А какого, собственно?

      «Какого ж так хуево, господи-и…»       Антон, с трудом удерживая голову на подставленной руке, был близок к тому, чтобы несчастно застонать на весь кабинет и отключиться, упав лицом на стол. Голова казалась шаром разогретого свинца, оглушительно гудящим от каждого шороха.       Происходящее вокруг доходило до парня будто в мареве: от режуще-яркого света ламп взгляд размывался, а слова учителя застревали где-то на той стадии обработки, когда Антон мог максимум узнать голос, — мозг лез на стенку от бессильного нежелания воспринимать хоть что-нибудь, умоляя просто его не трогать.       Медленно, с трудом поднимая веки после очередного моргания, Шастун почувствовал, что у него снова начало закладывать нос, — по воспаленным стенкам ощутимо стекало что-то жидкое, вызывая желание просто перестать дышать. Потому что у Антона, кажется, не было сил даже на очередное движение легких; а лезть в портфель, долго рыться там в поисках салфетки и наклонять голову, которая только-только перестала пульсировать под черепом от долгого покоя, казалось пыткой. Буквальной.       Все, на что хватило Шастуна, — это шморгнуть носом и вяло поднести к нему рукав толстовки. Но не успел Антон уткнуться лицом в ткань, как почувствовал в носоглотке резкий, противный до дрожи привкус ржавчины — и, стремительно вываливаясь из дремы, осознал, что по его губе стекают вовсе не сопли. Скользнув кончиками пальцев по впадинке под носом, Шаст обнаружил на подушечках красные разводы.       «Блять. Блять, блять… — лихорадочно залепетал внутренний голос, не соображая ничего толкового в царящей внутри жаре. — Спрячь, доебутся».       Антон, не раздумывая, нырнул лицом в рукав — черная толстовка переживет. Подняв вторую руку, он почти сразу поймал взгляд Павла Алексеевича, восседающего за столом, пока кто-то из учеников решал задание у доски.       «Можно?» — Антон беззвучно кивнул на дверь.       «Все в порядке?» — приподнял бровь преподаватель. Без идиотских вопросов, конечно же, выпустить нельзя.       «Высморкаться», — изобразил Шастун лаконичным жестом. И, получив кивок, бесшумно поднялся с места. На пару секунд замер, потому что в сознании потемнело, — и, как только перед глазами проступили первые очертания парт, на ватных ногах двинулся к выходу, стараясь идти как можно ровнее, чтобы не привлекать внимания.       — Блять, — слабый голос ударился о края раковины в туалете.       Темно-красные капли мерно шлепались на белую керамику и неровно стекали вниз, оставляя за собой грязные разводы. Антон знал, что нужно набрать салфеток, зажать ими нос, вымыть руки — или хотя бы умыться, потому рукавом он по всему подбородку размазал красные пятна, поверх которых выделялись две темные кровавые дорожки. Но тело казалось настолько тяжелым и неповоротливым, что чертовски хотелось просто опуститься на колени, уложить голову в холодную раковину и уснуть прямо так…       «Соберись, тряпка».       — Пиздец, — выдохнул Антон, глядя в свои покрасневшие глаза через зеркало. После нескольких минут слабых копошений у него в носу оказались две объемных «затычки» из туалетной бумаги, а подбородок перестал казаться кадром из ужастика про обезумевших вампиров; хотя в остальном парень выглядел именно в такой степени плохо: серое лицо одновременно осунулось и опухло, подчеркивая налитые синяки под глазами и отекший нос; губы потрескались и почти слились по цвету с кожей; глаза, чуть прищуренные из-за опухших век и испещренные красной сеткой капилляров, нездорово блестели. Отражение мелко дрожало — вместе с руками, которыми Антон упирался в раковину.       Нужно было возвращаться на урок. Шастун, гипнотизируя взглядом свое отражение, уговаривал кровь остановиться быстрее и уже начинал злиться: салфетки только продолжали пропитываться красным. Если он задержится, то Павел Алексеевич, конечно, вряд ли поднимет тревогу, но вот Позов и Серый точно заподозрят неладное — а Шасту сейчас меньше всего хотелось выслушивать неуместные вопросы вперемешку с упреками. Да и упрекнуть себя Антон мог и сам.       Потому что в таком отвратительном состоянии перед этой раковиной он оказался исключительно из-за собственного идиотизма.       Антон понял, что простыл, еще полторы недели назад — но пф-ф, кто же будет париться из-за легкого насморка и царапанья в горле? Первые дня три Шаст вообще не замечал дискомфорта; следующие три — замечал, но игнорировал, ведь это была слишком замечательная неделя, чтобы болеть.       А в воскресенье у него поднялась температура. Точнее, Антон проснулся со всеми признаками температуры в одном двухметровом букете — но решил, что мерить ее бессмысленно: градусник боль в голове не облегчит. Полночи прошатавшись по квартире несчастным призраком, Шастун выпил столько чая и таблеток, что простуда должна была выдать ему пожизненный иммунитет от себя же, — но, к сожалению, помогло это мало. Антон, свернувшись калачиком на одеяле — от температуры было жарко даже так — часто дышал и смотрел в темноту. Гирлянды пришлось выключить, потому что свет больно бил по глазам даже через закрытые веки. Мышь свернулась у него под боком, будто пытаясь успокоить и поддержать, но…       Но этого было мало. Антон, прижимая к себе пушистый комок, хотел завыть в потолок от того ощущения одиночества, которое медленно душило его в этой темноте, наваливаясь на грудь все сильнее.       Вот за это Шастун ненавидел болеть. Когда голова занята учебой, сериалом или просто мыслями, квартира кажется уютным пристанищем, где все тихое, знакомое и родное. Но когда глаза болят от взгляда в экран, а воспаленное жаром сознание не может переварить даже одной захудалой мысли, кроме стучащего внутри «Мне плохо», Антону хочется сбежать — потому что сил поддерживать иллюзию «самодостаточности» тоже не остается. Тишина давит так, что руки тянутся закрыть уши, а ночь капает на темечко бесконечными одинаковыми секундами темноты — тянется вечность, заставляя медленно ехать крышей от чувства абсолютной беспомощности и, сука, одиночества.       Только под утро Антон растворился в ворохе из одеяла, незаметно для себя же засыпая.       А когда спустя пару часов прозвенел будильник, ни минуты не сомневаясь, выпутался из опостылевшей за ночь кровати и почти умчался на учебу. В чистом виде сбежал.       Лекарства, кажется, сработали — первую половину дня он чувствовал себя вполне сносно, страдая разве что от повышенной сонливости. Но люди же придумали кофе, верно? А в затянувшем ритме учебы, дополнительных и работы у Антона отлично получилось игнорировать и обессиленное состояние, и боль в мышцах, и время от времени накатывающий насморк. Пожалуй, даже не так: в окружении людей Шастун вполне искренне отлично себя чувствовал — то ли потому, что так убедительно играл здорового перед друзьями и Арсом, что начинал верить, то ли наоборот — верил для того, чтобы игра вышла убедительной; в любом случае, это работало. К тому же, после тяжелого дня Антон отключился сразу, как коснулся головой подушки, избежав на этот раз пыток полубредовой бессонницей.       Это, собственно, и заставило Шаста сбежать «в люди» и во вторник, несмотря на состояние, далекое от вменяемости, и сегодня. А теперь вот, глядя на расплывающийся перед глазами кран, Антон понимал, что стои́т на ногах только благодаря опоре на раковину. В заторможенном тумане он вдруг осознал, что за последние три дня ничего, кроме варенья в чае, не ел — температура отбила аппетит настолько, что Шасту просто не приходила в голову мысль о еде как явлении.       Вытаскивая из носа пропитавшиеся кровью комки бумаги, Шастун не имел никаких претензий к организму за такие выпады — только мысленно просил его продержаться оставшиеся три урока в сознании и без новых потопов из носа.       «Всего три урока — и будем отлеживаться хоть неделю, — медленно дышал Антон, набираясь сил перед тем, как выйти в коридор и снова надеть иллюзию человека в адеквате. — И есть будем, и спать, и вообще все что хочешь. Чуточку осталось, ладно?»       Но двадцатью минутами позже, снова зажимая нос в кабинете русского, Антон уже не смог продолжить эти бесполезные уговоры. С каждой минутой ему, кажется, становилось только хуже — перед глазами начали проплывать темные пятна, а для того, чтобы просто оставаться в сознании, уходили почти все силы.       — Народ, — тихо позвал Шаст, полуобернувшись к друзьям — так, чтобы прикрытый рукавом нос они не увидели.       — Бля, Шаст, ты точно в порядке? — в десятый, наверное, раз за день спросил Дима. Когда Антон говорил, что профессионально изображает здорового, он не утрировал: то, что Позов до сих пор допытывается у него, а не вопит в трубку «Скорой», было прямым тому доказательством.       — Не очень, — как можно ровнее выдохнул Шаст, стараясь не звучать гнусаво, — хотя в шуме крови в висках он смутно различал собственный голос. — Короче, я домой.       — Совсем хуево? — низко и обеспокоенно выдохнул Позов, пока Сережа просто настороженно молчал.       — Не совсем, но ебал я в рот эти уроки. Пойду спать, — отмахнулся Шаст. Каждое слово давалось с трудом, а необходимость поддерживать диалог раздражала. Ну почему вообще он должен отчитываться, куда идет?       Дима что-то зашептал в спину — но Антон, просто неспособный больше воспринимать такую тихую и быструю речь, не понял ни слова: в это время он дергано пытался закрыть молнию на портфеле и не психануть прямо здесь. Наконец, закинув рюкзак на плечо, Шастун молча прошествовал мимо отвернувшейся к доске учительницы и оказался в тихом коридоре. Цепляясь за поручень, чтобы не оступиться на лестнице, которая качалась под ногами, Антон отчаянно пытался заставить мозг соображать: в таком тумане он рисковал просто не дойти до дома.       Когда ступеньки, наконец, сменились ровным паркетом, Шаст облегченно выдохнул — самое сложное было позади; но стоило сделать пару шагов в сторону вестибюля, как Антон неожиданно вспомнил: куртка-то его осталась наверху — в кабинете химии.       «Ну не-ет… Не-не-не, пожалуйста…»       Просто от мысли о том, чтобы преодолеть эту лестницу снова, Антон был готов треснуться головой прямо о подоконник перед глазами. Сперва подниматься, потом еще плестись через весь бескрайний коридор… Шаст застонал вслух, чуть сползая плечом по стене.       А потом он вспомнил, что дорога до кабинета — это только половина проблемы; вообще меньшая ее часть. Ибо внутри наверняка сейчас ведет урок Арсений, и Шастуну придется нагло вломиться в шкаф на глазах у целого класса — шатаясь на ходу и закрывая рукавом измазанный кровью подбородок. В голове замелькали смазанные картинки с Поповым, который вытаскивает его в коридор, задает вопросы, что-то требует, переживает, суетится, издает звуки и мельтешит вокруг, — и парень с силой зажмурился, чтобы болью прогнать из-под век кадры, вызывающие желание сдохнуть на месте. Отчасти из-за того, что часть Антона дико хотела в них телепортироваться, — отключить мозг, который держался на остатках морально-волевых, и упасть в буквальные и не только руки Арсения — надежные, заботливые и точно сделающие все, что нужно и как нужно. Но телепорта еще не изобрели, и большая часть Шастуна просто выла сплошной какофонией только об одном — чтобы от него отстал весь мир. Включая Попова с его вопросами.       Ноги вдруг подкосились, и на долю секунды Антон, кажется, отключился. Он успел поймать равновесие до того, как врезался носом в подоконник, но это помутнение щелкнуло внутри рычагом какой-то аварийной системы: в сознании будто потушили весь свет, оставив в темноте только одну освещенную дорогу, — по прямой до покоя в кровати. Все прочие мысли остались биться снежинками в стекло вокруг «дороги» — беззвучно налеплялись комом из «Надо будет потом…» и никак не трогали Шаста, двинувшегося к выходу из школы прямо в толстовке.       Может, это было плохой идеей — на улице вроде как внушительный минус и ветер; но у всех плохих идей есть одна заманчивая черта — в конкретном моменте они, как правило, лучшие из возможных. Это если в перспективе смотреть, то лучшее решение обрастает хвостом из нелучших последствий — а для бредущего через вестибюль Антона существовало только «сейчас»; добраться до кровати — а потом хоть апокалипсис, уже не страшно.       — Стоять! — «С-сука». — Ты куда намылился?       Шастун не успел приложить пропуск к турникету на выход, как охранник, сидящий за стойкой неподалеку, заблокировал проход. Антон выматерился в рукав.       — Кто с уроков отпустил? И где куртка? Класс какой?       Обрюзгший, толстый мужчина всем своим недовольным видом давал понять: ему неважно, куда и почему идет Антон — ему просто хотелось испортить кому-то день. Может, Шаст просто слишком остро воспринимал любые попытки мира преградить ему дорогу к цели — но слепой злости, зарычавшей внутри, было все равно. Антон перестал вслушиваться в брюзжание толстого придурка, сжимая дрожащие пальцы свободной руки в кулак и стараясь успокоиться. А потом вдруг понял: охранник ведь только и может, что ворчать да тыкать кнопку! Если этот жирдяй не хочет выпускать его по-хорошему, то Шасту это «по-хорошему» и не сдалось.       Игнорируя сперва вопросы, а потом окрики охранника, Антон тупо просочился через щель в турникете и ринулся к выходу; бессильно навалился на дверь, чуть не выпал за порог и полубегом добрался до калитки в заборе.       Резкое усилие не далось легко — ухватившись двумя руками за забор, Шастун пытался удержаться на потерявших опору ногах. Краем уха он услышал, как снова открылась входная дверь — толстяк, наконец, добрался.       — А ну вернись! Я звоню в администрацию!       «Удачи», — выдохнул он с облегчением. Потому что силой тащить его обратно охранник не имеет права, а жалобы в администрацию Шаста не пугали — с ними он будет разбираться потом, а все, что потом — уже не считается. Школа, оставшись за спиной, тоже потухла в сознании, погружая голову в блаженную тишину.       Дорогу до дома смазалась в сознании в одну пятнистую картинку — ноги двигались на автомате. Иногда путались друг в друге от спешки, чудом не роняя Антона на асфальт, но успешно сворачивали в нужную сторону. Холода, кстати, он почти не чувствовал — разгоряченное температурой тело ощущалось будто пьяное: не замечало прикосновений мороза и прикосновений вообще; если бы не остатки здравого смысла, жужжащие кашлем в груди, Шаст бы еще и остановился под подъездом покурить — почему-то на миг он был уверен, что горячий дым сигареты согреет горло и успокоит дерущую боль.       Тупой мантрой повторяя, что осталось совсем немного, Антон долго тыкал непослушным ключом в замок, торопливо выпутывался из ботинок, на автопилоте переодевался в домашнее и несколько раз настойчиво отталкивал лезущую под ноги Мышь.       — Потом, прости, потом, — шептал он, падая, наконец, на кровать. От резкого удара о подушку в голове снова раздался чугунный звон, и Антон заскулил — отчетливо, громко даже, понимая, что все: здесь уже нету никого. Шастун перевалился на спину, прикрывая веки все еще прохладными ладонями.       «Надо… что-то надо…» — бессвязно пыталась напомнить ответственность, имея в виду то ли «Выпить таблетки», то ли «Закрыть форточку», то ли «Покормить Мышь», — а может, что-то еще, что Антон не помнил и не хотел вспоминать.       Шасту было хуево. Пошевелиться не было сил, а долгожданный покой, обволакивая мышцы тяжестью, заставлял отвратительно остро чувствовать выворачивающую косточки ломоту — Антону сводило даже челюсти, от чего дико ныли все зубы сразу; воспаленные нос и горло отчетливо пульсировали болью, от которой теперь не на что было отвлечься. Тело горело — Шаста будто заперли в душной бане с раскаленными камнями в углу: отчаянно хотелось выбраться на свежий воздух, но дверь никак не открывалась. Очень хотелось скулить и звать на помощь. Да, вряд ли кто-то смог бы вытащить Шаста из собственного тела; однако ему упорно казалось, что, если бы кто-то сидел рядом и прикасался к горящему лицу, было бы легче. Что чей-нибудь голос ощущался бы прохладным сквозняком, таким нужным и приятным… Низкий, негромкий, заботливый мужской голос… Но в комнате было тихо, а Шасту — все так же хуево. Не получалось даже утонуть в темноте сна, потому что сознание будто выталкивало на поверхность снова и снова, стоило Антону только начать отключаться.       В мареве полудремы — а может, полубреда — Антон вроде осознавал, что лежит на своей кровати, но ему с настойчивостью сна казалось, что в соседней комнате продолжается урок математики: что там противно светло, шумно, все гомонят и настойчиво зовут его вернуться в класс; а он, мечась по одеялу, так не хочет никуда идти… но в его темной комнате никого не было, кто мог бы за него заступиться перед учительницей… Учительницей? Почему-то математику 11 «А» вела Валентина Ивановна, которая в Воронеже была классным руководителем Шаста…       — Мря-яв!       