А какого, собственно?

      — Боже, какого члена тут все так по-китайски?       Паша, склонившись над ноутбуком, скорчил настолько дедовское выражение лица, что Арсений не выдержал и заржал.       — Паш, я понимаю, что ты математик, но это русский, — хихикал он, перегибаясь через спинку дивана и заглядывая в экран.       — Тогда найди, где тут цены, умник, — не унимался Алексеевич, рыщущий по сайту базы отдыха, — сотому за сегодня, кажется.       Двое учителей, чьи многочисленные чашки уже успели оккупировать весь стол в гостиной Попова, сейчас являли собой живое воплощение постулата «инициатива наказуема»: время перевалило за полночь, а они продолжали куковать на диване, обложившись ноутбуками, телефонами и разномастными бумажками. Тот факт, что Арсений в ответ на ворчание друга даже не стал отшучиваться, а молча тыкнул пальцем в нужную часть меню, давал понять, что к этому времени оба уже преодолели все стадии принятия того, что выспаться им сегодня не грозит.       Дело было в том, что на последнем школьном совещании директор подняла вопрос о ежегодном обычае заведения, — организации для учеников неформальной поездки на несколько дней незадолго до зимних каникул. Арсений узнал о ней еще в начале года и преисполнился тогда гордости за свое место работы, потому что от бывших одногруппников уже успел наслушаться про добровольно-обязательные пародии на детский утренник, которые устраивали в других школах и гордо величали «дискотэками». Но выслушивая те варианты поездок, которые с важным видом предлагала классным руководителям завуч, не удержался от беззвучного стона: серьезно, шестиклассники будут с удовольствием изучать историю мужского монастыря в Костроме?       «Эта женщина точно двадцать лет работает в школе?» — Арсению было страшно представить, куда она предложит отправить одиннадцатые классы. Созерцать бренность бытия на окраинах Саратова?       И в этот момент, обреченно переглянувшись с Пашей, он совершил главную ошибку наивных молодых преподавателей: загорелся энтузиазмом. Если конкретнее, то поднял руку и спросил, может ли классный руководитель сам выбрать, куда поедет его класс, и сам же организовать мероприятие. Надо было видеть сочувствующие лица коллег в тот момент.       Но Арсений, как и тут же подключившийся к вопросу Павел Алексеевич, — не видел: в словах хмыкнувшего завуча — «Можно, но в таком случае администрация снимает с себя всю ответственность» — оба товарища услышали только первое слово; переглянулись снова — и улыбнулись так довольно, что кто-то в кабинете даже фыркнул.       И только два часа спустя, сидя перед директором и выслушивая списки требований к организации мероприятий для школьников, они заподозрили, что, возможно, поторопились с радостью. В тот же вечер было принято единогласное решение соединить поездку их классов в одну — потому что балаган из разновозрастной компании детей резко стал меньшей из зол по сравнению с той морокой, что пришлось бы взять на себя каждому по отдельности.       Теперь же, спустя неделю возни с бумажками, переговоров с гостиницами и споров друг с другом, парни сошлись во мнении, что костромской монастырь был не таким уж и грустным вариантом. Но про себя Попов был чертовски доволен их затеей — несмотря на бюрократию и ответственность, поездка обещала быть увлекательной не только для школьников, но и для двоих великовозрастных детей, ржущих над смешными названиями речек на карте.       — Арсень Сергеич, тебе не кажется, что мы уже ничего лучше той базы не найдем? — подал голос Паша, откидываясь на спинку дивана и разминая рукой шею.       — Так это ж ты ворчал, мол, «давай еще посмотрим», — развел руками тот. — Меня она сразу устроила.       — Ну надо ж было сравнить! — Паша хмыкнул, не отрицая. — Предлагаю ставки, сколько человек поедет.       Воля, отложив с колен ноутбук, с блаженным кряхтением поднялся на ноги и потянулся. Негласно объявляя работу на сегодня законченной, он начал махать руками на манер школьной зарядки — под негромкую музыку из колонки и хруст собственных суставов.       — Дедуль, тебе уже вредно ставки делать, — не удержался Попов, прислонившийся бедрами к спинке дивана и наблюдающий за этим с улыбкой. — Азарт — это нервы, все такое.       — От деда слышу, — Воля показательно согнулся носом к коленям, а Арс закатил глаза. — А серьезно, тебе не кажется, что объявлять за неделю до выезда — поздновато?       — Паш, за две с небольшим, вообще-то. Смотрю, у тебя уже и деменция на горизонте, — фыркнул Попов, — и вообще, меньше народу — меньше платить за ущерб гостинице.       — О, сколько позитива.       — Твои бешеные, им же по двенадцать, — невозмутимо рассудил Попов. — А мои напьются и будут не лучше.       — Хреновый ты какой-то педагог, — фыркнул Воля без капли осуждения.       — Я посмотрю на тебя через пару лет.       На этом их разговор перетек в малосодержательный обмен подколами, плавно ушедший в сплетни об учителях. Как двое уважающих себя взрослых мужчин, они валялись на диване, уже вдвоем закинув ноги на стол, и спорили, к кому неровно дышит историчка — к учителю физики или Арсению.       Сам же Попов, периодически закатывая глаза, фальшиво подпевал играющей песне и откровенно веселился от того, как яро Паша пытается доказать, что двойка по истории, поставленная Смирновой, — это способ привлечь его внимание.       — Вот че ты ржешь, Казанова хренов, — заворчал Воля, когда Попов откровенно фыркнул в ответ на очередной аргумент. — Мог бы хоть из вежливости отшить мадам по-людски. Она же надеется на что-то, вздыхает. А он ржет. Как Саша только тебя терпит?       — О, он был избавлен от этой ноши, не переживай, — скептично протянул в ответ Попов.       — В каком смысле? — Паша забавно нахмурился, невольно дергая острым носом. — Вы что, расстались? — и, получив от Арсения неуловимый кивок, в сердцах возмутился: — И ты мне ничего не рассказал?! Давно? Почему?       Арс вздохнул. Отвел взгляд к кухне. Вздохнул еще раз.       — Вчера, Паш, не успел еще. Вот, рассказываю, — и надолго замолчал, собираясь с мыслями.       Разглядывая свисающие над барной стойкой лампы, он невольно вспомнил первый раз, когда здесь оказался Саша: они тогда оба были одеты во что-то выхолощенное, прилизанное до уровня «добавь одну запонку — и стошнит», и болтали на такие же прилизанные темы, продолжая одно из немногочисленных на тот момент свиданий.       В тот вечер Арсению казалось, что он нашел свои первые «нормальные» отношения: взрослые и «настоящие». Все это — свидания с цветами, ужины в ресторанах, хрестоматийный порядок неловких шагов навстречу, начиная от «случайного» прикосновения и заканчивая первым поцелуем на рассветной крыше ощущалось правильным и надежным в своей степенности.       А теперь Арсений рассматривал призрачное воспоминание со стороны — и хотел поморщиться от того, насколько слащавыми, до безобразия скучными были те разговоры за бокалом вина; да и он сам, сидящий у себя же на кухне в «парадной» черной рубашке, выглядел скорее как вылизанный пудель на выставке. Попов, конечно, любил блеснуть и внешностью, и умом, но тогдашние три часа обсуждения то художников Ренессанса, то картин Тарковского блестели скорее стразиками со сцены театра абсурда. И, если быть совсем честным, когда они с Сашей встречали рассвет на одной из крыш Петербурга, глядя друг другу в глаза в лучших канонах романтического жанра, Арсений стоял и изо всех сил пытался заставить себя проникнуться моментом — почувствовать полет души, бабочек там — хотя бы одну, полудохлую и в аппендиксе, — но у него так и не вышло.       Потому что даже засмотренный до дыр сериал несет больше интриги, чем было в том поцелуе. Когда два парня, уже прошедшие стадию «браться за руки в кино», решили поехать на несколько дней в Петербург, — оба понимали, что вернутся уже парой; когда один повел другого на ночное свидание, а перед рассветом уточнил, не боится ли тот высоты, при этом доставая из кармана ментоловую жвачку, — внутренний Шерлок второго обреченно закатил глаза и свалил в свою лабораторию: утешаться, препарируя последних зародышей бабочек.       Не сказать, что Арсений любил загадки или считал интригу главной составляющей романтики, — по крайней мере, полную предсказуемость их с Сашей отношений он мог почти искренне счесть за плюс, окрестив солидным «стабильность». Скорее Арс был обычным прагматиком: все эти символические атрибуты вроде рассвета, крыши и бокалов вина казались ему лишь картонными декорациями к сути, — а муторного вырезания картонных снежинок, которые потом должны каким-то образом создать «атмосферу праздника», Арс не понимал еще в детстве. И эти же снежинки — и метафорические, и не очень — будто делали происходящее таким же картонным.       И все же Саша Попову искренне нравился. Да, ему было наплевать на романтичность момента, но, сцеловывая улыбку блондина, мягко льнущего в ответ, Арсений был счастлив.       Как это часто бывает, сейчас Попов не смог бы вспомнить «момента, когда что-то пошло не так». Наверное, потому, что такого и не было: в отношениях всегда есть вещи, которые утомляют, — и есть те, что делают счастливым; вопрос лишь в том, какая чаша весов окажется тяжелее в тот момент, когда приходит время что-то решать, будь то выбор между свиданием и спортзалом или между Днем учителя и годовщиной отношений; а любой сделанный выбор накинет еще несколько грузиков на какую-то из чаш. Арс не помнил, в какой момент впервые соврал о самочувствии, чтобы «откосить» от встречи, — но если и выбирать какой-то «контрольный маркер», то это был бы он.       А потом… Потом были и свидания, отмененные за полчаса до начала; и прогулки, во время которых оба молча зависали в телефонах; и ссора из-за годовщины, после которой они неделю почти не общались.       — Арсе-ений, ты тут вообще?       Голос Паши, настолько же шутливый, насколько и обеспокоенный, вырвал Попова из молчаливых философствований. Не сказать, что он тут же вернулся в реальность, но, задумчиво пожевав губу, перевел взгляд на свои же ноги и неуверенно начал:       — Помнишь, я недавно на больничном валялся?..       Конечно, Воля помнил — он ведь лично таскал Арсению таблетки, упаковки готовой еды и тетрадки с контрольными учеников, когда Попову стало легче. Но тогда Арс от вопроса «А че Сашу не попросишь?» уклончивым «Он сам еще не выздоровел». А теперь с тихим вздохом признался, что правдой это было процентов на… десять.       — И вы обещали взять больничный.       — И я обещал взять больничный.       Арсений, стоя месяц назад под козырьком своего подъезда, чувствовал, что держится на ногах с трудом. После эмоционального взрыва у него начинала все громче гудеть голова, а за то время, что они с Антоном сидели в кофейне, в мышцах начало ломить от снова поднимающейся температуры. Но рядом с парнем Арсу было спокойно — они вроде бы шли в полуметре друг от друга, а ощущалось это так, будто все это время он бессильным желе прислонялся к уверенному плечу Шастуна. А теперь, когда тот серьезно и заботливо напомнил про больничный и притянул в объятия, Арсений вовсе растекся в какую-то жидкую вату: уложил подбородок на чужое плечо и на несколько секунд позволил себе полностью расслабиться в крепких руках.       Но сколько бы он ни старался эти секунды растянуть, объятие все-таки пришлось разорвать, и после краткого прощания Попов остался один в затхлом полумраке подъезда. Силы резко закончились совсем — настолько, что пол лифта всю поездку казался до манящего мягким и удобным спальным местом. Особенно если учесть, что где-то на пятом этаже Арсений вспомнил, что дома его ждет не блаженная тишина и забвение под одеялом, а наверняка недовольный Саша, — в голове сам собой зазвучал капризный, режущий уши тон блондина, от которого Арс поморщился.       С той самой ссоры в начале октября их отношения все больше напоминали Попову какое-то странное перетягивание одеяла — где одеялом был он сам; а если точнее, то его время и внимание: Саша, всерьез обидевшийся из-за дурацкой годовщины, все настойчивее тянул край на себя, на любую попытку Арсения «отвоевать границы» реагируя чуть ли не на грани истерики.       Арсений же чувствовал, что трещит по швам. Ведь каждый раз ему приходилось разрываться между порывом грубо послать и малодушным желанием решить вопрос без выматывающих разборок. Даже не «сделать партнеру приятно», нет; последнее время это был просто выбор той из зол, что меньше вытреплет нервов.       Честно говоря, Саша болел дома у Попова только потому, что тот не нашел сил настаивать на обратном.       Сейчас же, долго ковыряясь ключом в замке, Арсений одновременно матерился, что парень не удосужился даже встать открыть дверь, и тихо радовался надежде, что тот спит: можно будет молча рухнуть, наконец, в постель.       — Арс?       Не спал. Пока Попов стягивал пальто, ставшее чертовски тяжелым в ватных руках, в коридоре бесшумно материализовался его парень: взъерошенный и примятый, он прислонялся плечом к косяку спальни и выглядел ни в одном глазу не сонным. И хоть одна часть Попова понимала, что у них отродясь не было традиции «обязательно встречать у двери», другая оскалила зубы с раздраженным ворчанием — что Саша, прекрасно слыша Арсовы потуги над замком, просто не счел нужным помочь.       — Привет, — сдержанно поздоровался Попов, разворачиваясь к кухне.       — Привет. Арс, я… Я хотел извиниться. Что разнылся без повода и мешал тебе работать весь день. Да и вообще… — раздражающий голос проследовал за ним и раздался прямо из-за спины. Надо сказать, голос этот не имел ничего общего с капризным тоном, что воображал в лифте Попов, — напротив, в торопливых извинениях слышалось только искреннее раскаяние. Но в чугунной голове Арсения каждый звук отдавался набатом — очень хотелось заткнуть либо уши, либо Сашу. К тому же Попов до сих пор злился, но сил выдать недовольную тираду просто не было — и это тоже злило: казалось, что блондин специально подсунул извинения в тот момент, когда Арсений только и мог, что прощающе махнуть рукой. Но трезвая часть Попова, понимающая, что Саша к его горячке не имеет отношения, смогла перехватить подступающее к горлу раздражение: к парню Арс развернулся с самым спокойным лицом, на которое был способен.       — Я понял тебя, — блондин замолчал на полуслове. — Давай потом поговорим, я очень херово себя чувствую.       — Опять температура?       «Опять бесполезные вопросы?» — Попов задышал чуть медленнее, чтобы не брякнуть лишнего и не рассориться еще на месяц.       — Да.       — Ты ложись, я сейчас принесу…       — Саш, не надо, — наполовину простонал Попов, которому больше всего хотелось просто упасть лицом в подушку и отключиться. В полной тишине и спокойствии. А заботливый тон Саши, которому, во-первых, было скучно весь день, а во-вторых — хотелось загладить вину, обещал что угодно, кроме покоя. Постоянные «Померь температуру», «Вот чаю еще принес», «Как себя чувствуешь?», через которые Попов уже как-то проходил в начале их отношений, вызывали внутри не прилив благодарности, а праведный ужас — в прошлый раз Арсений был готов задушить себя одеялом уже ко второму часу пребывания заботливой «сиделки» в квартире.       — Арс, нужно хотя бы таблетки…       — Саша, — выдохнул Попов, обессиленно опираясь на барную стойку, — ты сам еще на вылечился толком, у тебя иммунитет слабый. Мне кажется, тебе лучше со мной не контактировать какое-то время, чтобы снова не слечь.       — Ты… сейчас аккуратно так меня выгоняешь?       Да уж, получилось не так тонко, как Арсений рассчитывал. Но Сашина догадливость вызвала только прилив облегчения.       — Нет, солнце, — булькнул Попов с тенью той вежливой улыбки, которая ясно давала понять, что «Да», — просто беспокоюсь за твое здоровье.       — …Ладно.       Блондин поджал губы и замолчал. Когда Арсений, не удосужившись сказать что-то еще, кивнул и развернулся в сторону спальни, Саша только проводил его сложным взглядом и прошелестел едва слышное «Спокойной ночи». Арс сделал вид, что не услышал; в три широких шага добрался до кровати, бессильно рухнул прямо поверх двух одеял и мгновенно уснул.       Проснувшись наутро, Арсений обнаружил три вещи: себя — под одеялом, таблетки и чай — на тумбочке перед носом, а остывшую кастрюлю каши — на плите. Даже с температурой за тридцать восемь было несложно догадаться, какой заботливый эльф постарался; самого же «эльфа» в квартире обнаружено не было.       Сербая чаем, подогретым в микроволновке, Попов все же преисполнился благодарности к блондину — и за заботу, и за то, что тот услышал просьбу его не трогать. Но одновременно с этим Арс подумал, что чувствовать теплую нежность по отношению к парню у него лучше всего получается вот так — на расстоянии; растекаясь по дивану в пустой квартире и точно зная, что в ближайшие несколько дней они с Сашей не увидятся.       Несколько раз тот звонил, интересуясь самочувствием и предлагая приехать, но Арсений каждый раз отмахивался все тем же «Не хочу заразить» — и это работало. Нет, Попов не был настолько наивным, чтобы думать, что парень «купился», — просто его устраивало, что тот не возражает и не настаивает. Даже после того, как Арса во время телефонного разговора окликнул с кухни Добровольский, Саша кашлянул и сделал вид, что это были странные помехи.       С каждым днем отдыха Попову становилось лучше, а с каждым днем отдыха от Саши — спокойнее. Усталое раздражение будто размывалось, и если первый звонок блондина вызывал желание обреченно застонать и сбросить, то последний — прилив тепла внутри; да и промаявшись пару дней в том состоянии, когда лежать уже опостылело, а что-то делать по-прежнему не было энергии, Попов искренне простил Саше все его «капризные» сообщения в четверг — на себе ощутил, как по-детски хочется внимания и заботы, хоть в них и нет объективной необходимости. Позже Арсений никогда в этом не признается, но в один из таких вечеров он искренне обиделся на стену в комнате — за то, что та отказалась с ним разговаривать.       Тогда, лежа к противной стене спиной, Арс подумал, что в чем-то даже завидует Саше, — он сам не смог найти в себе наглость донимать кого-то сообщениями, хотя и хотелось. А может, просто был слишком инфантильным, когда болел: если совсем не кривить душой, то Попову хотелось, чтобы забота пришла сама, чтобы ее не нужно было выпрашивать. И желательно — в этом он даже себе с утра не признается — чтобы у этой заботы были большие уши и серьезные зеленые глаза.       Только вот обладатель оных, что иронично, молчал. К концу недели Попов убедился, что ему не показалось: вежливые сообщения Антона всем своим видом выражали нетерпеливое желание поскорее отвязаться от диалога. Сказать, что от этого становилось тоскливо, — ничего не сказать; Арсений подолгу гипнотизировал взглядом их вялую переписку, жевал губу и снова и снова жалел о том, как сорвался на Шаста: тот, кажется, был задет намного сильнее, чем показывал. Попову хотелось через экран передать… даже не извинения, а что-нибудь, что загладит боль самого Антона; но каждый раз он приходил к выводу, что лучшее, что он может для этого сделать, — это помолчать и не лезть.       Но больничный закончился, Арс явился на работу — и встретил в коридоре Шастуна, который вдруг… почти что отпрянул от его объятий; Арсений шестым чувством тогда понял, что ему стоит убрать руки и позволить отстраниться, — он так и сделал. Инстинктивно желая Шаста успокоить, — хоть и не зная, от чего, — Попов постарался мягко улыбнуться, но внутри в тот момент что-то тоскливо, почти испуганно сжалось от невольной мысли: «А вдруг теперь только так и будет?».       