и выгнать гостя из своего логова, оправдавшись… ну, непредвиденной мигренью, например.       Не то чтобы Шастун настолько окунулся в шизофрению, чтобы повиноваться фырканью котенка, но… Даже если отбросить подозрения Антона о том, что Мышь — древний мудрец в кошачьем теле, он успел заметить одну закономерность: отношение кошки к гостям всегда чем-то похоже на его собственное. С Димой она вела тихие переговоры и успокаивающе лезла под руку, когда тот начинал психовать из-за запаздывающих результатов; с Сережей — в основном лениво валялась под боком, при этом соглашаясь на любые игры с ним; к Оксане Мышка ластилась при каждом удобном случае; а на Арсения при прощании смотрела так, будто решила тоже называть его исключительно по имени-отчеству и веселиться от этого.       «И зачем ты это притащил?» — вопрошающе-скептичный взгляд кошки, закончившей осмотр Макса, отозвался в Антоне предательски согласным хмыканьем внутреннего голоса.       «Мы же ненадолго посидеть», — оправдался он перед кем-то из этих двоих. Но, к сожалению, мозг Антона умел считать — и знал, во сколько закрывается метро. Приглашение в гости после двенадцати ночи явно не предполагало «недолгих посиделок», если у вас в кармане не завалялся телепорт. Ну, или хотя бы деньги на такси.       «Относительно ненадолго», — отмахнулся Шаст, включая свет на кухне и кивая приятелю на стул. Одна шутка — и внутренний скептик, фыркнув, уступил место вернувшемуся игривому настроению, а Мышь, изящно подняв хвост, удалилась куда-то в сторону комнат.       Антон вообще не удивился, когда Макс, не просидев смирно и двух минут, вдруг оказался у столешницы, чтобы посуетиться рядом: оперативно вытер просыпавшийся мимо кастрюли кофе (Антон никогда не жаловался на руки из нужного места), нашел в шкафу чашки, со второй попытки обнаружив нужный ящик. Шастун же, выглядывая из-за дверцы холодильника с молоком в руках, неуловимо поморщился — вид Максима у его плиты поцарапался внутри тем самым чувством, из-за которого Антон предпочитает сидеть за партой один: беспардонного посягательства на личное пространство застенчивой души.       Шаст, правда, не знал, в каком месте можно назвать застенчивой ту шутку про чрезмерную дерганность, которую он сам же промурчал в ухо Максу, приложив холодную бутылку с молоком к оголенному участку поясницы под футболкой парня. Еще и стоя прямо за его спиной на том расстоянии, на котором слово «застенчивость» превращалось скорее в «Засте…гни-ка ширинку».       — Блять! — блондин, явно не ожидавший такой подставы, резко прогнулся, уходя от ледяного прикосновения.       — Не блядь, а свободных нравственных взглядов, — Антон легко провел пальцем по прогибу худой спины и хихикнул, довольный своей мелкой пакостью. А потом, обойдя Макса сбоку, невинным тоном поинтересовался: — Тебе с молоком?       — Нет, спасибо, — отмахнулся Макс, украдкой потирая поясницу, — но с сахаром.       — Эм… его нет, — пожал плечами Шаст. Не отличаясь любовью к сладкому, он держал дома сахар только в пакетиках, утащенных из кофеен, — персонально для Позова и Окс, которые недавно прикончили последние запасы.       — И меда тоже? — без особой надежды уточнил блондин. Получив в ответ еще одно пожатие плечами, он вдруг приобнял Антона за бок и слегка его сжал: — Следишь за формой?       С одной стороны, такой жест входил в категорию допустимых шуток для их с Максом общения. Поэтому в ответ Антон игриво повел бедрами и ненавязчиво столкнул руку, изображая саму непорочность. Но где-то в глубине его души (застенчивой, как все помнят) блеснула на секунду другая сторона медали — шутку не заценившая и рыкнувшая с долей отвращения; ее Антон быстро списал на свое скептическое отношение к теме форм и фигур, но все же отодвинулся от блондина чуть дальше, чем мог бы.       — Тебе же… семнадцать вроде? — с растерянным прищуром уставился Макс на ополовиненную бутылку, которую Антон вытащил из недр нижних шкафчиков.       — Один раз убеди продавщиц, что тебе двадцать — и молись, чтобы они не уволились, — назидательно поделился Шастун заповедью всей их компании. Впрочем, Серегу недавно пришлось исключить из их монастыря несовершеннолетних алкоголиков — возрастная дисквалификация — и теперь вся прелесть незаконных закупок в магазине у дома была подпорчена гордо демонстрируемым паспортом Матвиенко. Но конкретно эту бутылку джина, которую Антон любовно называл своей валерьянкой, он все-таки купил сам — и лакал время от времени, добавляя пару капель в вечерний кофе. — Не сахар, конечно, но тоже отменная вещь, — хмыкнул Шастун, плеская в обе чашки… чуть больше, чем пару капель. Лично ему есть, что отметить, а Макс — студент, и этим все сказано.       — Не поспо-оришь, — ну вот, Антон же говорил: уголки губ Максима мгновенно вскочили по стойке «Пить» в типичнейше-студенческой манере.       — За хороший день? — предложил Шаст, когда парни уселись на диван в гостиной.       — И хороший вечер, — с оттенком ухмылки отсалютовал белобрысый, звонко цокая своей чашкой о Шастову.       Обстановка гостиной, на самом-то деле, мало располагала к ощущению уютных посиделок. Кроме дивана, вечно разложенного в углу, и старого раскладного стола, который Шаст использовал как многопрофильный склад, здесь не было почти ничего. Когда-то, сразу после переезда, он удосужился перекрасить стены из отвратительного зеленого в бежевый, но на этом одомашнивание комнаты закончилось — Антону с головой хватало своей норы; недавно стараниями Окс на стенах гостиной появились две мишуры, несколько новогодних шариков и исписанные синей ручкой снежинки — только все это напоминало скорее следы тухлого корпоратива в детском лагере, где оставшиеся на зиму охранники попытались создать чувство праздника, но бросили эту затею на второй мишуре и с грустным вздохом ушли выпивать.       Но Антона это, во-первых, не смущало — он никогда не отличался прихотливостью; а во-вторых, когда Шаст вырулил из кухни с чашкой в руках и различил на фоне своего окна маленький кошачий силуэт, так безмятежно наблюдающий за снежинками, у него ноги не повернулись ворваться в ее уголок с человеком, который явно животное напрягал.       «Ну она же там чувствует себя в безопасности», — проворковал он в оправдание, заныривая в гостиную.       «И речь, конечно же, исключительно о кошке», — насмешливо протянул внутренний голос, пародируя гусеницу из Страны Чудес.       «Не только», — даже не возражал Антон. Он давно смирился, что его напрягает абсолютное большинство людей, когда речь идет о личном пространстве. Но, к счастью, ощущение того, что он в этой квартире хозяин, позволяло без зазрений совести поить гостей кофе хоть на коврике у двери, а если не захочется — то и не поить.       А к счастью еще большему, в присутствии Максима Антон мог даже озвучить мысль про коврик — перефразировав в шутку с флером БДСМ и приправив бесстыдностью интонации. Да уж, а это он еще даже не успел понюхать свой стакан.       Спустя полтора часа болтовни (читать: словоблудия в самом буквальном смысле) Шаст притащил из комнаты ноутбук и включил на нем случайную серию Шерлока, которого оба знали наизусть. От тройной порции джина (последние две шли без кофе в комплекте) его разморило легкой сонливостью, лениво-развязной, растянутой в полуухмылку.       — Шаст? — голос Макса тоже звучал нетрезво, чуть заторможено.       — М?       — Давно хотел спросить, — рука Максима медленно скользнула вдоль Антонова предплечья, — ты помнишь тот выезд в конце лета?       «Э-э… А?»       Вкрадчивый, низкий голос, которым блондин начал задавать вопрос, ну никак не обещал такой сложной интеллектуальной задачи. Мозг Антона, лениво приоткрыв один глаз, протянул за него:       — Смутно. А ты там тоже был?       — М-м… да, — чужие пальцы заскользили выше по плечу, а лицо Максима придвинулось ближе. Антон, ведомый распоясавшимся чувством неприличного азарта, повернулся к нему и игриво усмехнулся. Кажется, он начинал смутно догадываться, к чему ведет блондин.       Шаст не помнил три часа из той ночи, но знал, что вместе с джином в него иногда вселялся бесстыдный инкуб — честно говоря, Антон был почти уверен, что поцелуй с Выграновским, замеченный Соней (и отлично отражающий степень беспринципности пьяного Шастуна), был далеко не единственным за вечер. Возможно, не единственным с парнем. Правда, в вырисовывающейся теории Антона было одно но: Эд был открытым бисексуалом, которого знала вся тусовка универа, и перецелуй он хоть всех парней с вечеринки, это будут проблемы тех, кто не успел убежать. А вот Максим, кажется, свою ориентацию скрывал — даже Антону по сути прямо не говорил — но при этом тоже был знаком со всеми; по закону ушастых стен, сплетня о поцелуях белобрысого с парнями точно долетела бы и до Сони, и до самого Шаста. Может, он Антона просто там увидел и еще тогда захотел познакомиться? Впрочем, рассуждать об этом, высчитывая эффективность сорочьего радио, было лень. Вместо этого Шастун подался чуть ближе и картинно захлопал глазками, глядя в слабо подсвеченное экраном ухмыляющееся лицо:       — И я вел себя неприлично? Мне сказали, что я хулиганил и воровал недожаренный шашлык…       — Как возмутительно, — подыграл Макс. — А еще танцевал на столе, представляешь? Но знаешь, ты мне тогда еще понравился. И я весь вечер хотел к тебе подойти познакомиться.       «Какой же я Шерлок», — самодовольно проурчал про себя парень.       — И что бы ты сделал? — игнорируя поднятую мозгом бровь, Антон придвинулся еще ближе.       — Могу показать, — прошептал Максим уже в губы Шаста, обдав их манящим теплом.       — Попробуй, — шепотом согласился тот, растягивая по лицу ухмылку.       Не успел Антон договорить, как в нее мягко впечатались чужие губы — тонкие, сухие и горячие.       «Мы вот точно этого не планировали», — напомнила Антону его трезвая часть, пока он оттягивал нижнюю губу Макса своими.       «Ну замолчи-и», — протянул он, когда чужие зубы аккуратно прикусили кончик языка.       Тихие, вязкие причмокивания заглушили фон голосов из ноутбука — а у Антона в голове осталась только бездумная ухмылка и пьяное чувство безнаказанности: он без зазрений совести нарушал сейчас правила игры, которые сам же установил в общении с Максом, и это одурманивало какой-то свободой.       Уверенным движением он притянул послушный торс ближе; легко надавил на поясницу, заставляя прогнуться. Сдавленный выдох, вырвавшийся ему в губы, вызвал внутри довольное рычание, и ватное от алкоголя тело вдруг стало ощущаться, как один сильный и гибкий кошачий хвост — соблазняющий, играющий, заставляющий терять голову. Одной рукой сжимая худой бок, второй Антон невесомо проскользнул вдоль ложбинки чужого позвоночника, наслаждаясь тем, как вздрогнули под пальцами напряженные мышцы. Движения Антона были мягкими, нарочито-аккуратными — он уверенно вел в движении двух тел, но держал градус на том уровне, который, несмотря на откровенность движений, не пах вульгарностью или похотливостью: только изящной игрой. Оглаживал большим пальцем чужую шею, с нажимом проходился языком по шершавому небу, с томной оттяжкой кусал припухшую нижнюю губу Максима — и урчал от того, как шумно тот втягивал воздух от его манипуляций. Да, у инкуба Антона был один недостаток — он не просто наслаждался ощущением пошлой влажности на языке. Он тихо и бесстыдно упивался чувством собственной власти в этой игре.       — Антон… — едва слышно простонал Макс в поцелуй, когда Шаст обеими руками сжал его талию и проскользил наверх, к ребрам.       — М-м? — неуловимо лизнув чужие губы по контуру, Антон с урчащей улыбкой отстранился.       «И что ты натворил?» — мозг Антона двумя руками показал на часто дышащего Макса — с растрепанной светлой челкой и блестящими в свете экрана припухшими губами.       «Это он меня поцеловал», — отмахнулся Шаст, нехотя начиная отходить от недолгого наваждения.       — Ты охуенно целуешься, — хрипло протянул блондин, снова приближаясь к его лицу.       И Антон, забывшись в пьяной улыбке, уже собрался было нырнуть в новый раунд дурмана — но тут вдруг на внутреннюю часть его бедра резко опустилась чужая ладонь, с силой его сжимая. Шаст мгновенно поморщился — во-первых, чужие пальцы надавили на не до конца зажившие порезы. А во-вторых… Это было отвратительно.       Максим нарушил главное правило игры с Шастовым инкубом: перешел через грань. Даже не так: блондин не перешел, а напролом перелез — как пьяный баран через забор; и дело было не столько в самом движении, сколько в том, как Макс трогал — дергано, пошло и неуклюже в каком-то грязном смысле этого слова. Похабно.       Тело Шаста среагировало мгновенно — в солнечном сплетении сжалась пружина, сводя бедра и напрягая мышцы, а рука грубо перехватила чужое запястье.       — Ты чего? — Максим, кажется, искренне растерялся от резкого движения.       — А ты чего? — предупреждающе ровно ответил Антон вопросом на вопрос. Его пальцы все еще крепко держали чужое запястье, тонко намекая, что вопрос не риторический.       — Я... слишком быстро? — голос Максима нарочито-уверенно вернулся к игривому тону, а вторая рука мягко опустилась на Шастово предплечье.       — Ты серьезно? — Антон буквально чувствовал, как стремительно трезвеет.       Глядя на приподнятую бровь напротив, он вдруг понял, что Макс не шутит: парень на полном серьезе собирался продолжить. Смотрел хоть и растерянными, но блестящими от возбуждения глазами — и этот взгляд сальными лапами пробрался Антону куда-то под футболку, пролез под самые ребра; Шаст не шелохнулся и не поморщился, но почти услышал, как внутри с механическим лязгом что-то заперлось.       Грубо перехватив и вторую руку блондина, Антон оттолкнул от себя обе и отодвинулся на полметра.       — Это поцелуй по пьяни, Макс. Заигравшаяся шутка. Какого хуя ты творишь?       — Шутка, блять? — неожиданно резко взвился Максим, выпрямившись. — Ты отвечаешь на флирт два месяца, зовешь в гости на ночь, вытрахиваешь языком — а теперь «Ой, это же шутка, ты чиво?»       Последнюю фразу блондин карикатурно пропищал, издеваясь над словами Антона. Но та агрессивная язвительность, с которой возмущался студент, вдруг царапнула где-то в глубине сознания смутным ощущением: что-то здесь не так.       Шаст, ловко ухватив это осознание за хвост, прищурился; его взгляд, как будто отстранившись на несколько метров, проскользнул по парню напротив внимательным сканером, бегло отмечая прижатые к телу локти, поднятые плечи, выставленный вперед подбородок и быстрое дерганье ноги — настолько явную агрессивно-защитную позу, что Антон даже при большой фантазии не смог бы списать ее на возбуждение.       