Антон резко открыл глаза. В комнате не было темно — слабый свет зимнего дня еще плавал по стенам и потолку. Но недавний сон казался таким реальным, что хотелось пойти проверить соседнюю комнату — Шасту до сих пор казалось, что его тащат на чертов урок. Только теперь, почему-то, на этом настаивала еще и громко поющая Мышь.       — Помолчи, пожалуйста, — прошептал он, морщась от раздражающей мелодии. И только спустя несколько секунд переглядок с давно замолчавшей кошкой, Шастун понял, что у него явно высокая температура. Пиликал все это время телефон, лежащий прямо под кроватью.       Прищурившись, Шаст почему-то первым делом обратил внимание на время — и понял, что не проспал и получаса; если это вообще был сон, конечно. И только потом он опустил размывающийся взгляд ниже, осознавая, что звонит ему не Мышь и не Валентина Ивановна, а возвращающий сознание в реальность «Арсений Французович». На удивление быстро очнувшись, Антон сообразил, что охранник, похоже, успел нажаловаться — и Арсений, очевидно, звонит с вопросами.       «Блять, потом…» — почти сбросил было звонок Антон. А в сантиметре от красной кнопки подумал, что, если даже сбросит сейчас, Попов ведь не отстанет. Наверняка позвонит уже через минуту, только более нервный и злой. А потом еще и еще…       — Да? — хрипло вздохнул Шастун в трубку, медленно садясь на кровати.       — Я бы срифмовал, — раздался в ответ облегченный вздох Попова. А сразу за ним — полный сдерживаемой претензии вопрос: — Не хочешь объясниться?       Антон, унимая желание сбросить трубку и послать телефон нахуй — ему и так плохо, а Попов еще и наезжает с порога, — лаконично обрисовал:       — Мне стало плохо. Я ушел, — губы после короткого сна шевелились с трудом, во рту пересохло.       — А чего мне не сказал? — Попов резко смягчился, теряя всю напористость. — Я бы позвонил охране, и мне бы сейчас не ездила полчаса по ушам завуч. Как будто, блять… — Арсений запнулся, будто забыв, что хотел сказать. А потом, вовсе махнув рукой на продолжение, сменил тон на усталую укоризну: — Сложно было написать?       — Да, сложно! — огрызнулся на автомате Антон. А потом, будто извиняясь за незаслуженную резкость, обессилено выдавил: — Арс, мне прям вот хуево, — мысли варились с трудом, и в слова он вкладывал не столько смысл, сколько звенящее на одной ноте «Пожалуйста, оставь меня в покое». — Правда не было сил идти за этой курткой, и тебе там это все… долго. Плохо. Прости.       — Курткой?       Арсений издевался, да? Антон взмахнул рукой от бессильного раздражения, потому что… Блять, человек, который умеет понимать суть с закрытыми глазами и ушами, решил из всей его искренней слабости услышать только случайно выпавшую фразу про куртку. И пока Антон молчал, возмущаясь без слов — только эмоцией, которая больно ворочалась в груди, — на том конце провода раздалось копошение и шаги.       «Ну зачем?» — искренне возопила та часть Шастуна, которая с каждой секундой все громче требовала закончить разговор и сбросить трубку. Даже с чугунным казаном вместо головы несложно было понять, что Попов пошел проверять шкаф с верхней одеждой. Говорить что-то не было смысла — Антон и не собирался; если честно, он бессовестно наслаждался повисшей паузой, уже начиная улетать в сонный транс.       — Черт, понавешают, — послышалось негромкое ворчание. Глухое, будто телефон далеко от лица отвели.       А Шастун, чуть дернувшись от неожиданности, резко очнулся и поднял глаза к потолку, чтобы проморгаться.       От быстрого движения в голове на миг зазвенела и лопнула какая-то струна, пуская вспышки под веки — а в следующую секунду Антон ощутил, как по стенке носа знакомо стекает отдающая металлом кровь. Костяшкой он рефлекторно потянулся к низу переносицы, успевая поймать первые стекающие капли.       «Третий раз за день. Такими темпами скоро кровь закончится».       И хоть мысль была откровенно глупой, — кому как не Шасту знать, сколько в теле человека крови, — Антона она почему-то испугала; то есть, не гипотетическая смерть от кровопотери, а просто мелькнувшая перед глазами картинка, где он, не справляясь с бегущим из носа ручьем, беспомощно скатывается по стенке на пол, не зная, что делать и кого звать на помощь.       — Антон! Ты в чем, блять, ушел? — голос Попова заставил Шаста резко выдохнуть. Ощущение вздернувшего легкие крючка из паники исчезло, а ударивший по уху голос вернул на место и Антона, и нарастающее раздражение.       — Да какая разница? — почти рявкнул подросток. — Я уже давно дома, какая, мать твою разница, в чем я шел?       Попов в ответ разошелся долгой тирадой на повышенных тонах, в суть и даже тон которой Шастун не вникал; отведя телефон от уха, он медленно поднялся с кровати, — чуть не упав только от этого «трюка», — и двинулся в сторону ванной.       — Антон… Ты тут? — кажется, не в первый раз позвал мужчина.       — М-гм, — Антон, привалившись к дверному косяку комнаты, остановился на перерыв.       «Пиздец. Привал по дороге до ванной…»       — Скажи четко: что конкретно случилось?       Арсеньевское возмущение будто испарилось: он звучал серьезно и сосредоточенно, словно диспетчер скорой помощи, требуя прямого и внятного ответа. Но у Шаста эта дотошность вызвала желание завыть — потому что, что, скажите пожалуйста, он должен ответить? Ему просто ху-е-во, он злится на все на свете и хочет тупо отрубиться насовсем. И еще на ручки хочет, потому что пол из-под ног медленно уплывает, — чтобы он просто лежал, а о нем заботились, а не ползти через силу к раковине и умирать на каждом шагу.       — Блять, ну простуда случилась, ну что случилось? — не в силах больше изображать вежливость, Антон несильно ударил кулаком о косяк, вжимаясь в него же лбом. — Мне хреново, температура. Как у всех людей, ничего смертельного, ушел лечиться, сплю.       Арсений отозвался только после долгой паузы. Настолько долгой, что Антон, кажется успел снова начать засыпать, закапав кровью всю кофту и порог комнаты.       — Один вопрос — и я тебя не буду больше трогать, — неожиданно спокойно, отстраненно даже выговорил химик.       — М-м, — только и выдавил Шаст, готовый ответить на что угодно, — лишь бы отстали. Только вот до Антона не сразу дошел смысл вопроса, который Арсений намеренно-медленно отчеканил в трубку: — Есть, кому о тебе позаботиться?       И о-о, Попов имел в виду не Диму. Не Оксану. Вовсе нет; мужчина намеренно издевался, решив именно сейчас поставить ребром тот вопрос, от которого Антон бегал с первого дня их знакомства.       То есть головой Шаст понимал, что Арсений, переживая за него, спрашивает лишь с одной целью: знать, что Антон не ебнется в обморок в коридоре. Понимал, что это здравый вопрос взрослого человека, важный и все такое. Но сам-то Шастун был как раз на грани того, чтобы осесть на пол прямо здесь и отключиться, — и держался только из-за скребущего по легким понимания: упадет — проснется здесь же, на холодном полу, с измазанным кровью лицом. А Попов будто и знал, куда бить.       Антон не успел еще подумать о последствиях, как из горла вырвался истеричный крик, полный усталой злости:       — Да блядь, ты же давно все понял! Что я еще сказать должен? Некому тут позаботиться, я сам отлично справляюсь. Чего приебался с этим театром, если все прекрасно знаешь?!       К концу тирады Шаст буквально орал — но вместо громких воплей из него вылетало только остервенелое сипение. От приступа злости в висках начал пульсировать шум, перед глазами снова потемнело, и низкий голос Арса донесся до парня будто издалека:       — Ты… сам устроил этот «театр». Я лишь…       — Мне похуй, — сбивчиво оборвал Антон, с трудом фокусируя перед глазами рисунок дерева на косяке. — Я ответил на один вопрос. Теперь отъебись и просто дай поспать.       И, не дожидаясь ответа, Шастун сбросил вызов. Хотелось швырнуть телефон на кровать — прямо отсюда, зная, что он отскочит в стену и разобьется; в Антоне металось желание портить все: вещи, свое состояние, отношения с Арсом — вообще все, что попадется под руку — ломать, чтобы сделать хуже. Еще и еще, пока не останется ничего, кроме того, чтобы только сесть посреди ничего и надрывно, по-детски разреветься.       Антон умел только так — с истеричным мазохизмом резать по живому, чтобы сбежать от себя в выворачивающую наизнанку боль; оттолкнуть Арса как можно сильнее, чтобы, сжимая в руке потухший экран, про себя захлебываться отчаянным криком: «Обними меня! Обними, пожалуйста! Ты мне сейчас так блядски нужен!»