С одной стороны, Арсений не думал, что Шаст правда мог обидеться настолько, чтобы отпрыгивать от него на три метра, — по крайней мере, зная Шастуна, Арсений бы услышал доходчивое «Пошли вы нахуй», если бы тот все же был обижен. Но с другой… что тогда?       Стоя тогда напротив подростка, мужчина невольно заметил, как тот неуловимо дергает пальцами, будто торопясь сбежать, и попросту растерялся. Потому что вот Шастун, стоит в метре — протяни руку, обними, успокой, скажи что-нибудь; но Арс почему-то чувствовал, что не может: между ними почти физически ощущался какой-то невидимый барьер, и мысль о том, чтобы пролезть через него, приравнивалась в уровне непозволительности к чему-то сродни насилию. Поэтому все, что оставалось Попову, — это поджимать губы, глядя вслед удаляющейся спине. А потом — завтра — снова. И снова.       День таких гляделок в спину сменялся новым, а Арсений терялся все больше; головой он понимал, что Шаст имеет право на него обижаться, — и что это самое логичное объяснение его отстраненности, — но внутри почему-то с каждой встречей убеждался, что дело не в этом. А в чем тогда — не мог даже предположить. Хотелось, чтобы кто-то взрослый и умный просто взял и объяснил, что происходит, — только проблема была как раз в том, что «взрослым и умным» неожиданно оказался сам Арсений, который от этого понимания был готов истерично рассмеяться. Стратегия «дать Антону время» все еще казалась правильной, но нервничать меньше это мало помогало.       Поэтому он, ведомый и переживаниями, и растерянностью, и чувством вины перед Сашей, и тем, что банально соскучился, с удвоенным энтузиазмом стал пытаться наладить отношения там, где мог — в завядшей переписке. Арс звал его в гости и на свидания, даже приходил встречать после работы, — но блондин, кажется, решил отыграться по полной за свою понимающую ненавязчивость прошлой недели; ну или Арсений просто разучился понимать людей окончательно.       Во вторник Попов пришел к парню под офис, чтобы сходить вместе поужинать. Он предупредил об этом заранее, получил в ответ согласное «Хорошо», — а потом остался стоять один под дверью, потому что Саша, проскочив мимо, мельком приобнял и бросил что-то вроде «Рад был увидеться, прости, спешу на тренировку».       «Аэ-э… что?» — только и сумел тогда подумать Арс.       Блондин потом извинился парой сообщений, — что, мол, забыл совсем про занятие, вспомнил только когда уже спускался в лифте. Но какое-то отвратительное ощущение, поселившееся в груди Арсения, от этого никуда не делось.       Через пару дней Саша отменил встречу за десять минут до назначенного времени, — а Арсений, уже сидевший к тому моменту в холле кинотеатра, начал догадываться, что блондин делает это намеренно: что он обиделся и вот так нелепо «мстит».       Тогда Арс вздохнул, отдал купленный уже попкорн какой-то женщине в очереди к буфету — это сырно-химозное насилие над кукурузой он не был готов есть по доброй воле — и пошел на фильм один. На самом деле, тот оказался весьма неплохим — Арсений, от души посмеявшись и даже растрогавшись в конце, вышел из кинотеатра довольным и без тени раздражения от поступка Саши. А уже дома решил, что тот, в целом, имеет полное право злиться: Попов в отношениях был далеко не лапочкой; возможно, с чьей-то точки зрения даже мудаком.       Напоминать себе об этом мужчине пришлось еще не раз за следующую неделю, потому что Саша теперь начал отмазываться от почти каждого предложения увидеться — то он занят, то опять занят, то — ой, прости, — снова занят. А из тех немногих раз, когда блондин согласился, половина накрылась медным купоросом: за час — в лучшем случае — до встречи Арсению на телефон прилетала очередная отмазка.       Но сколько бы Арс себя ни успокаивал, а потом — не списывал эту детскую истерию на… Да неважно, на что: она все равно постепенно выводила из себя. Он чувствовал себя одновременно и униженным, потому что соглашался каждый раз, зная, что Саша может легко не явиться; и снова растерянным. Потому что все и сразу как будто пошло наперекосяк, привычное — разъехалось в стороны, как ноги на льду. Уроки идут своим чередом, коллеги как обычно зовут на чай в учительскую, север все еще на севере, а пол — внизу; но, оказывается для того, чтобы личный пол Арса начал пошатываться, достаточно, чтобы его толкнули в разные стороны всего лишь два человека.       Наверное, именно поэтому он не рассказывал Паше ни о ссорах с парнем, ни о непонятной ситуации с Антоном — хотелось, чтобы хотя бы один кусок жизни остался на месте: чтобы в вечер пятницы они сплетничали об учениках, а на обедах просто перебрасывались новостями и шутками, как и всегда. Только этот вечно бодрый столп стабильности, кажется, и помогал Арсу не сорваться на своего парня, который не собирался успокаиваться, — напротив, Саша будто с искренним наслаждением вел себя все более по-сучьи.       Хотя спустя полторы недели поведение блондина уже даже не раздражало, а вызвало желание плюхнуться на стул, все же взять тот сырный попкорн и недоуменно наблюдать за творящимся театром абсурда: то, как показательно Саша игнорировал его все последнее свидание, что-то непрерывно печатая в телефоне, по-другому было не назвать. Ну правда, Арс перестал понимать, в какой момент отношения двух людей за двадцать пять превратились в затянувшуюся игру в детский сад.       — Саш, может, поговорим уже? — Арсений устало откинулся на диван.       Сегодня вечером блондин все-таки соизволил явиться к нему в гости, но, не просидев и часа, заявил, что ему снова надо куда-то бежать. Вопрос Попова застал его на полпути к коридору; затормозив, Саша обернулся через плечо с невинно приподнятой бровью — мол, «Не понимаю, о чем ты».       Это был уже третий раз за последние сорок минут, когда блондин изображал именно такое лицо. Пожимал плечами, игнорировал вопрос и продолжал болтать о чем-то своем, не давая брюнету вставить и слова.       Попов же просто устал. Он был готов дать Саше время — и на то, чтобы простить, и на то, чтобы поиграть в эти странные «догонялки». Если Саше было нужно доказать, что он «тоже не лыком шит» — себе же, не Арсу: тот и без этого партнера уважал — хорошо, он подождет. Но всему же должны быть какие-то рамки, разве нет?       Арсений, второй день безуспешно пытавшийся завести диалог, смотрел на уже набившее оскомину выражение лица блондина и понимал, что его рамки заканчиваются. У него правда не осталось сил; и дело, пожалуй, было не в одном только Саше.       Все это время Арсений в двойной мере выматывался на работе, потому что сезон олимпиад сваливает на преподавателей море дополнительной работы и бонусов в виде переживаний за учеников; часть Попова, не спрашивая разрешения, продолжала тревожиться из-за Антона; а вчера, когда тот пришел на уроки убитым почти в буквальном смысле, Арсений еще и умудрился сам себя вымотать до состояния тех обрывков бумажек, которые уже год валяются на дне его портфеля, — потому что нервничал и весь вечер метался между перепуганным желанием вытрясти из Шастуна хоть что-то, незатыкаемым рвением помочь и здравым пониманием, что Позов знает, о чем говорит, а Антона лучше просто не трогать.       А человеческие «силы» — ресурс конечный; в какой-то момент даже послеобеденные чаи с Пашей перестали спасать от желания повыть вслух.       — Это уже несмешно, правда, — с серьезным и почти умоляющим лицом попытался воззвать к совести блондина Попов. — Мы с тобой встречаемся уже второй год, и я не понимаю, почему мы не можем сесть и просто поговорить. Я правда устал делать вид, что не замечаю твоих попыток… Не знаю, что ты пытаешься доказать, на самом деле. Предполагаю, что мстишь за больничный, но лучше объясни сам, пожалуйста. Словами.       — С чего ты взял, что я пытаюсь что-то доказать? — Саша, невозмутимо продолжая гнуть свою линию, развернулся к Арсению и сложил руки на груди. Так вызывающе-удивленно, что терпение Попова лопнуло.       — Саша, блять, правда несмешно! — он с трудом сдержался от того, чтобы прошипеть это сквозь зубы. — Но ладно, давай по-твоему. Тебе не кажется, что люди в отношениях не отменяют три свидания подряд за пять минут до встречи? Не выдумывают тупые отмазки, чтобы поиграть в недоступную фифу? У меня семиклассники оригинальнее оправдываются! Не хочешь идти — да пожалуйста, кто тебя заставляет! Но нахера ты приходишь, если собираешься все два часа выебываться, как ты занят, и сидеть в телефоне с важным видом? Что ты мне этим сказать хочешь? Ты вообще понимаешь, насколько нелепо это выглядит со стороны? — Арсений, повышая тон с каждым предложением, взвинченно подался вперед. — Тебе весело думать, что я за тобой бегаю, как сопля? Саш, нам третий десяток пошел, мне — вообще не весело. От своего парня я жду как минимум уважения к себе и своему времени, и ты прекрасно это понимаешь. Блять, ну мы же можем просто проводить время вместе и получать от этого взаимное удовольствие, иначе нахера это все? — переведя дыхание, Арсений напомнил себе, что хотел завести конструктивный диалог, а не драку. И, заставив голос звучать как можно ровнее, все-таки сформулировал по-человечески суть претензии: — В последнее время наши отношения заставляют меня только злиться и уставать, я вообще от тебя не чувствую… да ничего, честно говоря. Меня это расстраивает и откровенно бесит. Ты можешь просто сесть и сказать, что тебя не устраивает и чего ты хочешь?       Последние три слова Арс отчеканил низким, железным тоном и замолчал, тяжело дыша и глядя в упор на блондина. Тот же стоял с деланно-невозмутимым видом, но часто поднимающаяся грудь и плотно сжатые губы выдавали его с головой.       — Правда, что ли? — Саша театрально округлил глаза и наклонил голову. — Люди в отношениях не отменяют свидание за пять минут до встречи? Надо же, я не знал, — с каждым словом его тон становился все язвительнее, а глаза, вперившиеся в Арса — злее. — А чем тебя не устраивают тупые отмазки? Неужели неприятно, когда прямым текстом нахуй посылают?       Блондин захлопал глазками, изображая саму невинность: так агрессивно, что ветер от его ресниц почти долетал до сидящего в трех метрах Арсения.       — Ты сейчас серьезно?       Попов, честно говоря, охуел. Нет, он, конечно, догадывался, что Саша обижен за ту неделю больничного, но не предполагал, что его истерия — это настолько банальная «месть за все и сразу»: с точки зрения Арса — до идиотского несправедливая. Он правда нередко отказывался от встреч, будучи уставшим или просто потому, что не считал своей обязанностью все свободное время уделять отношениям. Несколько раз забывал про назначенные свидания или ту же чертову годовщину, да — но то, что устроил Саша, казалось абсурдом, несоизмеримым с действительностью. Блондин молчал, и Арсений, разведя руки, продолжил:       — Еще раз, ты на полном серьезе устроил целое светопреставление только потому, что я когда-то забыл про наше свидание? Сперва сделал вид, что все окей, «Я понимаю, бывает» — а потом выдал вот это?       — Забыл? Один раз, да? — ощетинился Саша, подходя ближе. — «Поговори, сартикулируй»… Да тебе же посрать на меня, Арс! У вашего графского величества же личное пространство, своя жизнь, а ты посиди в сторонке, пока его Светлейшество не соизволит захотеть развлечься. Я с сентября себя чувствую не твоим парнем, а… чем-то средним между подушкой для дрочки и домашним заданием, обязаловкой какой-то неприятной. Но надо же, когда я не являюсь по первому зову, его величество гневается!       Арс слушал возмущения парня, и его бровь сама поднималась выше — на такой абсурд не получалось даже обидеться. Но слова Саши о том, что ему все равно, укололи где-то внутри.       Он ведь и правда свое «личное пространство» огородил, как цербер, и, честно говоря, все еще считает, что имеет на это право: у Арсения есть свое понимание того, чего он хочет от отношений, и пункт «посвятить жизнь великой любви» в этот список не входил с самого начала. Он был готов полностью отдавать себя партнеру во время свиданий, уважать его интересы и личную жизнь, поддерживать, когда нужно, и заботиться так, как, наверное, сам бы хотел, чтобы заботились о нем: в молчаливых мелочах вроде того, чтобы подсунуть в рюкзак завтрак, потому что блондин опаздывает и точно забудет; поставить на зарядку его телефон, если там мало процентов; постоянно пополнять в холодильнике запас сыра с плесенью, который Арсений не ест, а Саша любит, — или время от времени незаметно подкладывать ему в карман худи конфету, чтобы нашел уже на работе и порадовался.       Но… глядя на размахивающего руками парня, Арсений невольно стушевался и задумался: а может, то, что он считает достаточным — это действительно слишком мало? Для «правильных и взрослых» отношений, которых он когда-то хотел.       Открыв было рот, чтобы по инерции отбрить блондина, Арс запнулся на выдохе и замолчал. Он был готов доказывать только то, в чем был точно уверен, а теперь вдруг все его претензии перестали входить в этот список.       — Саш, — позвал Арсений негромко, — мне не посрать тебя. Ты мне правда… дорог.       — Да ты что? Какой сразу виноватый тон, — язвительности в голосе парня стало только больше. — Ну кому ты пиздишь, Арсений?       На последней фразе голос Саши истерично взлетел и обломился на полуслове. Его руки бессильно упали по сторонам, а на лице, с которого слетели остатки невозмутимости, отразились и отчаяние, и искренняя боль. Настолько уязвимая, что Арсений буквально услышал внутри ее крик, прицельно ударивший под ребра и заставивший брови невольно изломиться в отражение Сашиного лица.       — Ты… Я не… — слова будто сдавило в груди, и Арс просто… не смог произнести продолжение. Потому что беззащитная обнаженность блондина будто за миг пропитала воздух между ними чистой, разъедающей искренностью — и он превратился в кислотное облако из сыворотки правды: она бесстрастно растворяла весь налет фальши, оставляя на языке только голую и жалкую честность. От порывистого «Ты мне важен» на губах Арсения остался только невесомый горчащий осадок; а от проникновенного «Я не вру» — ничего.       — Я не… хотел сделать тебе больно. Саш, прости, пожалуйста. И давай все-таки… поговорим, — медленно выдавил Попов. Вот так звучало единственное сожаление, которое действительно саднило у него в душе.       Арсений чувствовал себя почти что сволочью — потому, что даже не задумывался, насколько глубоко Сашу задевало его отношение; но гораздо больше — потому что понимал: когда тот стал отвечать тем же, его самого — не задело. И дело было даже не в том, что за год отношений «остыли чувства» — Арсений, пропитываясь едкой сывороткой с каждым новым вдохом, медленно осознавал, что даже в первые, окрыленные влюбленностью месяцы их романа он не смог бы испытать подобное.       Было бы ему неприятно? Да. Начни Саша тогда его игнорировать — или, что еще хуже, врать и отстраняться, — Попов бы чувствовал себя отвратительно. Но если бы он это «отвратительно» разобрал на более внятные эмоции, то нашел бы там обиду, непонимание, уязвленное самолюбие, задетую гордость и ни-че-го похожего на ту неприкрытую боль, которая сквозила в голосе блондина.       В гостиной повисла тишина; для каждого из замолчавших парней разная. Вокруг Саши тишина натянуто звенела сомнением — зубами он нервно царапал нижнюю губу, а каштановые глаза метались по лицу Арсения, выискивая на нем то, что так хотелось найти: искренность, сожаление, и просто… чувства к нему. Тишина Попова тоже была пропитана сомнением, но другого сорта: оно расползалось по комнате и оседало тяжелой смесью из вины и непонимания: а есть ли кроме нее что-то еще внутри? И, главное, кто из них все-таки неправ? Есть где-то официальный кодекс, где прописаны границы правильного в отношениях — сколько нужно отдавать, на что будет честным рассчитывать в ответ?       — Арс, блять… — выдохнул наконец Саша. — Я не знаю, что сказать. От этого хоть что-то поменяется?       — Да, если все же скажешь, — прозвучало это увереннее, чем Арс чувствовал на самом деле. — Ты ведь действительно ни разу не обозначил прямо, что для тебя вот настолько это задевает. Что, например, тебе принципиально важно, чтобы договоренность о свидании была железной.       — Ты сам себя слышишь вообще? — искренне возмутился блондин. — То есть то, что меня расстраивает, когда ты тупо машешь рукой на свидание — это, блять, не очевидно? У тебя был вариант, что мне приятно? Или..?       Вместо окончания фразы Саша эмоционально развел руками, считая, что все и так понятно.       — Нет, Саш, мне — не очевидно, — честно отозвался Арс, — что это тебя расстраивает до такой степени, чтобы потом две недели «мстить». Мы же не раз выясняли, что будем говорить, если что-то не устраивает — доходчиво и прямо. А ты отвечал каждый раз только «Ладно» и отшучивался. Я же не могу предсказать, что это на самом деле значит!       И как бы это ни звучало, Арсений говорил правду. Да, он и сам грешил тем, что махал рукой на неуместные выяснения отношений — но в его случае это работало только с правилом «не задавать лишних вопросов»; если же Попова не устраивало что-то помимо неудовлетворенного любопытства, причина недовольства узнавала об этом очень быстро — Арсений умел быть доходчивым. Саша же работал в точности до наоборот: он мог задолбать сотней уточняющих вопросов по поводу и без, но между «высказаться» и «промолчать» упорно выбирал второе.       Отлично собрались: один ждет, что другой сам поймет, а другой ждет, что первый сам скажет.       — Ты пиздец, Арс, — только и выдал в ответ Саша. Со смесью недоумения, возмущения и все же обреченного согласия. На пару секунд он поднял глаза к потолку, будто заряжая внутри залп возмущения, а потом резко перевел взгляд на Попова и на одном дыхании выдал:       — Я не представляю, как это может быть не очевидным, но, когда ты так себя ведешь, я чувствую себя просто ненужным мусором! И не спрашивай, блять, «Как — так?», ты же… — кажется, на лице Арсения очень ясно отразилось, что именно это он и хотел спросить. Саша, замолчав на полуслове, задышал так раздраженно, будто неумение читать мысли было чистой воды издевкой Попова.       — Ладно. Хорошо, блять. Дети, давайте подумаем вместе, — писклявым тоном изобразил он воспитателя в детсаду, — что из перечисленного выглядит так, как будто твоему парню на тебя похуй? Ты неделю посылаешь меня нахер, потому что с Волей же, сука, болеть веселее! — злобно продолжил блондин, отбросив пародию. — Да хуй с ним с больничным, мы видимся от силы пару раз в неделю уже который месяц, потому что ты вечно «занят»! А если не дай бог мы договорились встретиться «не по графику» — я выпросил время у своего парня, ха, — ты все равно свинтишь в последний момент. Арс, я могу тебе два дня не отвечать на сообщения, и ты даже не заметишь! Ты ни разу не спросил, почему и чем я там занят был; «Ты в порядке?» — и заебись, можно продолжать говорить о погоде.       «Что, прости?»       Если в начале тирады Арсений был готов согласно поджать уши, то от последней претензии сперва округлил глаза, а потом уязвленно поджал губы — от того, с каким налетом почти что отвращения Саша выплюнул последние слова.       Арсений не любил, когда к нему прикапывались — и Арсений не докапывался. Ему был не нужен отчет о расписании парня; захочет — поделится, нет — и ладно, а Попову просто важно знать, что у него все хорошо. И когда его искреннее переживание и уважение к человеку не просто не ценят, а выворачивают в «показатель похуизма», хочется бросить обиженное «Ну и к черту» и хлопнуть дверью своей норы.       