Топорщащуюся ширинку, которую Макс показательно не прикрывал, Шаст тоже заметил — как и то, что прикрыть парню все же хотелось.       Не то чтобы он умел считывать язык тела и распознавать ложь по движению ноздрей, как это делают в кино, но когда-то, только начав увлекаться психологией, Антон довольно много внимания уделял тому, чтобы разобраться с телом собственным: во-первых, его забавляло изучать теорию на практике, подмечая на себе, как все-таки примитивно устроены инстинкты; а во-вторых, после занятий с психотерапевтом он начал чувствовать себя чуть ли не голым от того, как много, оказывается, может распиздеть о нем непослушный мешок с костями — и долго, методично отслеживал каждый взбрык плечами и каждое желание скрестить руки, чтобы воспитать способность изображать расслабленность в любой ситуации.       Получилось, честно говоря, не очень — в какой-то момент Антон просто забил на эту борьбу с природой, смирившись с тем, что люди бренны и до смешного примитивны, а он сам — такое же животное, как и восемь миллиардов «высших разумов» планеты. Но спустя время Шаст вернулся к этому осознанию еще раз — и понял, что плюсов в нем больше, чем минусов: мозг, приученный обращать внимание на движения, невольно стал подмечал их и у других представителей высокомерного вида — и изредка позволял этим воспользоваться не только в качестве развлечения в метро.       Как, например, сейчас: к тому моменту, как глаза Шаста вернулись к лицу Максима, где-то внутри успел переключиться тумблер, отвечающий за желание вступать в перепалку.       — Для меня это был флирт в шутку и такой же поцелуй. — бесстрастно обозначил Антон, — Я не ищу ни отношений, ни секса. Прости, стоило обговорить это раньше.       — Ты тупо трусишь! — на режущих ухо высоких нотах вскинулся Максим после секундного молчания.       «Примитивненько», — хмыкнул Антон на эту детскую манипуляцию, хоть в животе от этих слов что-то неуловимо сжалось.       Но в голове у Шаста было холодно и спокойно, поэтому в резком обвинении он сумел услышать кое-что, внезапно объяснившее всю истерику Максима.       За секунду молчания Антон взвесил за и против: на одну часть весов он уложил желание поскорее закончить разбирательства и проводить Макса из квартиры, а с другой — в этот момент совесть улетела примерно в космос, возмущенно размахивая этическим кодексом психолога. Да уж, бедняжке следовало учесть, что этот аргумент еще лет пять будет работать очень опционально.       Пообещав оправдаться как-нибудь потом, Антон нарочито-небрежно забросил колено на диван, повернулся корпусом к Максу и флегматично пожал плечами:       — Знаешь... Из нас двоих полный девственник здесь не я.       Кажется, разбираться с совестью Шасту придется долго: то, как от этих слов уязвленно дернулся Макс, вызвало внутри только спокойный хмык — «Значит, я прав».       В другой ситуации, не в пять утра и не после попыток его облапать и наорать следом, Антон бы посочувствовал — тот, судя по всему, был большим ходячим комплексом по поводу своей ориентации — и неопытности заодно. Это, в целом, объясняло и склонность к пошлым шуткам, и фривольность в общении, и, может, много чего еще — но Шаст не собирался вникать: ему своих тараканов хватало для копаний.       Из всех хитросплетений мыслей Максима его сейчас интересовала только то, что заставило блондина взбеситься, выплюнуть в сторону Антона град ядовитых ругательств и — какая досада — с самым злобным видом развернуться в сторону двери.       Но как только Антон убедился, что «план» сработал, а Максим сейчас уйдет, режим «ЧС» внутри резко выключился — и одновременно с рваным выдохом облегчения в животе мерзко заскреблась вернувшаяся из полета совесть. Шастун, наблюдая из коридора, как студент нервно пытается попасть ногой в ботинок, с силой сжал пальцами предплечья, чтобы засунуть подальше рвущуюся изо рта, но никому не нужную жалость, которую стал вызывать сгорбленный и уязвленный вид Макса.       «Какая же ты мразь, — прикусил губу Антон. — Весело было?»       «Блять, я не же думал, что он настолько серьезно!» — искренне воскликнул в ответ Шаст.       «Да? А может, не хотел думать?»       На этом вопросе дискуссия закончилась. И до того момента, как ручка двери нервно дернулась, у Антона внутри стояла тяжелая тишина.        — Прости, — вырвалось у Шастуна, когда он подошел помочь с иногда заедающим замком. — Я не…       — Иди нахуй.       Оставшись в тишине опустевшей квартиры, Антон закрыл двери за вылетевшим из них Максом и устало прислонился головой к прохладному металлу створки. Медленно выдохнул. Щелкнул выключателем. Стало не только тихо, но и темно.       Шаст закрыл глаза; в темноте захотелось раствориться. Только не потому, что ему было стыдно за содеянное, — а как раз потому, что не было. Лоб холодило гладкое железо, и тишина в голове ощущалась также — мрачно-удовлетворенной и стылой.       «Только что ты вбил еще один гвоздь в травмы подростка. Молодец. Прикинь, каково ему было сперва волноваться перед первым, сука, опытом, а потом сидеть со стояком и понимать, что ты с ним просто игрался?»       Слова Антона ударились о безмолвный лед в мыслях — и не нашли никакого ответа. Потому что Шастун, неподвижно восседающий на одном из ледников, был абсолютно уверен, что поступил правильно: его службе безопасности в случае необходимости разрешалось действовать любыми средствами.       — Какой необходимости, блять… — сдавленно простонал Шаст полушепотом.       Где-то в груди, под слоями замерзших эмоций, вздыбилась волна обжигающего протеста, мгновенно реагируя на это слово. Антон, сильнее вжавшись головой в дверь и невольно зажмурившись, тут же попытался запихнуть ее обратно — вот только это не помогло заткнуть сучий внутренний голос, которому даже не нужно было говорить вслух, чтобы заполонить все вокруг отвратительным пониманием: все эти ледяные пещеры появились внутри только потому, что служба безопасности действует в случае необходимости. Опасности. Испуга. Слабости.       «Я устал от Макса, я не люблю гостей, я… — бегущая строка оправданий в голове пыталась перепищать жужжащий из всех углов голос. — Я просто не хотел с ним ничего, при чем тут это ебаное…»       «Испугался».       Язвительный вердикт еще не успел дозвучать, как раскалившаяся внутри волна мощным толчком ударила из-под толщи промерзшей земли, с громким треском обрушивая все вокруг и пытаясь заткнуть все голоса разом. Она слепо бесновалась из стороны в сторону, гонясь за противными шепотками из углов, вторящими друг другу в бесконечном «Испугался-испугался-испугался…».       Антон же, содрогнувшись, резко оттолкнулся от двери, сжал пальцы, начавшие дрожать, и почти бегом метнулся в сторону ванной. С силой врезав по выключателю, он непослушными руками зарылся в шкаф над раковиной, выдрал из пакета коробку лезвий и, выудив одно, отбросил ее куда-то к стакану с зубной щеткой.       Зажав пластинку между пальцами одной руки, другой он неуклюже расстегнул джинсы и рваными движениями попытался стянуть их вниз, психуя только больше.       — Тихо, блять! — рыкнул Антон, когда пошатнулся и чуть не упал от своих резких манипуляций. Даже в состоянии истерики Шастун был способен понять, что нервное мельтешение с лезвием в руках — плохая идея. Замерев на два сдержанных выдоха, он отложил острие на край раковины и заставил себя сосредоточиться хотя бы на пять секунд: быстрыми, но четкими движениями выпутался из штанин и аккуратно опустился на неприятно-холодный бортик ванной.       «Спокойнее, Шаст, спокойнее».       Но когда Антон прижал металлический край к коже, кисть задрожала только сильнее, — угрожая воткнуть чертово лезвие по самую середину. Но Шаст и не помнил такого сеанса экзекуции, который довелось бы проводить спокойными и послушными пальцами. Порезы ведь были его валерьянкой, принимаемой строго по назначению; а вы хоть раз видели, чтобы этот пузырек ровно висел над стаканом, не норовя выплеснуть все содержимое разом? И тем не менее те, кто близко знаком с валерьянкой, как-то умудряются филигранно отсчитать ровно нужное количество капель. Так же, как и Шастун, упершись в бедро двумя пальцами, смог отточенным движением провести почти идеально ровную линию.       Острая боль, оставляя за собой тонкую алую полоску, электричеством метнулась из бедра сразу в голову, коротко затрещала и точным ударом вывела из строя все генераторы. Шум, тепло, холод, свет — все, что было внутри, вмиг отключилось.       Секунду назад истерика казалась безумством неконтролируемой стихии — а когда экран резко потух, Антон остался сидеть в темноте и чувствовать, будто все это было лишь фильмом со спецэффектами: ненастоящим и резко потерявшим смысл.       Шасту, медленно опускающему руку с лезвием, стало искренне все равно, испугался он или нет.       Может быть, Выграновский был прав, когда сказал, что он до сих пор боится, как там было… сексуального удовольствия? Почему бы и нет, если он человек и имеет на то причины.       Может, Эд был не прав — но и для того, чтобы испытывать просто отвращение к похотливым взглядам, у Антона были причины. Хотя сейчас ему было бы все равно и без всяких причин — и Шаст был готов застонать вслух от этого восхитительного ощущения безразличия.       — Мряв.       Антону не нужно было отрывать взгляда от стекающей по ноге капли крови, чтобы распознать в хриплом звуке явное «И нахуя?»       — Ты зачем пришла?       Шаст повернул голову в сторону сидящей на пороге Мыши и вздохнул. Что-то говорить не было смысла — да и не хотелось. Шизофрения Антона, которая вполне могла бы начать оправдываться перед котом, к счастью, тоже питалась от общего генератора, и поэтому молчала. И кошка молчала, смотря на Шаста с чем-то средним между пониманием и осуждением. Антон же, безэмоционально глядя в ответ, просто с ней согласился — да, он тоже осуждал свои методы успокоения, и иногда — все чаще в последнее время — задумывался о том, что пора эту «привычку» как-то бросать.       Но рассуждать об этом, вытирая свежую кровь, было бы довольно глупо — и Шаст, методично обводя бинт вокруг бедра, не чувствовал ни стыда, ни неловкости. Под молчаливым наблюдением Мыши он смыл со стенок раковины красные разводы, закрыл шкаф с аккуратно уложенными на место лезвиями и аптечкой, бегло осмотрел в зеркале свое уставшее лицо и подхватил с пола смятые джинсы.       — Тебя тоже? — не успел Антон выпрямиться, как кошка оказалась под ногами и намекающе царапнула по лодыжке. — Вот же ж чудище.       Вот так из ванной вышел уже не Антон Шастун, а личный ходульный экипаж дымчатого животного — с джинсами на одном плече и довольной кошкой на другом. Не глядя, он потушил свет в ванной и двинулся в сторону мелькающих из комнаты огоньков гирлянды; ее неяркое мерцание будто оживляло темноту всей квартиры, уже вторую неделю превращая каждую обычную ночь в какую-то сказочную. Антон, тихо шлепая тапками по полу и поддерживая рукой теплое тельце, особенно остро ощутил себя дома — и риторически задумался, зачем вообще позвал к себе Макса.       Забравшись с ногами на рабочий стул, Антон уставился в окно и усадил на колени мурчащую кошку. Завтра, скорее всего, в нем снова проснется лежащая в нокауте совесть — и нотации почитает, и припомнит этот вечер еще не раз. Но сейчас Антон мог с чистой душой признаться, что для него не имеет значения, вызвал ли Максим такси или ждет открытия метро — Шастун был просто рад его отсутствию в квартире.       Почесывая густую шерсть, он лениво выбирал, чем бы заняться до будильника, — в желтом свете гирлянд хотелось чего-то неспешного, не слишком интеллектуального и пахнущего новым годом; но комната была уже украшена, а другого занятия, подходящего под такой запрос души, Антон придумать не смог. Поэтому весь оставшийся час он просто зависал на просторах соцсетей и пытался не уснуть под тихое сопение Мыши.       Не уснуть — и даже прийти вовремя на урок — получилось. Но пару часов спустя, глядя на расплывающиеся цифры в тетрадке и ловя то и дело норовящую упасть голову, Антон сквозь полудрему подумал, что он либо стареет, либо вчера простыл — вялость после бессонной ночи, конечно, не должна была удивлять, но такого сильного желания отрубиться на втором же уроке Шаст обычно не испытывал. Да и вообще, обычно он на правах молодого организма мог прекрасно себя чувствовать и на вторые сутки без сна…       — Караул! Пожарная тревога-а! — Антон, резко дернувшись, пару секунд пытался приземлиться из космоса куда-то в реальность. Обнаружив себя лежащим на парте, он поморщился, повернул голову — и поморщился еще раз, уткнувшись взглядом в жутко довольное лицо Павла Алексеевича.       — Я уснул, — констатировал Шастун, пытаясь то ли извиниться, то ли очнуться.       — Тю, а я-то думал, что ты задумался о метафизике, — насмешливо протянул математик, глядя, как Шаст пытается одновременно зевнуть и незаметно потянуться. — С добрым утром, солнце, урок закончился.       — Да?..       Растерянно оглядев наполовину опустевший класс, Антон заподозрил, что учитель не врет. Медленно осознавая, что тот снисходительно не трогал его весь урок, Шаст попытался выразить преисполнившую его благодарность, но вышло только булькающее мычание, мало напоминающее хоть какой-нибудь язык.       — Считай это акцией блажи для победителей. Одноразовой, — нарочито-строго погрозил пальцем Воля, правильно расшифровав словесные потуги Шаста. А потом, глядя на тупо смотрящего в одну точку подростка, опустил руки ему на плечи и начал активно трясти их туда-сюда, успевая при этом с нажимом разминать. — Давай, просыпаемся, шевелим ушами, валим из моего кабинета и идем дрыхнуть на… что там у вас?       — История.       — Биология, — хором раздались два голоса. Антон, брякнувший наугад, застонал, а Дима, откровенно веселящийся где-то за спиной, фыркнул.       — Ты такой стендап проспал, — сообщил не менее веселящийся Матвиенко уже в коридоре. — Он собрался вас поздравить с местами, а потом обнаружил, что ты дрыхнешь. И минут десять потом сочинял целую одиссею про утомившихся от подвигов героев, — не успел Антон застонать от этой картины в голове, как Серый решил добить: — Без единого слова. Мы там чуть не сдохли, честное слово.       Шасту не пришлось воображать карикатурную пантомиму Павла Алексеевича, потому что его друзья, остановившись на повороте, начали в красках разыгрывать целый театр пародии: с трескающимися от смеха лицами они изображали что-то среднее между боем гладиаторов и молчаливой дискуссией философов, впервые увидевших камасутру. Антон, глядя, как Сережа картинно падает с беззвучным «Ах, сердце», хватаясь при этом почему-то за пятую точку, не выдержал и заржал. Сюжет пьесы он понял слабо, но игра Матвиенко определенно переплюнула всех Павлов Алексеевичей — если бы тот изображал хотя бы примерно похоже, от смеха класса проснулся бы даже мертвый, а не только Антон.       — Зачем тебе этот менеджмент, Сереж? — утирал выступившие слезы Шастун. — Ты ж заработаешь миллионы в драмтеатре.       — Чтобы эти миллионы считать, — хмыкнул друг, явно польщенный. — Дене-ежки мои-и…       Виртуозно спародировав голос Скруджа из «Утиных историй», Матвиенко заставил обоих парней согнуться пополам в новом приступе хохота.       — Серый, ты… пиздец, — икнул Дима, утыкаясь лбом в плечо Антону. А тот просто икнул в ответ, не сумев подобрать формулировки точнее.       Магия Матвиенко, приправленная часом сна, оказалась эффективнее, чем цистерна кофе: шел второй час дополнительных по биологии, а Шастун по-прежнему чувствовал себя заводной мартышкой, полной жизни и желания ее жить. Ну, и еще слегка дурной, потому что соображалось все же с трудом: последние минут пять Антон просто смотрел в текст задания и пытался вспомнить, куда ведет третий круг кровообращения у человека.       «В конец туннеля, — обреченно вздохнул он про себя, когда наконец сообразил. — И вот стоили этого ночные шатания?»       Тупо глядя на явно знакомый рисунок к следующему заданию и в душе не понимая, что там намалевано, Шаст пришел к выводу, что не стоили. К тому же к концу уроков он уже убедился, что на самом деле простыл — в горле противно царапало, а хриплый голос в сочетании с заторможенностью звучал так, будто вчерашний джин решил в его крови поселиться.       — Какая ж морока эту хрень пачками нарешивать, — ворчал Антон, пока они с Позовым спускались к выходу из школы.       — Мне сейчас репетитор всучит еще столько же, — уныло протянул Дима. — Думаю, может, ну его?       — Если я сейчас скажу, чтобы ты забил и пошел отдыхать, то забьешь ты меня. Ногами.       — Блядские экзамены, — тонко согласился Позов, на что Антон только вздохнул. В солидарно усталом молчании дошли до площадки, где и попрощались: один развернулся в сторону метро, а другой остался блюсти традицию и отогревать одинокие качели.       Не успел Антон выкурить и половины сигареты, как понял, что снова начинает засыпать. Слабое покачивание убаюкивало, людей вокруг почти не было, а сумерки на грани ночи растворяли последние остатки бодрости. Бездумно глядя перед собой, Шаст даже не заметил, как сбоку к нему кто-то подошел, и очнулся только от негромкого:       — Привет.       Подняв голову, Антон невольно улыбнулся.       — Добрый вечер.       Рядом с качелями, засунув руки в карманы расстегнутого пуховика, стоял их классный руководитель — судя по голосу, тоже уставший. За сегодняшний день они с Арсением пересеклись только раз, и то мельком — Шаст возвращался из туалета в кабинет, а Попов летел по коридору навстречу, явно куда-то опаздывая. Антон тогда успел только скомкано ответить на приветствие мимолетным касанием руки, как химик уже убежал под какие-то извинения.       — Опять медитируешь?       — Есть такое, — Шаст, подвинувшись к краю качелей, безмолвно предложил присесть. Но Арсений Сергеевич, сделав полшага вперед, неуловимо нахмурился и замялся.       — Да я… на минуту подошел. Хотел поздравить с победой, а то не успел сегодня.       — Спасибо, — Шаст мягко улыбнулся, кивая, хоть внутри что-то расстроенно булькнуло от слов Арсения; пустая половина качели внезапно стала больше и еще пустее. И все же, не снимая улыбки, он с сочувствием поинтересовался: — Снова куда-то надо бежать?       — М-м… можно и так сказать.       Только вот Арсений не выглядел как человек, который куда-то опаздывал. Его легкие покачивания и сведенные брови выглядели скорее… растерянно; отчасти даже будто загнанно. И, может, это в Антоне заговорили собственные желания, но в уклончивом тоне он уловил и какое-то тоскливое сомнение — будто Арс сам хотел бы постоять здесь подольше, но… Что «но», Шаст не разобрался. И решился осторожно спросить:       — У тебя что-то случилось? — и, посчитав нужным объясниться, добавил: — Выглядишь довольно… удрученным.       — Ну у тебя и определения, — Попов дернул уголком губы и ненадолго замолчал, отведя взгляд слегка в сторону. — Я… да, наверное, это подходящее слово, — тихо выдохнул он после паузы. На что Антон, подумав, так же тихо предложил:       — Не хочешь пройтись?       Не нужно было быть гением, чтобы понять: Арсений не искал разговоров; он выглядел сомневающимся, задумчивым и погруженным куда-то в себя. Но Шаст мог — и хотел — поддержать его хотя бы так: просто молчаливой прогулкой.       — Был бы не против, — после долгой заминки согласился Арс.       А потом вздохнул так глубоко, будто это решение было целой горой, сейчас упавшей с плеч, причем в буквальном смысле: с выдохом плечи Арсения заметно опустились и расслабленно так растеклись в стороны.       Антон, наблюдая за этим, на миг почувствовал укол легкой вины: за то, что, кажется, к чему-то сподвиг Попова, не имея при этом понятия, на что именно. Но, с другой стороны, это же решение самого Арса, верно?       От этой мысли неловкое ощущение быстро сменилось тихой, тянущей в верху живота эгоистичной радостью от того, что Попов предпочел компанию Антона. К тому же Арсений, хоть и остался задумчивым, явно стал спокойнее — и это тоже не могло не вызывать внутри улыбку.       Антон, неуловимо подняв уголки губ, встал с качелей, — на автомате приняв протянутую для помощи руку, — и мотнул головой куда-то в сторону тихих дворов. Попов, попросив секунду подождать, что-то быстро напечатал в телефоне; выключил экран с неуловимым вздохом, махнул рукой, и парни двинулись вперед.       Шли в тишине — немного сонной, неосязаемой, спокойной. Шаст по привычке отстал на полшага, чтобы не мельтешить перед глазами, и поймал неспешный ритм ходьбы Арсения; первые пару кварталов он просто скользил глазами по прохожим и тротуарам, то и дело возвращаясь к силуэту мужчины рядом, а потом, будто проникшись задумчивостью того, сам не заметил, как тоже улетел в дебри мыслей.       Они проходили мимо похожих друг на друга детских площадок, унылых скверов, где из серого снега торчали голые деревья, одинаковых подъездов — невзрачных, но светящихся теплом, когда кто-то проскальзывал через тяжелые двери. О каком-то маршруте никто не договаривался, и даже на поворотах обходились без слов или переглядок — и поэтому Антон только спустя минут двадцать молчаливой прогулки понял, что они, сделав крюк, подошли к началу парка — того же, где Шаст бродил вчера, и, в целом, единственного в пешей доступности.       — Ты не торопишься домой? — нарушил тишину Арсений, когда парни остановились на светофоре напротив темнеющего ряда деревьев.       — Нет, я бы сказал, — спокойно отозвался Шаст.       Попов в ответ мягко улыбнулся одними глазами и ими же вопросительно показал в сторону парка.       — Редко здесь бываю. Кажется, зря, — выдохнул мужчина вместе с табачным дымом, облокотившись на перила деревянного мостика.       — Аналогично, — Антон, стоящий рядом, тоже выпустил белое облако.       Они с Арсением успели обойти по кругу сложную сеть заводей, где Шаст и Максим вчера дважды умудрились заблудиться, взять кофе в миниатюрном ларьке и выбросить уже опустевшие стаканчики неподалеку от моста, на котором остановились.       