***

      — Арсений Сергеевич?..       Повисло молчание.       Арсений, неподвижно стоя за порогом, пристально скользил взглядом по нездорово-румяному лицу напротив. Помятому и совершенно растерянному — Антон, открыв дверь, отступил от нее на шаг и нерешительно опустил руки, глядя в ответ… никак. Может, чуть настороженно, но будто не зная, чего ждать и стоит ли что-то говорить. А под ребрами Арса что-то сильно сжалось.       Звоня в дверь минутой ранее, он все думал, что именно собирается сказать, — за последние несколько часов все слова сплавились в неразбираемый ком из вопросов, ответов, претензий, эмоций, обрывков мыслей… Но больше, всего, пожалуй — из безотчетного переживания, которое и заставило Попова сразу после уроков без раздумий явиться на порог Антоновой квартиры. Засунув подальше и разыгравшуюся было обиду, и злость, и все, что он еще не успел идентифицировать в определения.       Поэтому, наверное, первым, что Арс почувствовал, когда за дверью раздались шорохи, было простое человеческое облегчение — Антон в порядке. Очень относительном, судя по опухшему лицу и легкому пошатыванию, но в порядке. И несколько долгих секунд Арсений просто стоял, глядя в такое знакомое, родное, прости господи, лицо, — и чувствовал, как плотные узелки тревоги один за другим развязываются, уступая место поднимающемуся по легким щемящему чувству.       Шаст отвел взгляд первым. Видимо, так и не подобрав слов, он подался корпусом еще чуть назад, отстраненно заскользил глазами по Арсению и зацепился ими за пуховик, который мужчина перекинул через предплечье. Антонов, собственно, черный пуховик.       На пару секунд подросток стушевался, неуловимо сжимаясь и будто собираясь что-то сказать; но потом лишь молча протянул вперед руку — неуверенно, вяло и достаточно медленно для того, чтобы Арсений успел заметить, как у того дрожат пальцы.       От этого вида губы мужчины поджались сами собой, а сжавшее ребра чувство затянулось сильнее. Резко шагнув внутрь, Арсений нашел взглядом вешалку сбоку и одним движением пристроил несчастную куртку на крючок — и не сразу заметил, как Антон отдернул ладонь и сжал пальцы: так, будто Арс ее оттолкнул.       «Да я же…» — не успел Попов и рта открыть, как Антон, отойдя еще на шаг, спрятал руки в длинные рукава и скрестил на груди, будто завязываясь в узелок. В этот миг глаза Арсения невольно зацепились за бурые пятна на груди растянутого свитера Антона — и, кажется, его испуганный вопрос слишком явно отразился на лице.       — Просто кровь из носа, — глухо отозвался Шастун, глядя куда-то на нос Арсению, — у меня все нормально, лекарства есть, лечиться умею, помощь не нужна.       Отрапортовав это на одной ноте, парень поднял безэмоциональный взгляд на глаза Попову — а того эта попытка… так уязвимо спрятаться за трещащим по швам равнодушием, кажется, добила. Вместо того, чтобы что-то возражать, он вздохнул с усталым «Ох, блять» и решительно шагнул вперед. Быстрее, чем Шастун успел бы возмутиться, Арс просто сгреб его двумя руками в охапку и притянул к груди, одной ладонью мягко вжимая в свое плечо кудрявый затылок, а другой — крепко обхватывая поперек спины.       — Чудовище, — тихо пробурчал он, чувствуя, как участившееся сопение Шаста защекотало шею. Какое-то время тот стоял неподвижно, стараясь даже дышать как можно незаметнее; и только спустя длинную минуту мышцы под рукой Попова с короткой дрожью расслабились — Антон с рваным выдохом подался ближе, почти падая на мужчину. Слабые руки торопливо, дерганно забрались под расстегнутый пуховик и опустились куда-то на поясницу, сжимая так цепко, что почти отчаянно; горячий лоб вжался Арсению в шею и слабо потерся — мягко, но тоже с каким-то надрывом. — Все в порядке, — успокаивающим тоном прошептал Арс, легко массируя чужой затылок. — Я здесь.       Он не имел в виду что-то конкретное, но почему-то казалось важным это сказать: просто дать понять, что он рядом. К тому же Антон, уязвимо прячась в свитере минуту назад, явно дал понять, что ожидал от Попова… в лучшем случае допроса с порога — а сам Арсений, кусая губу, с долей отвращения к себе подумал, что тот был отчасти прав. Еще полчаса назад он действительно был готов открыть дверь этой квартиры с ноги и ворваться с ядовитым обвиняющим шипением.       Когда в трубке раздались короткие гудки, у Арсения в ушах еще несколько мгновений звенело плюнутое Антоном «Мне похуй» — настолько пренебрежительное и усталое, что ощущалось как пинок попавшейся под ногу жестняки на улице. «Теперь отъебись и дай поспать»…       — Какой же ты… — Попов резко развернулся вокруг себя и уперся кулаками в подоконник, — придурок.       Честно говоря, он сам не знал, к кому обращается: к Антону или самому себе. Ворочающееся в животе чувство хотело поорать на обоих — но не от злости, а от непонимания и обиды: чувство было таким, будто Арса грубо послали на хуй. Ах, да, его же и послали.       Закрыв глаза и опустив голову, мужчина попытался собраться с мыслями. Получалось так себе, потому что он понятия не имел, что думать или хотя бы чувствовать, — все эмоции сжались в плотный комок, в котором невозможно было различить какую-то конкретную.       Еще пятнадцать минут назад, нарочито-вежливо прощаясь с завучем, Арсений собирался просто выяснить у Антона, что случилось, поворчать, пару раз закатить глаза и спокойно выдохнуть, убедившись, что с парнем все в порядке. Ладно, возмутиться он тоже хотел: пока здравый смысл повторял, что Шастун не стал бы «вульгарно хамить охране» и «вопиющим образом совершать побег из учебного заведения» без имеющейся на то причины, какой внутренний голос упорно нашептывал, что это — наглость в духе Антона, которому что-то там взбрело в голову. И что Арсения он не поставил в известность, потому что ему плевать на Попова с высокой башни.       Сам же Попов старательно закатывал глаза на это шипение; ведь буквально только что, услышав претензию завуча, этот самый плетун так и толкал Арсения воскликнуть: «Он вам что, ученик какой-нибудь, чтобы из-за этой ерунды кипишь поднимать?»       «Не поверишь, — ядовито шипел он сам себе, пока женщина на том конце провода строгим голосом рассказывала что-то о дисциплине учащихся, — ученик. Твой».       Но ощущение несправедливости — скорее даже идиотизма — ситуации все равно не покидало Арсения весь разговор; вместо того, чтобы внимать праведным наставлениям начальства, он с иррациональным удивлением пытался осознать, что Антон Шастун — действительно часть 11«А» класса, семнадцатилетний школьник и его, Попова, ученик, а не вольный слушатель лет двадцати с хвостиком, который почему-то обитает в стенах школы время от времени. Осознавал, осознавал, но так и не осознал — набирая номер Шаста, Арс так и не смог найти в себе привычный учительский тон; он вообще с трудом давил в себе претензию в духе «Ну что ты ведешь себя, как какой-то школьник?».       А когда из телефона раздалось хриплое «Да», Арсова тревожность попросила еще высказаться за то, что парень заставил его переживать, — а теперь вот снова заставляет, потому что голос Антона звучал жутковато: одновременно сдавленно, хрипло и с каким-то усталым надрывом.       Запутавшись в том, что хотел сказать, Арс решил вовсе претензий не озвучивать, а просто вложить их все в простое человеческое «Не хочешь объясниться?».       Ну, Антон и объяснился.       А то, что Арсений теперь до боли кусает губу, пытаясь успокоиться, — это, очевидно, его личные проблемы. Он, сжимая кулаки все крепче, старался дышать как можно незаметнее, будто движение диафрагмы могло задеть тот самый плотный шар эмоций, который Арсений хотел бы растворить прямо так, не трогая, не разматывая и не глядя в лицо тому, что он мог там найти.       И если с этим Попов кое-как, но справлялся, то остановить побежавшие по воспоминаниям мысли он был не в состоянии: мозг, получивший подтверждение своим догадкам, теперь отчаянно пытался построить к ним мосты логических объяснений и закрыть все дыры возникших вопросов сразу.       Правильно говорит Паша — у Арсения же, мать вашу, мир не в порядке, если он не может разложить его по полочкам и решить все нерешаемые загадки человечества; и сколько бы Попов ни говорил себе не наступать на все те же блядские грабли, додумывая объяснения вместо того, чтобы подождать и поговорить с самим Антоном, мозг лишь шипел в ответ и продолжал методично выцеплять из памяти все, что походило на деталь несобирающегося пазла.       А может, Арсений не так уж и сопротивлялся. Ведь решая «задачку», Попов мог на какое-то время создать себе иллюзию того, что все происходящее — это не больше, чем список условий под безликим «дано»; а значит — оттянуть тот момент, когда придется задержать дыхание и обернуться лицом к реальности. А главное — ко всему, что он в ней почувствует.       Ведь на несколько секунд — до того, как что-то внутри захлопнулось с тихим свистом — Арсений слишком ясно почувствовал, как в животе все ухает вниз от брошенного в лицо осознания: «Ты мне врал, ты мне врал, ты все это время…» Попов тогда задержал дыхание, будто зная — приземление будет жестким. Слишком жестким, чтобы думать об этом сейчас.       «Почему Шастун живет один?», «Где тогда его мать?», «Почему он так настойчиво это скрывал?» — вопросы жужжали все громче, а версии ответов отметались одна за другой. Попов расхаживал по пустующему кабинету, время от времени озвучивая новые идеи то глобусу на шкафу, то оконной ручке, — те, правда, никак не собирались помогать. Он чувствовал себя детективом-параноиком, который допрашивал по очереди каждого из Антонов-воспоминаний в голове, все раздраженнее хлопая по столу после очередного тупика; в какой-то момент желание сложить этот блядский пазл стало чесаться так невыносимо, что Арсений был готов забить на предстоящие уроки и прямо сейчас ворваться к Шастуну с громким требованием ответов, — только вот… Глубоко в душе-то Арсений понимал, что у него просто не получится что-либо требовать от Антона, которому плохо; ему и так приходилось силой отгонять тот мысленный образ, что воображение Арсения дорисовало к несчастному голосу из трубки, — одна только картинка заставляла засунутые подальше эмоции рваться наружу и опасно пульсировать.       На какую-то минуту ему показалась гениальной идея вывалить свои вопросы самой матери Шастуна — Майя Олеговна, очевидно, не могла не знать, почему ее сын живет один. Но стоило занести пальцы над клавиатурой, весь энтузиазм Арсения внезапно исчез: гипнотизируя взглядом окно переписки, Попов вдруг понял, что, несмотря на лихорадочное желание найти ответы, в нем будто нет ни одного вопроса… к самой ситуации. Точнее, вопросы были! Но, кажется, все без исключения — только к Антону; к его ситуации и нему в целом.       Сама мысль о беседе с матерью на резко протрезвевшую голову показалась до бессмысленного глупой. Впутывать кого-то третьего в их с Шастуном недопонимания, не спросив самого Шастуна, даже если этим третьим была его же мама, вообще было… предательством, что ли? А вдруг парень вовсе не случайно в первые дни знакомства не указал ее номер — Арсений же понятия не имел, в каких они отношениях внутри семьи и ка…       «Стоп, — внутренний следователь поставил последнюю мысль на паузу и попросил перемотать на несколько слов назад. — Слу-ушай, а если…»       До конца свободного окна у Попова оставалось почти пятнадцать минут, когда он, повторяя себе, что это уже слишком напоминает паранойю, листал выпрошенное у секретаря личное дело Антона Шастуна.       «Да, а еще он глава якудзы под прикрытием и ему на самом деле сорок восемь», — ядовито тянул Попов в мыслях, испытывая отвращение к самому себе, — ведь он, как последняя крыса, залез своими подозрениями почти что в личный дневник Антона: что-то подсказывало, что ждать доверия после такого — как минимум наглость; а как по совести — просто подлость.       «А оно вообще есть, это доверие?» — резонно поджала губы то ли совесть, то ли тщательно сдерживаемая обида. Попов с ответом не нашелся, потому что как раз в этот момент долистал до файлика с «приложениями» — всевозможными бумажками, которые заполнял ученик за время учебы в школе и которые даже не считались частью личного дела, но упорно собирались секретарями.       Арсений подумал, что в этот момент кто-то должен был включить над ухом отбивку из «Ералаша» — или хотя бы голос Паши, безэмоционально рапортующий «Что и требовалось доказать». Потому что в двух анкетах, что заполнял Шаст в начале года, номер матери был тупо не указан! Вот самым бессовестным образом — в графе «телефоны родителей» стоял очевиднейше бросающийся в глаза пропуск. В другой ситуации Попов бы задался вопросом, как предыдущий классный руководитель вообще такое допустил; но сейчас это было неважно по сравнению с пониманием: Шастун тогда нихуя не «ошибся».       Арсений откинулся на спинку стула — деревянного и громко скрипнувшего от резкого движения. За соседним столом что-то медленно печатала в компьютере молодая секретарша, совершенно не обратившая внимания на скрежет; листки отброшенных Арсом анкет свисали с края столешницы и обещали вот-вот слететь на пол; а Попов, сложив руки на животе, не торопился их поправлять — сверлил отстраненно-недобрым взглядом, будто бумаги были прямыми соучастниками заговора, в котором он, похоже, был назначен главным идиотом.       Логика Арсения подняла руки, признавая капитуляцию: в свете новой информации косо-криво собранный пазл оказался бесполезным — только что казалось, что ему не хватает всего пары деталей, а теперь выяснилось, что кто-то просто забыл достать из коробки целую пригоршню, пристроить которую было решительно некуда.       «Если он съехал два года назад — почему телефон не указан как минимум три? И если там что-то случилось — почему Майя так спокойно идет на контакт? А если не случилось — нахера так скрывать?..»       Краем мозга Арсений понимал, что слишком зациклился на своем желании докопаться; но, как это всегда бывает, в конкретную минуту конкретные вопросы казались буквально залогом поступления кислорода в легкие — настолько прочно Попов застрял в пузыре мыслей. Стенки его становились все менее прозрачными: реальность, тускнея, медленно сужалась до замкнутого новогоднего шара, где вместо искусственного снега и домиков оказался запертый со всех сторон следственный кабинет.       Наверное, именно поэтому безобидная фраза, брошенная одним из учеников получасом позже, заставила Попова приоткрыть рот и замереть с ошалевшим лицом прямо перед толпой десятиклассников.       У всех ведь бывало такое, что мозг, зацепившись за какую-то мысль в разговоре трехдневной давности, неожиданно возвращается к ней из-за совершенно несвязанной, казалось бы, ерунды — под звук автомобильного клаксона в пробке вдруг вспоминается название той самой песни, случайное слово на рекламном плакате щелкает в голове запоздалым «Ну точно же!» или во время лекции по истории какая-то дата очередного восстания одному черту известным образом наводит на очевидное решение проблемы, что недавно вытянула из тебя всю душу и уже казалась нерешаемой?       — Это понятно, а дальше ничего непонятно! — не сделавший домашку десятиклассник, решив играть барана до конца, перебил какие-то объяснения Попова. — Звучит как «сперва два плюс два, потом минус один, а потом туда-сюда-абракадабра — и вуа-ля, очевидный ответ готов».       — Правда хочешь сказать, что…       Но одновременно с тем, как рот Арсения вещал что-то на преподавательском, его мозг, будто врезавшись в невидимую стену, застопорился. Что-то… что-то он такое точно слышал… где-то…       За следующий миг в голове на сверхзвуковой скорости пронеслись забытые почти кадры — начало осени, университет, синие диваны, наушники без музыки и двое ребят напротив, склонившихся над заданиями по вышмату; Арсений листал картинки туда-сюда все быстрее, отчего-то уверенный, что именно тут должна найтись какая-то неуловимо промелькнувшая в памяти важная деталь, которую теперь нужно было найти раньше, чем она снова забудется.       «Мать, веди себя прилично».       «Мать, ты вообще в курсе, что родители и домашка обычно работают наоборот?»       «Мама-а, забери меня отсюда… Ах, да, это же ты меня сюда и притащила».       Обрывки фраз — ироничных и веселых, скептичных и усталых, брошенных шутливым тоном и всегда невзначай, загомонили в ушах, перебивая друг друга; ни одна не дозвучала полностью, но Арсению это было и не нужно — за доли секунды у него в голове кристально ясно сложилась стройная цепочка, объясняющая все.       «Нет, Попов, это уже паранойя», — он пытался заглушить звон множества встающих на место шестеренок, не готовый верить в такой обман. Но было поздно: слаженный механизм уже заработал. Десятки мелочей, которые бы и не показались Арсению хоть сколько-нибудь подозрительными, идеально в нем состыковались: от странной выборочности дней, когда «Майя Олеговна» предупреждала об отсутствии Шаста, до стиля сообщений, которые были чертовски похожи на недавний диалог со студенткой по поводу поездки.       Оставшиеся полтора урока прошли где-то очень мимо Арсения: все его интеллектуальные ресурсы в это время были заняты крайне интеллектуальным спором — который в последний час сводился к несмолкающему «Да. Нет. Да. Нет. Да да! Да нет…»       — Алло. Стасяо? Да, да. М-гм… Слушай, есть одна просьба… У тебя же есть доступ к спискам данных студентов?       Пять минут назад Арсений Попов торжественно выдал самому себе справку о том, что у него глубокая стадия паранойи, — и, выпроводив последних на сегодня учеников, с чистой совестью психа набрал номер бывшего коллеги по кафедре, чтобы второй раз за день бессовестно воспользоваться положением.       А сбросив вызов, бессильно зарычал вслух, приземляя кулак в собственное бедро.       Стас был хорошим другом — он не задавал вопросов. Лишь лаконично продиктовал номер студентки третьего курса, чье имя резануло Арсению где-то под ребрами, больно и безжалостно; потому что в его телефонной книжке этот номер числился — давно. С первого, сука, дня знакомства с Антоном. Именно этот чертов номер отвечал Попову от имени всегда занятой Майи Олеговны.       «Почему, Антон?!» — безысходно выло все внутри. Арсений даже не злился, он… Он не понимал. Искренне, блять, не понимал, чем заслужил оказаться обставленным со всех сторон придурком.       Тихое замечание здравого смысла о том, что у Шастуна «наверняка есть причины», прозвучало в звоне обиды почти безжизненно; так, будто даже он уже не верил в эти слова. Потому что какими бы ни были эти причины… получается, Соне о них рассказать все-таки можно?       