Но Арсу, к его великому сожалению, не пять: вместо того чтобы надуть губы и отвернуться, приходится спокойно выдохнуть, запихнуть обиду в поглубже и начать ровным, примирительным голосом объяснять, что он в свои действия вкладывает совсем другое.       Только вот… толку от этого оказалось мало. Потому что Саша — не слышал, а Арсений — не понимал. До сегодняшнего дня Попов думал, что объяснять он умеет неплохо: даже двоечники в его классе могли рассказать, чем отличается ионная связь от ковалентной, а окислитель — от восстановителя. Но когда Арс в четвертый раз пытался донести, что не может пренебрегать работой ради свиданий, а Саша упорно слышал только «Тебе работа важнее, чем я» — ему начинало казаться, что они разговаривают не просто на разных диалектах китайского, а на языках разных планет.       «Рабочий график установлен расписанием, а свидания мы назначаем сами. Поэтому они подстраиваются под работу, а не наоборот», — объяснял Арсений очевидные истины. «Я для тебя всегда на втором месте» — видел в этом очевидный смысл Саша.       «Я не спрашиваю заранее, что дарить, потому что хочу сделать сюрприз», — закатывал глаза Арс, который и без допросов умел угадывать с подарком. «Тебе не важно мое мнение», — делал логичный вывод блондин.       «Не вижу смысла устраивать праздник именно в день Святого Валентина! Мы же любим друг друга не один день в году», — Арсений устало потирал виски. «Когда люди любят, им хочется отпраздновать вместе», — и хоть ты убейся.       — Саш, нет такого закона, что всем должно хотеться одинаково, — бессильно взвыл Попов. — Мы назначили тридцать первое декабря днем великой суеты, потому что кто-то сказал, что год должен начинаться отсюда, но я не понимаю, чем первое января отличается от любого нового дня, — со всей искренностью пытался донести он. — Я же сто раз говорил! И кипишь вокруг Дня старения я тоже не понимаю. Ну не хочется мне праздновать просто потому, что календарь сказал «Надо», а комсомол ответил «Есть». Мы же можем в любой день устроить… ужин с размахом, не знаю, поход куда-нибудь. Да и мы же праздновали в феврале, к чему вообще претензия?       — Для тебя это не было праздником! Ты два дня тогда нудел, что не хочешь «всей этой мороки»! Это же не «календарь сказал», а просто повод напомнить друг другу о чувствах и порадоваться, что мы вместе!       «Боже, как мы вообще к этому пришли? Год почти прошел с этого блядского Валентина…» — Арсений, откинувшись на спинку дивана, возвел на блондина умоляющий взгляд:       — Ну почему для этого нужен повод? Я тебе говорю, что радуюсь отношениям каждый день, а ты слышишь только то, что хочешь: «Они тебе не важны, не нужны и вообще ты меня не любишь». Мне на праздники похуй, а не на тебя, пойми ты это, пожалуйста…       — Тогда какого хуя день Учителя нельзя было в другой день отметить с Волей?! — взорвался Саша, наклоняясь к самому лицу Арсения и срываясь на крик.       «Приехали… Умрешь — начнешь опять сначала, и повторится все как встарь… Нахуй, я — сдаюсь».       Саша искренне не понимал Попова, а Попов — его. И Арсений, запихнув уже вырывающиеся аргументы обратно в руки взбесившейся логике, решил просто поднять белый флаг.       — Он уже прошел, Саш, — Арсений устало и тихо выдохнул. — День учителя уже прошел. И Валентин прошел, и все свидания, которые были — уже были. Такими, какими были. Что мы сейчас делать будем?       — Ты же хотел поговорить! — «Ты всегда был таким язвительным?» — Передумал?       — Поговорить о том, что делать и как найти компромисс, — все так же безэмоционально продолжил Арсений. — А прошлое от разговоров не поменяется. Чего ты хочешь?       Саша забавно захлопал ртом, как будто кто-то случайно сел на пульт и выключил звук. Несколько секунд он явно выбирал между «продолжить орать» и «согласиться», а еще несколько — все-таки размышлял над вопросом Попова, постепенно успокаиваясь и восстанавливая учащенное дыхание.       — Видеться чаще, — выдал он наконец, — слышать от тебя слова заботы и… просто слышать, что я тебе нужен; и знать, что если мы договорились встретиться, то ты тоже этого хочешь. И придешь.       В зале мысленного заседания в голове Арса в ответ на это хором высказались сразу несколько голосов:       «И к чему был весь цирк, если можно было сказать так с самого начала?» — возопила изнасилованная спором рациональность.       «Чаще — это сколько?» — ядовито добавила она же.       «То есть нужно каждую встречу начинать с «Я люблю тебя»? — спародировал то ли детскую куклу, то ли попугая внутренний ценитель слов, для которого они были настолько же святыми, как для старого библиотекаря — книги. — А чего тогда голосовое не записать? Пусть слушает хоть весь день», — ворчал он со скепсисом, прижимая поближе свои сокровища.       «Это минус еще два свободных вечера», — грустно подняла глаза от калькулятора заебанность. — Минимум два».       «А если не явишься — придется опять выслушивать по-новой», — обреченно застонали одновременно и лень, и потрепанные до дыр нервы, и уязвленная такой — принудительностью? — душа. Отношения — это, конечно, работа, но…       «Тихо все! — решительно хлопнула по столу ответственность. — Не так много человек просит», — высказалась она в повисшей тишине. Раздались вялые хлопки поддержки — из того угла, где примостились вина и сожаления, — и громкое «Именно!»: от мужественно выпятившего грудь желания закрыть вопрос и вернуть отношения в человеческий вид.       Арсений же, восседающий во главе этого балагана, мысленно поморщился и неуловимо вздохнул. Вслух он высказал вердикт:       — Я тебя услышал. И прости меня, — Попов мягко обхватил тыльную сторону Сашиной ладони. — Я не Ванга и не умею читать мысли, но постараюсь быть внимательнее к тому, что важно для тебя. Предлагаю мир, — Арсений тепло улыбнулся и легко потянул чужую руку на себя.       — Да я… Ты обещаешь? — с отчаянной наивностью сжал его пальцы блондин. — Что не свалишь с первого же свидания, потому что опять будешь занят?       — Обещаю, — спешно заверил его Арс, утягивая на себя. Саша, поддавшись, неуклюже приземлился на колено Попова.       — Прости меня, что… не смог сформулировать внятно раньше, — блондин выпалил это в сгиб плеча Арсения, смущаясь собственных извинений после всех высказанных претензий, — и за эти две недели. Я…       — Я понял, — отмахнулся Попов, когда пауза затянулась. Его ладонь легла на спину парня и начала успокаивающе поглаживать. — Это уже не важно. Все в порядке.       Какое-то время парни сидели молча, прислушиваясь к хрупкому теплу и ставшему за последнее время непривычным спокойствию между ними. Потом Попов заварил обоим чай, и до позднего вечера они негромко переговаривались о каких-то неважных вещах, как будто и не было никакой ссоры. А когда Арсений провожал блондина в коридоре, тот на прощание прильнул в нежном поцелуе — порывистом, трогательном и таком доверчивом, что у мужчины что-то сжалось внутри; он почувствовал себя неблагодарным бревном, потому что отдать в ответ столько же чувств просто не получалось. Сколько бы Арс не вытаскивал из себя нежности, вся она была какая-то другая: извиняющаяся, соскучившаяся, и даже мягко улыбающаяся — но все это казалось до бездушного пустым по сравнению с той чувственностью, что дрожала на ресницах у Саши.       Когда дверь за парнем тихо хлопнула, Арсений остался стоять в коридоре в компании неприятного осознания, что в чем-то Саша был отвратительно прав: чем дальше, тем больше Попов не отвечал на чувства блондина, а будто снисходительно соглашался их принимать. Он мог долго уговаривать себя, что это не так, что Саша просто более эмоциональный и вставьте сюда тысячу других оправданий, — но мерзкое почесывание под ребрами заткнуть становилось все сложнее.       «Мы давно не проводили время вместе без нервов и напряга, — Арсений открыл книгу оправданий на странице триста девяноста четыре и выбрал первое подходящее. — Просто нужно время заново влюбиться друг в друга», — тоном коуча по буддизму успокоил себя он.       Но не зря Попов так скептично относился ко всему, что называет себя «коучем». Потому что два дня спустя, сидя на диване и глядя в потолок, Арс не мог найти в себе силы просто одеть носок, который держал в руках, — настолько ему не хотелось никуда выходить. И никакие аффирмации про великую любовь не помогали: на улице до сих пор шел противный снег с дождем, усталость никуда не девалась, а перспектива потратить редкий свободный вечер на ужин в шумном кафе продолжала вводить в экзистенциальное уныние. Однако Попов понимал, что если сегодня хотя бы на десять минут опоздает, все их с Сашей разговоры и примирения разлетятся в пыль, как карточный домик, который снесло волной ядерного взрыва; поэтому, все-таки выжав из себя способность шевелиться, он нехотя нацепил первую попавшуюся одежду, влез в ботинки и с обреченным вздохом вышел из теплой, тихой и какой-то особенно уютной сейчас квартиры.       Несмотря на это, само свидание оказалось приятным: Попов и смеялся искренне, и наслаждался их болтовней, и улыбался тому, как светился Саша. Но за то время, пока мужчина ехал домой, в темноте салона незаметно растворился флер моментной радости, и из-за нее постепенно проступила какая-то слишком глубокая для повседневной усталость. Сидя в машине под подъездом, Арсений чувствовал себя… опустошенным.       Все слова, которые перекатывались между парнями за ужином и заставляли там улыбаться, сейчас казались бессмысленным набором звуков; нет, Арсений не ждал от повседневных бесед преисполненности в сознании, но почему-то болтовня о сериалах, Сашиных клиентах и видах кактусов виделась теперь просто кучей словесного мусора, которая не только ничего после себя не оставила, но и вымотала своей бесполезностью.       