С того момента, как они оказались в парке, мысли Антона медленно, но уверенно свернули на вчерашний вечер: он брел мимо лавочек и фонарей, а в голове бессвязно ворочались то обрывки разговоров с блондином, то тихие ворчания совести, то разные формы одного и того же вопроса: нужно ли с Максом поговорить? И все же мысли эти звучали приглушенно, будто издалека, и словно не желая нарушать то умиротворение, которое висело в воздухе вокруг шагающих парней. А может, дело было в том, что рядом с Арсом почему-то вся вчерашняя история казалась далекой и незначительной.       Кстати, об Арсении: время от времени скользя боковым зрением по острым чертам лица мужчины, Антон замечал, что те за время прогулки разгладились, а туманная хмурость во взгляде сменилась все еще задумчивым, но спокойствием. Поэтому, помолчав еще две затяжки, Антон все-таки спросил:       — Расскажешь, что случилось?       Его тон не настаивал, даже не любопытствовал — просто предлагал. Арсений, уклончиво поморщившись, протянул:       — Да… не то чтобы случилось, — а потом, шумно выпустив воздух, поделился: — Поссорился с близким человеком. И не очень как-то получается помириться.       «Серьезно?»       И пока Антон пытался отделаться от навязчивого ощущения, что слишком много ссор произошло на одни квадратные сутки, Арсений приглушенно продолжил:       — Точнее, даже не поссорились… пока что. А… скажем, медленно и очень основательно подвели все к тому, чтобы поругаться в пух и прах. Еще точнее — я же, получается, и подвел. А теперь не знаю, что с этим делать.       «С кем?»       Не то чтобы специально, но вместо поиска слов поддержки в голове Антона как-то сам собой начался перебор возможных «кандидатур». Для речи о родителях в тоне Арса было слишком много какой-то пренебрежительной усталости — Попов, несмотря на все разногласия, всегда говорил о них с уважением в глазах; для ссоры с кем-то из упомянутых в разговорах друзей не подходило определение «близкий человек»: Арс такими не разбрасывался, а близким другом при Антоне называл только Волю — но его можно было исключить сразу, ведь только в субботу эти двое ржали в лаборантской так, что из коридора было слышно. Но тут внезапно проснувшийся мозг — надо же, с добрым утром — вдруг выплюнул очевидное, но заставившее приоткрыть рот понимание: Шастун забыл учесть кое-что, что в первую очередь должно приходить на ум от слова «близкие» — когда человеку за двадцать, перед «родители» и «друзья» обычно стоят простые человеческие «отношения».       Сомкнув обратно губы, Шаст слегка отвернул лицо от мужчины, чтобы спрятать свое застывшее в шоке лицо.       Он таращился на темную воду речки под мостом и чувствовал себя изобретателем колеса в двадцать первом веке: облапошенным и беспросветно тупым. Нет, серьезно, за четыре месяца их с Арсением знакомства Шасту ни разу не пришла в голову мысль, что тот может с кем-то встречаться, — и вовсе не потому, что Попов как-то не подходил для отношений: Антон просто ни разу не задумывался о жизни Арса в этой плоскости, как будто ее априори не существовало. Впрочем, в голове Антона ее и правда не было — отношения его никогда не интересовали ни сами по себе, ни как часть жизни других людей. Как верно сказал классик, когда человеком владеет мысль, он видит ее во всем; но когда мысли нет, он ее ни в чем и не заметит: мало того что Шаст виртуозно умудрялся пропускать мимо ушей все университетские сплетни о парочках — хотя таких было большинство — он когда-то добрых полгода не знал, что у Сони был парень, хоть та точно о нем говорила, — а выяснил только когда эти двое уже месяц как расстались. Да что уж там, до Антона очевидный флирт Максима дошел позже, чем до ни разу не видевшей студента Оксаны — это, надо сказать, показатель.       Но самым забавным было то, что в теоретическом аспекте всей этой романтики Антон разбирался чуть ли не на профессиональном уровне: читая художественные романы, чьи-то биографии или просто смотря сериал, он почти на автомате начинал разбирать по косточкам все отношения героев — и мог с научным трактатом в руках объяснить, почему одни сошлись, другие разошлись, третьи написаны нереалистично, а четвертые закончат разводом и изменами. О, у него даже была когда-то мысль стать семейным психологом — а сейчас он стоял и с трудом сдерживал желание приложиться головой о перила.       «Восхитительный идиот».       Все еще глядя в реку, — благо, настроение их прогулки позволяло подолгу задумчиво молчать, — Антон вдруг понял, что давно не чувствовал такого… разочарования. У него внутри будто скукожились все органы, стянутые желанием чуть ли не завыть. И Шастун скривил бы душой, если бы сказал, что разочаровали его только собственные интеллектуальные способности; чем больше приходило удивление от «открытия», тем сильнее под ребрами начинало печь само понимание: у Арса есть девушка. Близкий человек. Все это время была.       Где-то в мыслях Антон плюхнулся на стул, обессиленный и будто протрезвевший. Часть его разочарованно осознала, что Арсений ни разу не счел нужным рассказать о своей половинке — да, они и не касались этой темы особо, и да, «счастье любит тишину», но… Антон считал их отношения достаточно тесными для того, чтобы хотя бы упомянуть. А теперь чувствовал себя наивным дитем, которое слишком много возомнило о своей значимости.       «Ты ведь и не спрашивал», — возразил он неуверенно самому себе. И это было правдой — слегка заглушающей нарастающий ком непонятных чувств. Антон напомнил себе, что они с Арсом только недавно обсуждали манеру додумывать вместо вопросов, — и именно потому, что ни к чему хорошему она не привела; вот кто сказал, что, если бы Шастун поинтересовался, Арс бы уклонился от ответа? Ворчливо пытаясь стереть из головы картинки, где Арсений уже успел нарисоваться чуть ли не главным злостным обманщиком, Шаст напомнил себе и о другой вещи — Попов как минимум сейчас поделился с ним проблемой, о которой всем попало не рассказывают; а до этого, на секундочку — и своей историей, и детством, и многими сокровенными вещами.       «Вот и помолчи», — шикнул он на малолетнего автора стертых художеств.       Однако, даже когда тот развернулся и исчез, легче Антону не стало. Потому что гораздо глубже и сильнее тянуло внутри вовсе не от этой мелочи: где-то там, в тщательно запрятанном среди темных коридоров отдела эгоизма, приглушенно выло простое человеческое «А как же я?».       «Я же...» — только и успел в сердцах шепнуть внутренний голос прежде, чем Шаст закрыл ему рот.       «Не многого ли ты хочешь, а?» — запихивал Антон подальше блядскую недоговоренную мысль, за которую было стыдно, — ему человек о проблеме рассказывает, а он тут, значит, погружается в пучины разочарования, что не самый важный пуп земли.       «С тобой мы потом поговорим», — погрозил Шаст пальцем в замолчавшую темноту. А после этого, бесшумно выдохнув, собрался с мыслями и медленно повернулся обратно к Арсу.       — Арс, ты сам-то… хочешь помириться?       Просто за ту недолгую паузу, что Антон утихомиривал внутреннее безобразие, он успел еще и задней мыслью понять, что его смутило в словах Попова: та самая «пренебрежительная усталость», из-за которой Шаст отмел версию ссоры с родителями. Если вдуматься, весь Арсений сейчас выглядел так, будто не столько выбирал слова извинений, сколько пытался уговорить себя, что они вообще нужны — сразу Антон не сообразил, но сейчас очень ясно увидел в заломе бровей Арсения вчерашнего себя в зеркале: жалеющего Максима и чувствующего вину.       