Резкими движениями закидывая в портфель какие-то бумаги и путаясь в рукавах пальто, Арсений успел пробежать целый марафон по пересеченной местности эмоций: в один момент ему хотелось злобно орать, в другой — обиженно швыряться вещами; и в каждый из них — посмотреть Антону в глаза и спросить: почему? Но Попов, выуживая из шкафа чужой безразмерный пуховик, не пытался обманывать сам себя; все эти американские горки истерики казались просто игрушечными по сравнению с чувством, беспрестанно жужжащим между ребрами с того момента, как Шастун сбросил вызов: «Как он?» Арсений мог психовать, злиться и сколько угодно топать ногами, но это ровным счетом никак не умаляло животного почти желания прижать парня к себе и всеми пятью чувствами убедиться, что тот рядом и в порядке. И это, честно говоря, тоже бесило — Попов был буквально бессилен перед самим же, получается, собой.       Но только сейчас, чувствуя, как мелко подрагивающие руки стискивают его спину, а в его собственных медленно поднимается и опускается чужая грудная клетка, Арсений в полной мере осознал, насколько бессилен — все его нутро, послав к чертям претензии, тянулось к Антону в одном лишь желании: помочь и защитить. От чего? Да Арсений понятия не имел. Наплевав на здравый смысл, руки пытались просто притянуть Шаста как можно сильнее, будто это могло как-то облегчить его состояние. Будто массаж головы умел снимать температуру, а нахождение Арса на расстоянии меньше атома позволило бы забрать часть явно неприятных ощущений Антона на себя.       То, что Шасту откровенно плохо, было очевидно — Арсению не нужно было смотреть на градусник, чтобы это понять. От одного только взгляда в замученные зеленые глаза Попов буквально прочувствовал весь спектр прелестей температуры и сам: фантомной ломотой в мышцах и тянущей болью в затылке; невольно поморщившись, мужчина вспомнил, что он сам наговорил подростку не так давно в простудной горячке, — и остатки недовольства растворились в затопившем грудь сочувствии.       Да, Арсений Сергеевич Попов безнадежно влип. Несколько минут назад в его голове наперебой орали вопросы, претензии и обида — а теперь он мог лишь трепетно прижимать к себе макушку Антона, часто дышать и чувствовать вину за то, что вообще имел претензии. По личным меркам Арса это было окончательное и безоговорочное «пиздец».       Все, что ему оставалось, — это медленно перебирать в пальцах чуть влажные от испарины кудри и чувствовать от этого прикосновения покалывание во всей ладони. Руке. Телу. Забираясь под кожу, оно заставляло Арсения впервые, может, в жизни испытывать настолько большое чувство, что оно буквально в нем не помещалось, — будто там, наверху, Попова собирали изначально не рассчитанным на эмоции такой силы, необъятности и количества: всего словно было очень много, — и разобрать что-то конкретное или, тем более, дать ему название Арс не мог. Ни одно слово из его словарного запаса — нескромно богатого, вообще-то, — просто категориально не смогло бы подойти; пожалуй, ближе всех оказалось то самое — емкое и судорожное — «пиздец».       Попов не заметил, в какой момент начал шептать в чужое ухо какую-то ерунду, одновременно успокаивающую и Шастуна, и его самого: с полным нежности шелестом из него точно выходила хотя бы часть распирающего ребра чувства, прямо как из переполненного воздушного шарика через неплотно завязанный хвостик. Он вообще в эти долгие — секунды? минуты? сколько они уже так стоят? — соображал очень заторможенно, потому что мозг тоже вытеснило в дальний угол внезапным приливом эмоции. Поэтому не сразу почувствовал, что Антон под руками снова напрягся — и, кажется, даже втянул живот, чтобы отстраниться насколько это было возможно в кольце рук.       — Что такое? — Арсений неуверенно ослабил хватку и чуть отстранился головой. Его руки теперь просто лежали на спине и макушке парня, не оказывая давления, — а тот, помедлив с секунду, одним рывком отодвинулся сразу на длинный шаг.       — Да я… в порядке, — Антон, глядя куда-то вниз, скрестил на груди руки и помотал головой — будто заранее не соглашаясь с возражениями Попова, — относительном, но в порядке, правда.       А Арс от такой перемены натурально растерялся. Он еще не отошел от лавины своих же чувств, а тут их будто с силой оттолкнули — и теперь вся эта громадина, перемешиваясь от резкой смены направления, покатилась обратно на него, сбивая с ног и беспорядочно барахтая внутри: Арсений, не ожидавший такого, захлебнулся — дыхание в буквальном смысле перехватило на несколько мгновений.       В попытке вынырнуть на поверхность Попов растерянно оглянулся по сторонам — взгляд цеплялся за детали интерьера, медленно вытягивая его обратно в реальность. Вешалка, пуховик, несколько пар мужской обуви; обувная ложка на полу, теннисный мячик в углу, любопытные глаза котенка под ногами… Глаза Арсения дотянулись до гирлянды, виднеющейся в темном конце коридора, как со стороны Антона вдруг раздалось резкое, нарочито-громкое:       — Можете не искать.       «Не искать что?..» — еще сильнее потерялся Попов, оборачиваясь к Шасту, который оказался в двух метрах от него. Уверенный тон и поза странно контрастировали с севшим голосом и глубоко заебанным видом; парень явно держал лицо с трудом, нацепив грозный ошейник цербера на… простите, горку несчастного желе. Нихрена не понимающий Арсений не успел отмахнуться от промелькнувшей в голове ассоциации, потому что Антон сразу продолжил:       — Да, я живу один, — он с холодным равнодушием пожал плечами. — Хотели убедиться? Убедились, пять за бдительность.       Шаст коротко поднял уголки губ, изображая карикатурно-вежливую улыбку, что никак не отразилась в бесстрастном взгляде, но они тут же бессильно осели обратно. А до Арсения ударом в солнечное сплетение дошли две вещи: что Шастун, очевидно, подумал, что он тут осматривался в поисках «улик» и доказательств; и что парень, запершись от него в железном бункере равнодушия, решил не просто защищаться, а сразу нападать — с холодным вызовом глядя в глаза и слабо усмехаясь.       То есть… вот настолько он Арсению не доверял.       Попов, глядя в ответ, безмолвно закричал. От бессилия.       «Почему, блять, ну почему ты снова отталкиваешь?»       С трудом сдерживая рвущийся из горла вой, мужчина попытался воззвать хотя бы к здравому смыслу Антона:       — Ты правда думаешь, что я пришел обыск устраивать? Зачем? — руки бессильно взмахнули по воздуху, а голос дрогнул на последних словах. — Шаст, я же переживаю за тебя!       — Конечно, я же такой одинокий-несчастный, — закатил глаза подросток. — Если бы я сказал, что мама дома и обо мне позаботятся — вы бы тоже пришли? Вот видите, — ощерился он после короткой паузы, за которую Арс не успел даже вдохнуть, — переживаете, ага. Потому что думаете, что больше некому, — выплюнул Шастун почти с отвращением.       Обида внутри Попова скрутилась в болезненный узел, так и норовящий порваться. Но Антон, будто намеренно — точнее, не будто, а очень очевидно намеренно — добил его, флегматично продолжая:       — Я не прав? Просто хотели убедиться, что я жив? Отлично, в этом тоже убедились, ваша совесть спокойна. Я отлично справляюсь, как видите.       Недвусмысленное «Проваливай» тут услышал бы даже человек, ни слова не понимающий по-русски. Даже Мышь, к которой Шастун безразлично развернулся, намереваясь, видимо, поднять на руки.       — Вижу, блять, — почти прорычал Попов, замечая, как дико дрожат эти самые руки. Шастун даже не повел плечом на этот выпад — и из Арсения, царапая горло отчаянием, буквально сам вырвался ядовитый вопрос: — Довел себя до полуобморока, потому мама слишком занята сессией?       И тут Антон, не успевший сделать и двух шагов, резко замер. Острые плечи заметно поджались, пальцы, глухо звякнув кольцами, с силой уцепились за низ кофты. Повисла пауза — одновременно короткая и словно растянувшаяся на минуты.       — И… что ты знаешь? — так и не повернувшись, Антон выдавил это с плохо скрываемой дрожью в голосе. Воздух вокруг будто застыл, натягиваясь сотнями металлических нитей.       «Хороший, блять, вопрос», — с силой прикусил губу Арсений. А потом, рвано вдохнув, честно выдал то, что давно крутилось на языке:       — Что ты врешь мне в лицо с первого же дня знакомства. На пару с подружкой.       И если первая фраза прозвучала лишь глухой досадой — даже не обвиняя, а просто констатируя факт, — то вторая, споткнувшись сперва о сжатые зубы, вырвалась сдавленным от сдерживаемой злости шипением. Резко всплывшее в голове воспоминание о Соне, смеющейся рядом с Шастом на все тех же диванчиках, ударило в голову четким осознанием — девушка ведь уже тогда знала все: эти двое, перешептываясь о чем-то и косясь на Арсения, уже тогда вовсю наебывали Попова и мило хихикали за его спиной.       А спустя еще секунду молчания вспышка злости погасла так же внезапно, как и появилась, унося с собой и все остальные эмоции, — Арсений, глядя на по-прежнему повернутую к нему спину, почувствовал, что просто… устал.       Устал стучаться. В метафорическую непробиваемую стену; и в совсем неметафорическую безликую спину — которая, впрочем, была отличной метафорой на все долгие месяцы их с Шастом общения.       — Я нихрена не понимаю, Антон. Чувствую себя полным идиотом, злюсь и очень прошу — скажи хоть что-нибудь, — с тихой мольбой в голосе произнес Арсений в тишину.       А Шастун, вдруг истерично хихикнув, накренился в сторону, почти упал плечом на стену и уткнулся в нее же лбом.       — Самовар сварился, — хриплый, такой же истеричный смех поцарапал уши. Попов невольно дернулся к парню, затравленно обхватившему себя руками, но сдвинуться за пределы коврика под дверью отчего-то не смог. На миг показалось, будто между ними нет этих трех метров, и один шаг в комнату будто грозил задеть самого Антона… физически? Арсений не смог бы объяснить это чувство словами, но остановился на месте, уверенный, что так нужно.       — Я не знаю, что сказать, Арс, — резко оборвав смех, Шастун прохрипел эти слова устало и вымученно.       — Может, то, что знает твоя Соня? — Попов слышал себя будто со стороны, выплевывая это с горькой, ироничной усмешкой. — Или я просто не заслуживаю такого доверия?       — Да при чем тут Соня?! — неожиданно взвился Шаст, поднимая усталый, но полный злости взгляд и отталкиваясь от стены. — Это я ее попросил дать номер, потому что ты, — он шагнул вперед, понижая голос, — приебался с вопросами! Нихуя не знакомый, дотошный классрук, который мог сдать в опеку на раз-два! Она сама подставилась, чтобы помочь — и не в первый, блять, раз! Так что не вздумай. Ее. Обвинять.       Медленно приближаясь на последних шагах, Антон почти оскалился, напоминая хищника, который готов до последней крови защищать свое. В метре от Арсения он остановился, хрипло дыша, и вцепился ему в глаза до пугающего холодным, уверенным взглядом.       — Да кто ее вообще обвиняет? — голос Арса осел на несколько тонов, потому что легкие заледенели от чувства несправедливости и обиды. — Блять, я тоже хочу помочь, представляешь? Не потому, что ты сам не справишься, — а потому что всем, сука, иногда нужна помощь, и речь же вообще не о «физической» заботе! Но ты просто… считаешь, что я, не знаю, не способен понять, потому что «все сложно»? Сдам в опеку? — эти слова, будто только сейчас дойдя до Арса, жестко воткнулись ножом во внутренности. — Серьезно? — прохрипел он с булькающим стоном. — Вот такого ты обо мне мнения? Охуеть, Антон. Просто… пиздец.       — Да не было у меня тогда никакого мнения! Это была наша вторая встреча, Арсений! — голос Антона сорвался на сипящий крик. Взгляд Попова, потерянно скользя вниз, невольно зацепился за чужие пальцы на скрещенных предплечьях — побелевшие от судорожной хватки за несчастные рукава свитера.       — Но за это время нихуя не поменялось, — после недолгого молчания произнес мужчина. Тихо, стараясь, чтобы в этих словах не сквозила так явно скребущая внутри боль. — Ты говоришь одно и то же — «Ты мне дорог, я тебе доверяю», — но пиздишь только больше, Антон.       — А как ты… себе это представляешь? — ногти Шастуна стянули ткань почти до треска. — «Ты мне дорог, я тебе доверяю, но, кстати, вру в лицо примерно каждый день — но это так, мелочи?»       Слова Антона дрожали так же, как и он сам; а взглянув на его лицо, Попов обнаружил сжатые в тонкую полоску губы и опущенные куда-то в угол глаза — подернутые влажным блеском.       — Ты… вообще собирался что-то рассказывать? Только честно? — совсем тихо, на рваном вдохе спросил Арсений. И замер — неуверенный, что готов услышать ответ.       — Я… блять, если помнишь, я как-то пообещал, что всегда буду отвечать тебе честно, — Шастун резко поднял на него неожиданно твердый взгляд. — И я ни разу — реально ни разу — не врал с тех пор. Ты все это время мог просто спросить! — Антон поднял брови в картинном «Представляешь, как все просто?» — Не хотел давить? А я просил? Давай, Арс, спроси, что хочешь, — глядя одновременно с вызовом и надрывом, Антон широко развел руками — и так и замер, открыто подставляясь под обстрел.       А Арсений — помнил. Отлично помнил, как когда-то забыл, что нужно дышать, — от понимания, что ему доверили целый мир, безграничный и хрупкий, доверили так просто и трепетно. Но сейчас те слова Антона казались жестокой насмешкой — филигранным блефом в какой-то одному ему понятной игре.       — А откуда я могу знать, что… — голос Арсения сошел на нет, застряв где-то в горле. Но Антон, точно уловив его мысли, развел руками шире:       — Что я говорю правду сейчас? И действительно честно отвечу? — Арс закусил изнутри губу, не соглашаясь и не отрицая, — он хотел, чертовски хотел просто поверить, но блядские шепотки сомнений заставляли теряться все больше. Шастун, словно читая мысли, повел уголком губы с невеселым пониманием. — А ниоткуда. Знать — неоткуда. Ты можешь только верить мне — или не верить.       — Я ведь тебя уже спрашивал, — вдруг вспомнил Арсений. — Достаточно прямо. В парке, помнишь?       — Помню, — подросток неожиданно расплылся в неуместной улыбке. — И я тогда, — он улыбнулся шире, — ответил тебе чистую правду. Ни слова вранья, — в довершение Шаст так невинно пожал плечами, что Попов подавился всеми своими словами и вопросами. Потому что Шастун будто… был восхищен. Как адвокат на суде, ювелирно оправдавший преступника самим же законом, — ловкость слова и никакого мошенничества.       В голове Арсения произошел тотальный сбой. Секунду назад ему казалось, что они с Антоном как минимум говорят об одном и том же — а сейчас между ними будто треснула земля, разъезжаясь в глубокую пропасть.       — А в чем смысл? — с искренним непониманием просипел Попов. Совсем тихо, но бессилие в голосе, как ему показалось, надрывно вопило, отчаянно пытаясь доораться до противоположного края этой пропасти. — При чем тут «ни слова вранья», если… Антон! — Попов вперился взглядом в покрасневшие глаза напротив, будто это могло пробить его путь в чужую голову. — Мне же не ебаная «правда» нужна! Я не детектор на допросе, нахуя это…       Арс с силой потер лицо ладонью. Мысли штормом метались внутри, запутываясь друг в друге и смешиваясь в громкую какофонию. Хотелось просто распахнуть ребра, как полы пальто, и дать Шасту самому увидеть все это — прикоснуться, почувствовать и понять. Но так, к сожалению, сделать было невозможно — поэтому Попов, стараясь дышать как можно ровнее, заставил себя успокоиться: медленно, слово за словом, он начал утрамбовывать внутреннее безобразие в хоть сколько-нибудь подходящие слова:       — Знаешь… сам факт вранья меня не трогает, Антон. Не в сотый раз, когда я понимаю, что ты пиздишь, — прозвучало грубее, чем Арсений имел в виду, и у Шастуна — хоть и явно невольно — дернулись губы. Мужчина же, сжав его плечи чуть сильнее, все равно продолжил, боясь потерять и без того рваную мысль: — Когда я выяснил, что ты подсунул мне номер подруги — я… всего лишь понял, что есть как минимум один человек, которому ты действительно доверяешь, — голос все-таки дрогнул. — А мне, получается, просто… льешь в уши проникновенные сказки о «доверии» и «близости».       Антон, исказившись в лице, мелко затряс головой из стороны в сторону — но Арсений, прикусив щеку и переведя взгляд куда-то на переносицу Шаста, — чтобы не потеряться окончательно в пронзительном взгляде, — продолжил:       — А я — не понимаю, Антон. Не понимаю, где заканчивается твоя честность — и что я имею право от тебя… ждать? Я ведь правда старался дать понять, что в любой, в любой ситуации — буду на твоей стороне; что готов слышать, разговаривать, понимать тебя. Что я хочу помочь, потому что ты мне по-настоящему дорог. Очень, — дрогнувшим шепотом добавил Арсений после короткой паузы. — А ты как будто… не веришь в это! Даже сейчас, когда тебе правда плохо, ты не даешь хоть как-то помочь — и может, я не прав, но не потому, что я тебе как-то… противен, а как будто… тупо мне не веришь. Не хочешь верить. Так старательно ищешь какой-то подвох, что… Будто не подвох даже, а повод оттолкнуть. Я запутался, боже… — Арсений зажмурился. — Что я делаю не так, Антон? — голосом, почти сошедшим на шепот, закончил он. И поднял на Шаста взгляд, который ощущался как те самые распахнутые ребра — беззащитно открывающим все, что творилось у него внутри.       В глазах напротив стояли слезы. За которыми звенели такие живые, такие острые эмоции, что Арсений, даже не пытаясь запахнуться, почувствовал, как по ребрам полоснуло скальпелем — чужого отчаяния, чужой вины и кричащей в чужих глазах уязвимости.       — Арс, — Антон судорожно вздохнул, невольно всхлипывая, — Я не… не поэтому… Ты понимаешь, что это, блять, страшно? — голос Антона оборвался, сдавленным скрипом утонув в горле. — Что ты…       — Что я что? — прикусил губу Арсений, чувствуя в носу предательское пощипывание. — Узнаю, что ты врал? Я и так знал, Антон, — Шастун невнятно замотал головой то ли кивая, то ли мотая в несогласии. Его губы так судорожно сжимались, что вместо слов вылетали только едва слышные рваные всхлипы. — Что тогда? Не смогу тебя понять? Или… — теперь голос перестал слушаться и Попова. — Что в моих глазах ты перестанешь быть «взрослым и умным», если я узнаю, что ты сбежал из дома?       Арсений слишком поздно понял, что, кажется, брякнул что-то… Очень сильно не то.       Иногда он искренне, всей душой ненавидел собственный мозг. Последняя фраза вырвалась изо рта с такой уверенностью, будто была очевидной истиной — потому что мозг, не спрашивая разрешения Попова, наплевал на решение «не делать выводов» и успел втихаря решить, что побег из дома — самое логичное объяснение ситуации. Он же самый, блять, умный, правда?       Только теперь Попов с ужасом осознавал, что он не просто не прав, — он самоуверенный, эгоистичный и в высшей степени безмозглый идиот.       Потому что стоило последним словам Арса прозвучать, как лицо Антона застыло в непередаваемой гримасе… неверия, шока и чего-то настолько болезненного, что в голове Попова не осталось ничего, кроме орущих сирен паники.       Глаза подростка, резко округлившись, на миг вспыхнули целым взрывом эмоций — и застыли стеклянными изваяниями, в которых не отражалось ничего.       — Сбежал… из дома?