К тому же Арсению завтра нужно было встать к первому уроку, а время уже перевалило за час ночи — и понимая, что чувствовать себя мешком ваты с утра придется из-за такой глупости, Попов не мог не жалеть, что вообще согласился пойти. Здравые уговоры вроде «От того, что ты будешь ворчать, время назад не отмотается» успокоили мало; и Арс, в какой-то момент махнув рукой на завтрашнее состояние, просто включил в салоне дорожный плейлист и еще долго сидел внутри, просто разглядывая фонари на улице и подмурлыкивая знакомым песням.       В воскресенье он открестился от встречи тренингом в школе, малодушно приврав, что будет занят до позднего вечера. Да, Арсений обещал больше не увиливать, но отдать свиданию крохотный остаток святого выходного было бы просто насилием над собой — к тому же, не так уж сильно он преувеличил. Валяясь вечером на диване с книгой в обнимку, Попов был бессовестно счастлив своему решению.       Но сколько бы он ни залеживался допоздна над Набоковым, оттягивая конец такого замечательного дня, понедельник все равно наступил. Сволочь. Мало того, что Арс проснулся уже уставшим — после двух часов сна-то — так еще и после долгих часов уроков, совещания и проверки тетрадей нужно было снова куда-то идти: Саша, пообещав какой-то «сюрприз», назвал только адрес встречи, а Арсений, хоть любил сюрпризы, сон сегодня любил намного больше. Поэтому — и только поэтому, да — последние пару часов в школе ему в голову лезли мысли вроде «Если сымитировать сердечный приступ, фото из скорой будет достаточным оправданием неявки?».       И только поэтому он так старался сбежать от них в работу, что проверил работы двух параллелей за час с небольшим — раза в два быстрее, чем обычно. И только когда рука потянулась на автомате к следующей тетради, а нащупала только гладкий стол, Арсений обреченно признал: он катастрофически не хочет идти; и совсем не только потому, что вымотан. Во-первых, его будто коробило само осознание обязательности встречи: даже прогул уроков грозил меньшей нервотрепкой, чем отмена их встречи с Сашей — и в голове у Арса не укладывалось, что отношения вдруг стали строже, чем работа в буквальном смысле. А во-вторых — он натурально не хотел. Без причины, просто не-хо-тел. Все оставшиеся сорок минут до выхода Попов не мог отделаться от бесконечных и жутко навязчивых идей «А что, если все-таки…» — и устал еще больше просто от этих бесплодных метаний; настолько, что, когда он выходил из кабинета, воздух будто стал плотнее в несколько раз, и пробираться вперед приходилось буквально силой.       Выражение «идет, как на казнь» идеально описывало медленно спускающегося по лестнице Арсения Попова — посмотри кто со стороны, точно заподозрил бы, что мужчине на ноги одели невидимые кандалы. И только на выходе из школы Попов смирился, что прется на чертово свидание, — от этого стало легче хотя бы потому, что ноги перестали настойчиво пытаться развернуться в сторону дома.       Но мир будто решил посмеяться над химиком, честное слово; потому что иначе объяснить наличие неспеша раскачивающегося на качелях долговязого силуэта Арсений не мог.       Разы, когда он встречал Антона в одиночестве на площадке, можно было пересчитать на пальцах, — возможно, для этого понадобились бы пальцы половины его класса, но Арс был химиком, а не математиком: ему в тот момент показалось, что это точно знак судьбы, что на пару минут опоздать он все-таки может.       — Привет.       Подросток, легко дернувшийся от неожиданности, запрокинул голову — и улыбнулся. Мягко так, спокойно, чуть устало — а Арсений вдруг почувствовал себя примагниченным к островку вокруг качелей. На секунду после того, как Антон молчаливо предложил присесть рядом, Арс искренне забыл, что вокруг этого островка существует еще какой-то мир, и шагнул было вперед, а потом споткнулся о запоздалое осознание: если он сейчас сядет, то никуда больше не пойдет.       Тому, чтобы вежливо отказаться, сопротивлялось все Арсово нутро, и ни один подъем в шесть утра не стоял рядом с этой победой над собой. Просто ради продолжения диалога Арсений, способный думать только задней пяткой мозга, брякнул что-то про олимпиаду, — в то время как все остальное в нем медленно взрывалось и трещало по швам: потому что чем дольше он стоял рядом с Шастом, тем острее чувствовал, как внутри тихо шумит волнами огромное, спокойное море — глубокое, прохладное, наполненное и смыслом, и безмятежностью, и необъятным пониманием. Арсений, наблюдая за их разговором будто со стороны и в замедленном кадре, невольно подметил сразу сотню мелочей, на которые обычно не обращал внимания, — начиная содержательными взглядами и мимикой и заканчивая тем, как много слов оказывались ненужными, ведь все было… понятно; а трещало все внутри потому, что мозг, не спрашивая разрешения, со сверхзвуковой скоростью начал прокручивать перед Арсением миллион кадров общения с Сашей — где тот тащит его праздновать день влюбленных; где Арс битый час не может подобрать понятные блондину слова; где разговаривают оба, но каждый о чем-то своем — и заставлять сравнивать одно с другим. Целую стихию — с картонными шахматами на сто двадцать восемь клеток.       — Не хочешь пройтись?       «Блять».       Тихий голос заставил плотину даже не рухнуть, а просто исчезнуть в воздухе — и жалкие кусочки картона превратились в пыль под тоннами обрушившихся волн.       Арсений же ясно осознал, что никакие предстоящие истерики не заставят его сдвинуться в сторону скинутого Сашей адреса. Вот так банально — три слова, один человек, одна секунда на решение.       «Я не приду», — напечатал он в чате с парнем, прежде чем полностью выключить телефон и двинуться вслед за Антоном куда-то в темноту московских дворов.       Попов не смог бы сказать, о чем именно думал, пока они молчаливо бродили между похожих лавочек и желтых фонарей; он будто плавал мыслями в своем внутреннем море, изредка натыкаясь на промокшие «картонки», — вялые напоминания о том, что завтра его ждет нечто определенно малоприятное. Оправдания, извинения, уговоры — все это слиплось в один скользкий тошнотворный ком, медленно оседающий на дно под тяжестью того спокойствия, которое продолжало вливаться в Арсения с каждой минутой прогулки.       Уже сворачивая к парку, Попов вдруг понял, что все это время их молчание ощущалось совсем невесомым, — его не хотелось «заполнить» сигаретой или активным разглядыванием пейзажа, неловким комментарием или признанием с повинной обо всех своих мыслях. Рядом с Антоном это не казалось удивительным, но все равно было… непривычно. Потому что даже тишина родной квартиры, кажется, не была такой спокойной, как те полчаса, что они петляли по городу.       К тому времени, как парни оказались на деревянном мостике и как Шастун в своей фирменной ненавязчивой манере поинтересовался, что случилось, Арсению уже перестало казаться, что произошло что-то значимое. Точнее, понимать-то он понимал, что ничего хорошего не натворил, а искренне переживать по этому поводу нерационально не получалось.       А с Шастом по-человечески хотелось поделиться. И Попов, отбросив уклончивый тон, в два предложения уложил, в общем-то, события последних нескольких… наверное, даже месяцев. «Поссорились — сам же виноват — не ебу, что с эти делать». Все остальные детали как-то потеряли свою значимость.       — Арс, ты сам-то… хочешь помириться?       Вот чего Арсений захотел, так это иронично рассмеяться. Потому что как он мог забыть, что Антон Шастун — чудовище в чистом виде: проигнорировав все хождения вокруг да около, парень прицельно и хладнокровно вставил скальпель в самую суть всех его метаний.       «Чего я, блять, хочу?» — мысленно возвел Арсений глаза к небу.       «Чтобы все было хорошо», — вздохнул внутренний голос наивно и искренне — и замолчал, считая ответ достаточным.       А слово «помириться» последнюю неделю вызывало в Арсении только желание поморщиться, как от запаха чеснока; в голове невольно начинали всплывать однообразные, опостылевшие уже оправдания и то желание врезаться головой в стол, с которым Попов недавно сидел на диване, пытаясь донести элементарные истины блондинистой стене.       Но Антон спрашивал о другом: не о процессе, а о результате. Если теоретически представить, что в точку взаимопонимания можно прийти сразу, в обход приводящей во вселенскую тоску тягомотины ссор…       — Да, — выдавил из себя Арсений, понимая, что это — правильный ответ. Ну должен он быть таким, просто…       «Думай о смысле, а слова сами придут».       Арсению захотелось не просто иронично рассмеяться, а громко и истерично заржать. Потому что Шастун не просто чертовски прав — он еще и прекрасно об этом знает; все, что осталось Попову, — это молча восхититься подростком, и, крепко сжав губы, провернуть вставленный Антоном скальпель.       Арсений представил, что они с Сашей снова сидят в его гостиной; что блондин, скрестив руки на груди, смотрит на него со смесью злости, цепляющей за живое боли и мольбы о том, чтобы Арс, наконец услышал. А Попов, глядя в знакомые темные глаза, на этот раз потребовал, чтобы услышали здесь его.       «Я… устал, — глубоко и медленно выдохнул он, выискивая внутри тот самый «смысл». — Устал от того, что мы называем отношениями. Мне… нахуй не нужна такая «правильность» — все эти цветы, рестораны, степенность, боже. Мы второй год называем каждую встречу «свиданием» на полном серьезе, Саш», — к счастью, воображаемый блондин ничего не отвечал, и мысль Попова, найдя выход на свободу, гейзером стала бить из-под засохшей земли. — Первый месяц мне это казалось… «крутым». Новый этап в жизни, новый уровень отношений, все такое. Но это… настолько не мое, что я себя чувствую завядшим кактусом. Даже когда я в старших классах встречался с девочками, хоть меня к ним никогда не тянуло, это было… по-настоящему. Сумбурно, неловко, иногда нелепо, но это были отношения ради человека, а не ради отношений. Хотя дело же не только в этом! Ты хочешь того, что я дать не могу — и тебе совсем не нужно то, что могу дать я. Я… ничего к тебе не чувствую, — наконец-то признали оба Арсения: и тот, что откинулся на спинку дивана, и тот, что подставил лицо колючим снежинкам. — Давно. Ничего. Не чувствую. И мне тяжело от этого, потому что ты так искренне ждешь хоть чего-то… Прости, Саш. Я просто хочу расстаться».       Под медленный выдох Попова картинка гостиной стала медленно размываться, и спустя несколько мгновений Арсений остался смотреть на темную воду под мостом и слушать отдающееся в голове эхо своих же слов. Часть его — то ли трезвая, то ли просто дурная — носилась внутри головы и пыталась эти фразы поймать, потому что это было слишком… слишком слишком. Быстро, просто, странно, жестоко — Арс не успел определиться, потому что та волна всеобъятного облегчения, которая поднялась в душе, когда признание прозвучало в гостиной, прорвалась сквозь все стены осознанием:       — Да блять! Ты прав, я тупо не хочу. Вообще, — воздуха в легких будто стало на галлон больше, — и совсем.       И быстро, и странно, и просто — кажется, именно так принимаются все важные решения в жизни Арсения Попова. Одновременно с тем, как мозг заторможенно осознавал, что именно только что решил, к облегчению примешивалась какая-то адреналиновая эйфория, требующая никотина и чего-то сумасшедшего. Но Арс сдержал себя в руках, ограничившись только первым пунктом: вдыхая обжигающий дым на Шастов манер — так, что половина сигареты разом превратилась в пепел, — он перевел взгляд к мутному небу и постарался вложить все, что чувствовал, в тихое «Спасибо». Арсений был уверен, что Антон — поймет.       И то задумчивое «Угу», которое выдохнул в небо подросток, было именно таким — понимающим.       Не сказать, что за остаток вечера Арс приблизился к дзену буддийских монахов, но, кажется, впервые за последнее время домой он летел — умиротворенный, свободный и полный решимости поставить последнюю точку в их с Сашей переписке. Пока Арсений поднимался на лифте, переодевался и заваривал чай, в его голове носились сто и одна формулировка важных слов — впервые не вызывающих желания завыть и спрятаться в подушку.       «Выдохнули. Собрались. Поехали».       Попов устроился в углу дивана, забравшись туда с ногами. Он сжимал в руке все еще холодный после улицы телефон — пока что выключенный и безжизненный — и рассматривал свое же отражение в черном экране. Оставалось всего лишь включить гаджет, проигнорировать несколько гневных сообщений от парня, набрать знакомый номер и коротко высказаться. Не так уж сложно, правда?       Пока телефон приходил в себя, Арсений успел засомневаться в идее такого «заочного» расставания — Саша ведь заслуживает, в конце концов, того, чтобы просто услышать причины в лицо. Но к тому моменту, как экран приветственно загорелся заставкой, Попов решил, что имеет право смалодушничать: представив, сколько тяжелых эмоций блондина обрушится на него после слов «Мы расстаемся», Арсений понял, что такой облавы не выдержит. Он же тоже человек (хоть Воля иногда и утверждает обратное) и не сможет не сочувствовать тому, кого долгое время считал родным.       В шторке уведомлений одно за другим загрузились сообщения из разных чатов. Что-то настрочил Паша; в чате 11 «А» опять висела целая батарея болтовни; в рабочем «Сплетнике» тоже кто-то поактивничал. Но Арсений, выдохнув, прицельно нажал на нужную строчку, уговаривая себя даже не читать чертовы возмущения, а сразу начать печатать то, что собирался.       Но стоило окну с перепиской прогрузиться, как все уговоры разлетелись из головы кто куда. Потому что последним сообщением висела четкая, крупным планом сделанная фотография, за которую взгляд не мог не зацепиться; Арсений, заторможенно осознавая, что именно на ней заснято, не заметил, как его рот растерянно приоткрылся: круглыми глазами он несколько раз пробежался по снимку, бездумно пролистал повыше и так же растерянно забегал глазами по трем коротким сообщениям выше: Заяц, 17:41 «Ты где?» Заяц, 17:56 «Ты вообще придешь?» Заяц, 18:10 «Ты сволочь, Арсений Попов.»       А двадцать минут назад Саша отправил следом ту самую фотографию. Что в ней было такого? Пожалуй, ничего необычного — всего лишь интимное фото, которое было далеко не первым в чате пары. Но первым — и недвусмысленно последним — интимным фото, где полуголого блондина прижимал к стене такой же раздетый незнакомый парень.       Саша, вытянув руку в сторону, заснял низ двух лиц, слившихся в поцелуе, чужие руки, что лапали его бока под задранной футболкой, и кулак собственной второй руки, сжимающий внизу фотографии два стоящих темно-розовых члена. О том, что прижимают блондина к стене, Арсений невольно догадался по фону фотографии, — не смог не узнать очертания Сашиной спальни.       «Даже так?» — со смесью охуевания и отвращения Арсений продолжал тупо пялиться в экран.       Ему стало смешно от самого себя. «Саша заслуживает услышать лично! Попов, мразь ты такая, найди уважение к человеку…»       Заблокировав экран, мужчина отшвырнул телефон в противоположный угол дивана. Ему было мерзко. Да, он и сам хотел расстаться и где-то на дальнем плане испытывал облегчение: что-то говорить уже не придется. Саша сам сказал все, что можно было, всего одним фото. Но…       — Так уродски получилось, — откинулся Арс на спинку того же дивана, переместившегося обратно в сегодняшний вечер. — Не сказать, что я как-то до глубины души расстроен, но можно же было по-человечески, сука, разойтись.       Воля, выслушавший краткий пересказ этой истории практически молча, смотрел на Попова с приподнятыми бровями и качал головой.       — Арсений, ты все-таки сволочь, знаешь? — резюмировал наконец шатен.       — Я? Блять, в каком месте? — искренне возмутился Попов. — Ну не пришел, окей, но это я, что ли, притащил в дом первого попавшегося мужика и вместо «мы расстаемся» отправил в личку порно с изменой?       — Да причем тут твое «не пришел»?! — в сердцах махнул рукой Добровольский. — Я говорю, что ты сволочь, потому что, еб твою мать, я не знаю, что нужно было делать, чтобы довести Сашу — и вот до этого! Он же… — Паша, активно жестикулируя, не сразу смог подобрать слова. — Я же его помню в начале ваших «отношений», — последнее слово так сочилось скепсисом, что Арс невольно стушевался, — и он ни в жисть бы такого не смог. Он же правда светлый такой, добрый, наивный — в хорошем смысле. Был, пока с тобой годик не пообщался!       — Ну прям ангел, — ворчливо протянул Арсений, — а бездушный я развратил святое создание, заставил ебаться с чужим парнем, — в том же тоне посетовал он, картинно поднимая руку ко лбу.       — Какая ж ты мразь иногда, Попов, — проворчал Паша. — Он же тебя любил. В отличие от некоторых, по-настоящему, до сердечек в глазах. Смотрел всегда, как на сокровище. Поэтому и молчал, и прощал, и потерять боялся, и ревел наверняка в подушку, когда ты съебывался в очередной раз. Да до сих пор же любит, судя по тому, что ты рассказал! Пиздец… Ты представляешь, насколько должно быть хуево, чтобы этот пацан дал себя трахнуть просто левому челу? Что ты вот с человеком сделал?       Несмотря на полные досады слова, взгляд Воли Арсения не осуждал — и не винил. Горечь в его голосе лишь по-человечески жалела отчаявшегося в своей любви Сашу. А сам Попов…       — Мне тоже жаль его, Паш, — тихо, но очень искренне выдохнул он. Арсению не было больно от того, что парень изменил; мерзко, досадно, но не больно. Однако сердце его ныло от боли за самого блондина, который действительно, кажется, медленно ломался все последние полгода, что они были вместе, — и в этом не было вины ни одного из них. — Правда жаль. Но дальше ведь было бы только хуже, и ты сам это понимаешь. Все, что я мог бы сделать, чтобы избежать… вот этого — это раньше понять, что ничего у нас не выйдет.       — Не пизди, что ты хоть в какой-то момент рассчитывал на вечную любовь, — фыркнул Воля с невеселой иронией. — Ты в гороскопы веришь больше, чем в «жили долго и счастливо».       — Это потому, что Рыбы — скептики, — шутка ни у кого не вызвала улыбки, повиснув в воздухе натянутой паузой.       — А ведь не так давно тебя все устраивало, — как-то отстраненно нарушил тишину Паша. — И «свидания», и предсказуемость, и праздники Сашины. Ты же реально не психовал по-настоящему из-за этого всего — ворчал, конечно, но сам говорил, что «Ему это важно, а он важен мне» и все такое.       — А потом перестал себя в этом уговаривать, — меланхолично вздохнул Арсений, раскачивая сложенными на столе ступнями. — Знаешь, сейчас мне кажется, что я никогда не любил в ответ так же, как Саша. Язык не поворачивается назвать те чувства прям «любовью».       — А ты и не любил, — прямолинейно согласился Воля. Тактичностью он никогда не отличался. — Но он тебе нравился, это было видно. Слушай, Арс, — Паша, задумчиво сведя пальцы, перевел на Попова сложный туманный взгляд. Пожевав губы, он вкрадчивым тоном начал: — Я хочу спросить кое о чем. Может быть, я не прав, мне показалось и все прочее, но на всякий случай хочу уточнить. Не было ли у тебя еще одной причины, из-за которой ты «перестал себя уговаривать?»       Паша говорил медленно, подчеркивая каждое слово, и смотрел на Арсения в упор.       — Что ты имеешь в виду? — осторожно уточнил Арс после недолгой паузы. Его мозг упорно делал вид, что не понимает, к чему ведет Воля; но в груди еще при первых словах что-то предательски затрепыхалось.       