А задав вслух вопрос, неожиданно нашел в повисшей тишине и свой ответ: лично он — не хотел. Сколько бы совесть ни шебуршала внутри со своими причитаниями, на самом деле Антону к чертям не сдался ни Максим, ни извинения перед ним.       — Да, — наконец ответил и Арсений. После долгой паузы и тем вымученным тоном, в котором и глухой услышал бы кричащее «Нет, но надо ведь».       «Кому надо?» — скептично пробурчал про себя Антон, на слух не жаловавшийся. Но сказать это у него не повернулся язык — во-первых, Арсений, несмотря ни на что, ответил «Да» и наверняка имел на это основания; а во-вторых, Антон не хотел, чтобы тот расслышал в его тоне все еще не замолчавшую безосновательную обиду пополам с чем-то, подозрительно похожим на ревность.       — Знаешь… — осторожно начал Шастун вслух, не глядя на Арса. — Если не знаешь, что сказать… Думай о смысле, а слова придут сами.       — Начинай с начала и продолжай, пока не дойдешь до конца? — с неуловимой улыбкой в голосе продолжил цитату Арсений, тоже смотря куда-то вслед убегающей речки.       — Да, Арс. И я не шучу, — спокойно проигнорировал его веселость Антон. — Это правда самая мудрая вещь из тех, что я когда-либо слышал.       — Думай о смысле, а слова сами придут… — медленно повторил Арсений, будто пробуя слова на вкус.       В воду медленно оседали снежинки. Свет фонарей, расставленных вдоль дорожек парка, слабо добивал до середины моста, где снова молчали двое. Одетые в почти одинаковые черные пальто, задумчиво согнувшиеся над перилами, говорящие каждый со своей тишиной.       Антон думал о том, что ему хорошо. Несмотря на звенящее эхо досады, он смотрел на усиливающийся снегопад, чувствовал через слои одежды прикосновение к локтю Арсения, иногда морщился от попадающих на лицо снежинок и хотел просто постоять вот так подольше — в тишине, спокойствии и какой-то самобытной сказочности этого места.       — Да блять, — резко выдохнул вдруг Арсений, выдергивая Антона из умиротворенной почти что идиллии. Скосив глаза на Попова, он увидел, как тот активно трет лицо руками, — кого я обманываю?.. Ты прав, я тупо не хочу. Вообще и совсем.       Шастун не нашелся с ответом на это внезапное признание, поэтому молча наблюдал за тем, как Арс рыскает по карманам в поисках сигарет и зубами достает одну из пачки. Шумный выдох, с которым в воздух улетело большое облако дыма, звучал раздраженно, но в нем ощущались и решительность, и облегчение.       — Спасибо, — коротко добавил Арсений, глядя куда-то вверх.       Ему не нужно было добавлять, за что — Шаст и так понял, что это теплая благодарность была в общем и целом за это невысказываемое и размытое «Что ты рядом». Но на языке заскреблось неловкое «Не за что», потому что, вместо радости за облегчение Арса, Антон чувствовал противное такое удовлетворение — от того, что Попов, судя по всему, собрался со своей девушкой расстаться.       — Мг-м, — неоднозначно промычал он в ответ, тоже выуживая из кармана сигареты.       — Может, тебе сегодня хватит? — скосился на пачку Арс. — Ты звучишь простывшим. Замерз?       — Вчера, — отмахнулся Антон, все же поджигая кончик. — Здесь же, собственно.       — А говорил, что редко тут бываешь.       — Вот и исправляю, — хмыкнул Шаст. — Тут так красиво все сделали, оказывается. И весьма хитровыебанно. Мы часов пять шатались, и из них два — просто не могли найти нужный выход из этих чертовых мостиков.       — Вы решили перейти на зож и отпраздновать победу простудой? — фыркнул Арсений, уложив подбородок на руку и повернувшись к Антону. — Квартет болельщиков-синхронистов решил воплотить оправдания в жизнь.       — А? — сперва не очень понял он. — А-а. Вы иногда как завернете, Арсень Сергеич... Но нет, во-первых, джин никто не отменял, а во-вторых — за ребят не переживайте, мы не с ними гуляли. Так… скажем, это было не самое удачное свидание, — уклончиво хмыкнул он и махнул рукой, вдруг понимая, что действительно чувствует по поводу вчерашнего не больше, чем легкую досаду от «неудачного свидания».       — Ну, зато парк изучили, — в качестве поддержки Попов легко тронул тыльной стороной кисти Шастов локоть, — пять часов такой романтики.       — Ага, к концу один очень романтично шморгал носом, а другой прыгал, как замерший пингвин, — Антон закатил глаза с легкой улыбкой, вспоминая, как нелепо пританцовывал по дороге подвижный Макс.       — Другой? — как-то неуверенно переспросил вдруг Арс.       «Нет, этот, — на автомате выдал мозг Антона, не особо понимая, к чему вопрос. — А, вы про?..»       Внимательный, но совершенно спокойный взгляд Попова навел на догадку. И в этот момент Шастун окончательно вычеркнул из головы претензию к тому, что Арсений не рассказывал о своих отношениях — ибо понял, что тоже ни разу не упомянул об одной значимой "детали", хоть и не скрывал своей ориентации от слова совсем. Просто и речь как-то не заходила, и сам он ее особо значительной не считал. Хотя сейчас почему-то под ребрами защекотало волнение.       — Другой, — ровно и отчетливо повторил Шаст. — Осуждаете?       Вот поэтому и защекотало. Мнение Арсения было исключением из «Похуй, что вы там считаете по этому поводу» — большим таким и жирным исключением.       — Как тебе сказать, — Арсений, странно усмехнувшись, отвел взгляд к воде, — я только что собрался расстаться с парнем.       «И чт… Что?»       Вперившись глазами в профиль Попова так, будто с самого начала их знакомства не замечал какой-то опознавательной надписи прямо на щетинистой щеке, Шастун слегка потряс головой — убеждаясь, что уши на месте и действительно слышали то, что слышали. Не то чтобы Антона удивляло существование геев... Но Арсений Попов, который все это время встречался с парнем!       — Не ожидал, — Антон тоже перевел глаза на реку, чувствуя, как у него теплеют щеки. И не от облегчения, что Арс не осуждает — в высшей возможной степени, кажется, — а потому, что ситуация ощущалась как-то… смущающе. Антон невольно вспомнил сотни их шуток с гейскими веяниями, которые вдруг заиграли неловкими красками, — и забрызгали ими же все долгие переглядки, прикосновения, объятия и даже душевные разговоры. Вроде бы ничего не поменялось, а Шастун почему-то задышал чуть чаще, пряча в воротнике и смущение, и лезущую на лицо улыбку; внутри у него что-то запищало на высокой ноте от этой волнующей смеси, а мозг, опешив от собственной реакции, даже не попытался это безобразие прекратить.       — Я тоже, — выдал Арсений, как будто тоже смущенный. По крайней мере, голос его звучал выше, чем обычно, и казался уж слишком ровным.       — Не очень понимаю, что говорить, — честно выдохнул Антон, поворачивая к нему голову. — Как-то даже неловко.       — Можно я просто два раза кивну?       — Можно, — фыркнул Антон, но получилось как-то неестественно. А Арсений, бегло пожевав губу, поднял на него глаза и медленно спросил:       — Это же ничего не меняет, верно? — «Между нами» — договорил за него взгляд.       — Нет, — просто пожал плечами Антон, недолго думая. Если откинуть нагревшую воздух неловкость и ворох разноперых эмоций, то эта информация объективно ничего не меняла — разве что степень беспорядка в голове. — Думаю, поменяется только количество гейских шуток.       — А в какую сторону? — слегка неловко улыбнулся Арсений. Но смешинка в его глазах резко снизила градус общего напряжения.       — Пропорционально отсутствию совести, — ухватился за шутливый тон Шаст.       — То есть в большую с твоей стороны.       — Мне напомнить, кто там шутил про фантазии с кладовкой?       — Паша, — невозмутимо выдал Арс.       И от этой легкости жгучее ощущение со щек Шаста медленно схлынуло, а узкое пространство между парнями, только что казавшееся наэлектризованным от своей мизерности, разрядилось.       — А он об этом знает?       — Я обязательно расскажу, он оценит, — Попов пообещал это с такой серьезной миной, что Антон, рассмеявшись в голос, уткнулся ему в плечо. Вместе со смехом из него выходило все недавнее напряжение, и остановиться было сложно — Шаст шумно втягивал воздух и хихикал снова и снова, упираясь лбом в чужой пуховик.       — Ты чего? — с умиленной почти улыбкой спросил Арсений, запуская руку Антону под капюшон и то ли поглаживая, то ли взлохмачивая его волосы.       — Это смешно, — хрипло булькнул Шаст, медленно успокаиваясь от мягких прикосновений.       — И все-таки ты простыл.       — Зато парк изучил, — спародировал он Арсовы же слова, выбираясь из-под его руки. — Второй год тут живу, а только вчера узнал, какой он огромный, оказывается.       — Это да... Погоди, — на секунду завис Попов с лицом поломанного калькулятора, — ты же говорил, что вы с пятого класса в Москве живете.       — Москва, знаете ли, большая, — широко развел руками Антон. — В этот район я только после девятого свал... — отчетливо запнулся Шаст. Испуганно дернув себя за язык, он сразу же невнятно исправился: — Переехал, — и, изобразив самое невозмутимое лицо, торопливо продолжил. — А кататься отдельно ради парка — нет уж, увольте, мы и своими не брезговали.       Бровь Арсения неуловимо приподнялась, а Антон мысленно выматерился. Первое правило оговорок — никогда их не исправляй; падай на сцене и продолжай валяться до последнего, делая вид, что так и было и задумано. Ну «свалил» — и ладно, не так уж и отличается оно по семантике; может, в прошлой квартире просто тараканы водились. Но вот хромой комок букв, вывалившийся изо рта Антона, очень явно подчеркнул, что все-таки отличается — и что для его личных тараканов эта разница имеет значение. Для большего эффекта оставалось только сейчас захлопать глазами и выдать «Ли. Переехали, да. С мамой. Вдвоем. Я и она».       Пока в его голове бегущей строкой перечислялись все формы названия гениталий на трех языках — и ни одного подходящего для оправдания слова — пауза затягивалась, делая надпись «Это не случайность» на лбу Антона все жирнее.       — Были там у нас… семейные обстоятельства, — выдал он, решив воспользоваться правилом «Хочешь убедительно соврать — скажи правду». Подходящую. И ненавязчиво подсунь то объяснение оговорки, которое тебя устроит. Для пущей убедительности Антон пробормотал это будто нехотя, отведя взгляд и неуловимо поджимая губы. Добавив в тон небрежности, чтобы «обстоятельства» не получились слишком значительными, он мысленно скрестил пальцы даже на ногах.       — Мне стоит спрашивать? — бровь Арса опустилась чуть ниже, и мысленные пальцы ног Антон облегченно расслабил; но на руках крестики сжались только больше: не нравился Шасту тот сложный тон, которым Попов это спросил; ой как не нравился.       — Да там, — дернул он уголком губы, — небольшой скандал масштабов «мирно разошлись, хлопнув дверью». Хотя было неприятно.       «В целом, ничего смертельного», — добавил он про себя — и с трудом удержался от истеричного смешка.       Арсений, помолчав, пожал плечами с миролюбивым «Ладно». Но Антон смотрел в слабо подсвеченные фонарями глаза, неотрывно глядевшие в ответ, и в голове у него так и орало понимание: «Ни хрена не ладно». Тем не менее, Арс решил не спрашивать: даже в его пронзительных глазах не читалось вопроса — только подчеркнутое «Я тебя услышал»; и Антон, постаравшись сделать судорожный вдох как можно тише, решил не думать, что из этого хуже.       — Спасибо, — с легкой улыбкой выдохнул он, малодушно выбрав опцию «Продолжаем делать вид, что никто ничего не заметил».       Возможно, это была не лучшая стратегия, но прыгать в омут, не будучи точно уверенным, что Арсений о чем-то догадался, Антон не собирался — по крайней мере пока. К тому же Попову сегодня и своих забот хватало: Шаст всучил этот аргумент прямо в лицо совести, и та, перебежав пару раз оценивающим взглядом с бумажки на Антона и обратно, снисходительно хмыкнула — и удалилась.       — Спасибо в рот не положишь, — неожиданно усмехнулся Арс. — В смысле, может потопали уже по домам и ужинать?       Антон, устав поражаться логике этого человека, просто вздохнул. А потом, глядя на довольную усмешку, не удержался:       — Вот это, — он легко указал пальцем на изгиб чужих губ, — выглядит так, будто вы просите положить совсем другое «спасибо».       — Когда ты называешь меня на вы в таких шутках, я все больше начинаю думать, что фантазии с учителем в кладовке тебе понравились, — повел ехидным уголком Арс, превращая плутовскую ухмылку в откровенно неприличную.       — Ты невыносим, — закатил глаза Шаст, сдерживая улыбку. Только Арсений мог завернуть просьбу называть на «ты» в извращенную шутку — и подать с таким до безобразия невозмутимым видом.       — Не такой уж я и тяжелый, вполне можно вынести, — с невинным видом добил его Попов. Он, похоже, решил, что выпендрился недостаточно и что самое время внезапно вернуть насмешливые слова, брошенные Антоном еще летом.       — Главное, чтоб не ногами вперед, — Шаст притворно заворчал, скептично поджимая губы и разворачиваясь к выходу с мостика. — Идешь? — обернулся он на Арсения, тихо смеющегося на месте.       — Бу-бу-бу, — содержательно спародировал он Антона, продолжая хихикать, и двинулся за ним. — Очаровательно.       Антон на это ответил еще более недовольным ворчанием, и на дорожку парни вышли под откровенный смех Арса. Шастун же, старательно закатывая глаза и морщась от тут же попавшего в них снега, все равно улыбался до самых ушей, которые от баритонового смеха Арсения начинали, кажется, едва слышно урчать. Он был красивым. Негромким, переливчатым, расслабленным и с мелкой хрипотцой — и таким же спокойным, как падающий с темного неба снег. Украдкой скосив глаза на Попова, Шаст невольно засмотрелся на мелкие снежинки, зацепившиеся за черную челку, — чуть поблескивающие от ходьбы и какие-то до трогательности милые, — и на прищуренные от улыбки глаза. Те, будто почувствовав взгляд, блеснули в ответ теплой смешинкой, но Антон, вдруг смутившись своих подглядываний, тут же отвел глаза.       Пока Шаст с невозмутимым видом и порозовевшими — от холода, само собой — щеками разглядывал лавочку на обочине, тыльной стороны его руки невесомо коснулась чужая — такая же холодная, но заставляющая улыбнуться еще шире, хоть губы уже начинали болеть и грозили потрескаться.       Но трещинки он чем-нибудь помажет и переживет, а не улыбаться, не спеша чапая по свежему снегу, тихо о чем-то переговариваясь и иногда невзначай задевая друг друга руками, Шаст не смог бы.       Похуй на этих ваших Максимов. Зимний парк для него останется очень хорошим воспоминанием.