Когда-то, будучи подростком, Попов на спор украл шоколадку в магазине, а потом встретил на улице идущих навстречу полицейских; и хоть головой Арсений понимал, что идут они точно не к нему, батончик в кармане вдруг начал печь через ткань, а пульс нерационально участился от страха и стыда: «А вдруг они знают?»       Арсений, сидящий на диване, ничего не воровал — ему вообще не в чем было признаваться. Воле — нечего было знать. Но чувство, заставляющее щеки теплеть, почему-то было до чертиков похожим.       — Помнишь, ты сказал, что давно ничего не чувствуешь к Саше? — все так же медленно продолжил Паша. Дождавшись, пока Арсений спешно кивнет, он отвел взгляд чуть в сторону. — Мне показалось, что у этого «давно»… может быть имя.       — Тебе… показалось, — тут же выронил Арс. Но то, что должно было звучать ровной уверенностью, вышло сдавленным и рваным выдохом.       Потому что мозг, до последнего державший оборону, сдался: Арсений ведь с самого начала понял, о чем — точнее, о ком — была речь; знакомое лицо мелькнуло перед глазами раньше, чем Паша закончил произносить вопрос. Но Арс в миг отмел этот вариант, потому что... ну Воля же не мог заподозрить такую чушь, правда?       Оказалось, что мог.       — Уверен? — Паша скосил взгляд на глаза Попова.       А тот, хоть и готов был искренне ответить «Да», вдруг неожиданно для самого себя отвернулся. И — «Блять» — почувствовал, что у него горит лицо.       Потому что в памяти против воли ярко засветились те детали истории, о которых Арсений в своем рассказе уклончиво умолчал. Так, сюжетные мелочи, которые Пашу интересовать не должны были.       Вот, например, зачем Воле знать, что последние несколько кварталов вчерашней вечерней прогулки Арсений грел в своем кармане замерзшую руку Антона? У того, конечно, и свои карманы были, но и Попову было все равно, в чьем пальто мягко растирать шершавую от холода ладонь. Это ведь элементарная человеческая забота.       А еще Паша лучше всех знает, насколько Арсений тактильный, — к чему тогда ему рассказывать о такой мелочи, как легкий поцелуй в мокрый от растаявших снежинок лоб, которым мужчина попрощался с Шастом под подъездом? В простом порыве благодарности за понимание и поддержку, конечно.       Да, и если Паша узнает, что о расставании с Сашей услышал не первым, — расстроится же; но не мог же Арсений не рассказать Шастуну, который, привычно заглянув к нему сегодня после уроков, обронил ненавязчивое «Можно поинтересоваться, как вы?» — тонко подчеркнув интонацией, что вы — это не вежливое обращение, а множественное число. Каким-то настолько взрослым, понимающим голосом, что Попов, разглядывая чужой профиль на фоне окна, смог уложить всю длинную историю в содержательное «Хорошо. Уже не мы». Антон понял все — а вот Воля вряд ли бы смог понять, почему Арсений тогда с трудом удержал смущенную улыбку.       Пф-ф, ну а такая ерунда, как легкие «Фиффекты фикции» вообще не стоят упоминания. Подумаешь, пару раз выговаривал «Саша» как «Шаст..ша»: Арсений к вечеру иногда выматывается настолько, что вообще буквы добывает из себя с трудом, ничего удивительного.       Ровно как и в том, что, просыпаясь темными и морозными утрами на работу, Арс каждый раз выползал из постели с первым же будильником. И даже не выспавшийся до бессознания, он все равно неуловимо улыбался, когда из-за поворота показывалась школа. Ну, это просто любимая работа пробудила в нем внутреннего жаворонка из двадцатишестилетней спячки — и если вам покажется, что у того голова повернулась обратно к кровати на сто восемьдесят градусов, то это он просто напоминает, что надо бы застелить. Честное слово.       Возможно, Арсений мог бы перестать выдумывать идиотские оправдания; мог бы спокойно признать, что школа стала местом, куда хочется с утра идти, не только из-за любви к преподаванию и хорошего коллектива. И согласиться, что знакомые коридоры прочно ассоциируются с чем-то хорошим, потому что в них обитает один фантастический — и важный для Арсения — человек, тоже мог бы: в этом не было бы ничего предосудительного.       Но Попова заставила отвернуться другая — совсем крохотная — «мелочь», через призму которой все остальные приобретали совсем другие тона.       Вкратце рассказывая, что они с Антоном все же поговорили, — хотя по большей части просто восхищаясь вслух тем, как этот взрослый подросток учит его и разговорам, и искренности, — Арсений опустил примерно все подробности того диалога, который случился между ними воскресным утром, — и не только потому, что Паше необязательно знать, что Антон с Арсом шутят про сексуальные фантазии в кладовке; было в той встрече еще кое-что, о чем Арсений и сам предпочел бы не вспоминать. А именно — невесомое помешательство его невыспавшегося сознания, как объяснил он себе чуть позже.       Арсений, ничего не подозревая, шагал тогда по коридору в приподнятом настроении — приятно было все-таки наставлять учеников на олимпиаду с важным видом (а еще — знать, что не он один вынужден был проснуться в воскресную рань, чтобы явиться в школу); в мыслях полусонно жужжала какая-то ерунда о предстоящем тренинге, и Попов даже не услышал приближающихся к нему шагов. Зато отлично услышал негромкое:       — Арсений Сергеевич!       Ноги затормозили раньше, чем Арсений успел сообразить, кто именно его окликнул; сам звук голоса сперва отозвался внутри острой необходимостью повернуться, потом — неконтролируемым приливом радости, от которой захотелось подпрыгнуть, а через мгновение перед лицом все еще тормозящего Попова внезапно оказались знакомые травянистые глаза. И то, что секунду назад вспыхнуло внутри просто радостью, вдруг пробило легкие непередаваемым ощущением, будто из солнечного сплетения молниеносно вырвались два огромных, светящихся крыла — дыхание на секунду перехватило, а Арсений почувствовал себя в невесомости на одновременно очень короткий и длинный миг. Он не успел заметить, как оказался в крепком объятии чужих рук, — когда мир начал постепенно возвращаться на место вместе с гравитацией, Антон уже вжимался подбородком в его плечо.       — Антон? — мозг, ошалевший от вспышки абсолютной, чистой радости, какой Попов не испытывал, кажется, никогда, смог выдать только этот запоздалый и бессмысленный вопрос.       — Арсений Сергеевич, я хотел…       Арсений слышал слова, которые произносил подросток, и вроде бы прекрасно понимал их смысл. Но в голове как будто остановили время, реальность расслоилась, а мысли замерли все в той же невесомости.       Вам знакомо то чувство, когда во сне ты уверен, что можешь пройти сквозь стену? Или что обязательно нужно добраться до кинотеатра в Норильске, а мотоцикл может легко проехать по воде, если не снижать скорость? И это не просто уверенность вроде той, что «Земля круглая», — во сне это ощущается абсолютной данностью мироздания: так всегда было, всегда будет и никаких вопросов, — а тем более сомнений — у тебя возникнуть просто не может.       Вот именно такой была глубинная и абсолютная уверенность Попова в том, что он может — и очень хочет — Антона… поцеловать.       Что опустить ладони на неширокую поясницу — это совершенно правильно: жест ощущался таким привычным, будто Арсений повторял его каждый день с момента зарождения жизни на Земле; а еще он был уверен, что, если мягко прикоснуться к замершим в молчании губам напротив, их теплая шершавость будет ощущаться естественно-знакомой. И его окрыленное счастье в эту секунду казалось общим для них двоих — незыблемой данностью того мира, где существуют он и Антон.       А потом над головой с тихим щелчком моргнула одна из ламп — и мозг Попова будто очнулся. Как когда в том же сне ты падаешь с мотоцикла, оказываешься под водой и вдруг понимаешь, что можешь в ней дышать, реалистичный мир сна со всеми его странными правилами начинает тускнеть и рассыпается картонными декорациями, а ты плавно, но стремительно просыпаешься — так же и Арс начал по кусочкам осознавать себя в реальности.       — Арсений Сергеевич?       Отчетливый оклик стряхнул с Попова остатки то ли сна, то ли глубокого помешательства. За доли секунды заставив глаза сфокусироваться на лице Шастуна, а мозг — полностью переключиться на происходящее, Арсений сумел, кажется, вполне естественно продолжить диалог; по крайней мере, Антон не заметил, что его классный руководитель ненадолго сходил с ума.       А сам Попов, сидя несколько минут спустя за своим столом и тупо глядя в стену, решил просто… махнуть рукой. По дороге до кабинета он успел придумать как минимум с десяток объяснений (читать: оправданий) случившемуся короткому замыканию — от усталости до просроченного йогурта на завтрак, — а когда ковырялся ключом в замке, уже даже не был уверен, что «замыкание» вообще было.       «Воображение вообще странная штука», — философски заключил тогда Попов, захлопывая дверцу мысленного шкафа с воспоминаниями: больше он туда заглядывать не собирался.       Но если хочешь рассмешить мозг — просто расскажи ему о своих планах. Арсений, делая сейчас вид, что увлеченно любуется дизайном барной стойки, чувствовал, что краснеть у него начинает даже шея, — воздух вокруг будто обжигал. Чертово воспоминание плясало перед глазами так явно, что Попову начинало казаться, что Паша, сверлящий глазами его затылок, может увидеть целый фильм со спецэффектами прямо через его черепушку — причем глазами самого Арсения. В которых улыбка Антона всегда светилась теплом, зеленые глаза переливались десятками оттенков, а снежинки на влажных кудряшках выглядели до чертиков красивыми.       — Я уверен, Паш, — серьезно кивнул Попов подлокотнику дивана.       «Что откровенно тебе вру», — добавил его же отбивающий чечетку пульс.