***

      — Сбежал… из дома?       Антону показалось, что землю резко выдернули из-под ног. Потому что последние слова Арса вре́зались прямо под ребра, проскочив мимо сознания вдогонку проникновенной тираде, которую Шастун сам же туда пропустил, — и несколько секунд он просто хватал ртом воздух, пытаясь избавиться от чувства стремительного падения; а потом с глухим ударом приземлился на осознание — и не почувствовал ничего: от слишком сильного удара все внутри онемело.       Не особо соображая, Антон резко вырвался из захвата мужских рук и на непослушных ногах отпрыгнул назад. Арсений, кажется, что-то говорил — но у Антона в ушах стоял тихий звон, заглушающий все вокруг.       «Сбежал из дома», — тупо повторял он про себя. И в голове невольно появилась картинка какой-то другой, искаженной реальности, где другой Антон, по-сусличьи оглядываясь по сторонам, пробирается к выходу из квартиры — с тремя чемоданами в руках, в черных очках и шляпе для конспирации… А на кухне пьют чай родители, которые вчера запретили до ночи играть в приставку, обидев такой жестокостью до глубины души…       Антон, дернув губой, несдержанно хохотнул; хриплый смех, больше похожий на скрежет, прорезал повисшую тишину, приземляя Шаста обратно в реальность, — но осознание пропасти между этой реальностью и той, что мелькнула в воображении, показалось Антону настолько ироничным, что смех стремительно перетек в истерический, надрывный хохот.       — Сбежал из дома… сбежал, — Шаст судорожно икнул. Смех сдавил грудь сильнее, когда Антон истошно подумал, что реально ведь столько раз хотел сбежать — куда-нибудь подальше из этой квартиры и как можно дальше от себя. Только вот… сбегать ему было неоткуда — и это понимание, отзывающееся фантомной острой болью в бедре, было смешным. До боли, выворачивающей ребра, смешным.       — Сбежал из дома… Арс, блять, ты…       «Арс». Имя, произнесенное собственным голосом, острым крючком зацепило что-то внутри — и будто разорвало тонкую плотину, что и без того держалась на тонких нитях: в грудную клетку, содрогающуюся от смеха, горькой трезвостью полилась обжигающая, тошнотворная обида. Он же верил Арсу: что тот понимает, считает его… да человеком блять — а оказалось, что Антон Шастун для него — всего лишь сбежавший из дома малолетний придурок. Это было даже не предательством — Антон не знал, как назвать то чувство, которое поднималось все выше к горлу. В какой-то момент парень перестал понимать, от чего так больно сжимаются ребра — от смеха или отчаянной боли; из глаз — давно, кажется, — текли слез, а хохот так и рвался из груди, заполняя все нутро одной большой истерикой. Воздуха не хватало — Антон непрестанно всхлипывал, пытаясь вдохнуть поглубже, но получалось только сгибаться пополам и снова и снова бормотать чертовы три слова; под плечом очень вовремя оказалась стена, и Шастун, уже слабо понимая, где находится и отчего внутри так горит, медленно сполз по ней на пол.       — Шаст, Антон, блять, посмотри на меня… — чужой голос раздавался будто издалека, хотя Арсений неожиданно оказался сидящим прямо напротив — уже без пуховика и с перепуганным до чертиков лицом. Смешным таким.       Когда чужие руки попытались ухватить его за плечи, Антон вырвался инстинктивно, срываясь на совсем откровенное рыдание сквозь застывшую на губах изломанную улыбку. Но даже когда он отвернулся, вжимаясь спиной в стену, чертов запах — цитрусово, сука, чайный — никуда не делся; он забирался в нос и булькающим комом застревал в горле, потому что это было… слишком. Потому что он напомнил, что напротив сидит единственный человек, которому Антон так отчаянно хотел заорать в лицо: «Мне плохо». В эту секунду будто все одиночество, с которым подросток сражался долгие два года, — или намного больше, — заставляя себя верить, что все отлично, навалилось на грудь многотонной толщей, разбивая в пыль остатки смеха на лице. Ему хуево и блядски тяжело — а Арсений…       — Сбежал из дома, блять, — завыл Антон, поднимая мутный от слез взгляд к потолку.       — Антон… — слишком умоляюще. Слишком… слишком.       Режущая боль между ребрами стала невыносимой — на долю секунду Антону показалось, что грудную клетку вспарывают изнутри. И эта боль, вырвавшись наружу, прорезала воздух высоким, громким криком:       — Нету у меня дома! Нету! Вот, блять, дом! — Антон так сильно развел руками, что те с обеих сторон впечатались в стену, — но он этого даже не почувствовал, продолжая захлебываться нестихающим: — Нету, нету, нету, нету…       В исступлении рыдая, Антон не успел понять, когда Арсений снова оказался так близко, — и подавился воздухом от резкого удара о чужую грудную клетку. Слепая, безумная истерика металась внутри, заставляя дергаться, вырываться и выть, но крепкие руки, стиснув Шаста со всех сторон, прижимали его только сильнее — настолько, что было больно.       А потом сил вырываться уже не осталось. И Антон, вжавшись лбом в горячее плечо, окончательно перестал осознавать происходящее, растворившись в звуке собственного плача.       Арсений молчал. Прижимал все так же крепко — и молчал до тех самых пор, пока истерика Антона не сменилась тихими, судорожными всхлипами.       У него в голове не было ничего — только гудящая боль в затылке и нагретый кожей запах Арсения, в котором хотелось раствориться и исчезнуть.       Попов заговорил, тихо и мягко, и Антон, безотчетно ведомый его голосом и крепкими руками, поднялся на ноги. Они оказались в его комнате. Шаст бессильно опустился на кровать — а Арсений сел рядом, повернувшись к нему корпусом и придерживая за плечи.       Антон тоже повернулся к Попову — и какое-то время отстраненным взглядом скользил то по острым скулам, то по растрепавшимся волосам, ни о чем, кажется, не думая. И только когда его глаза наткнулись на чужие — пронзительно-синие в теплом свете гирлянды, и такие… живые — Шаст будто очнулся, заторможенно осознавая сперва себя, а потом и произошедшее.       — Арс, я… — голос прозвучал жутко: от рыданий он сел до шипящего хрипа. Шаст замолчал — что сказать дальше, он придумать не успел.       — Антон, — Попов неуловимо покачал головой, прося то ли ничего не говорить, то ли послушать его самого. Несколько мгновений он будто метался в собственных словах, то приоткрывая губы, то снова их плотно сжимая.       — Прости меня.       Всего два слова — в которых плескалось все: и пронзительная вина, и сожаление, и, сдается, даже страх.       А Антону было… все равно. Потому что это извинение… его будто доставили не по адресу. Оно не отозвалось внутри ничем: Шаст не чувствовал ни злости на Арсения, ни какой-то конкретной обиды. Казалось, что он вообще не чувствовал — и просто молчал, устало глядя в глаза напротив.       В голове вдруг щелкнула иррациональная мысль. Антону, застывшему в прострации, она показалась важной — и он, собравшись с силами, чтобы издать звук, слабым голосом выдал:       — Позвонишь в опеку?       Интонация вышла совсем бесцветной — формальный вопрос без капли эмоции. С простым ответом, который Антон до странного спокойно был готов услышать любым; он чувствовал себя будто роботом, просто высчитывающим алгоритм дальнейших действий. А Арсений, на мгновение застыв, просипел севшим от горечи полушепотом:       — Правда думаешь, что я смог бы?..       — Нет, — ровно ответил Шаст, не думая и не сомневаясь. Ему задали прямой вопрос — он дал простой ответ, не вкладывая в тон ничего больше. И тут почувствовал, как ему на скулы легли теплые ладони — и, мягко обхватив, приподняли лицо так, чтобы взгляд напоролся на глаза Арсения.       Смотрящие в ответ так пронзительно, что внутри, под слоем безразличия, что-то дрогнуло.       — Тош, — рьяный шепот, звенящий раскаянием, прицельно бил туда же, куда и взгляд, — я сожалею о том, что сказал. Сожалею, что ляпнул… глупость, которую сам же надумал. И ты в праве… да что угодно чувствовать и кем угодно меня считать — но просто знай, — Арс невесомо коснулся лбом лба Антона, не отводя взгляда от его глаз, — я никогда не сделал бы тебе больно намеренно. Блять, у меня бы и мысли не возникло позвонить в эту чертову опеку! И Антон… Да, я бы переживал, даже если бы знал, что о тебе есть кому позаботиться. И все равно был бы рядом.       — Я... верю, Арс, — шепот Антона дрогнул.       Потому что глаза Попова, кричащие настолько о многом, все-таки добрались — до того живого внутри, что услышало: столько раз Арсом сказанное, но будто впервые понятое Антоном «Я рядом». Так очевидно сквозящее в каждом слове, взгляде, движении мужчины, такое ясное и однозначное; одновременно глобальное — Шаста буквально затопило осознанием масштаба и силы, стоящей за двумя простыми словами, — и до пронзительности буквальное: как теплая шершавость чужих ладоней, что так остро ощущалась каждым сантиметром кожи. Арсений — здесь. Сколько бы истерик ни устраивал Антон; что бы ни творилось в голове у самого Попова — Арсений сидит тут, настоящий и теплый. Дышит так близко, что подбородок Антона невесомо щекочет каждым выдохом, — очень буквально и очень по-настоящему. Подросток мягко взял тыльную сторону руки Арсения в свою, прижимая ближе к щеке.       И это «рядом» вдруг оказалось таким… простым. Человек рядом с человеком — и в этом, кажется, и есть весь смысл.       А все сложные головоломки мыслей, лабиринты сомнений, драматичные сражения с мельницами и неприступные замки из образов, вдруг оставшись позади, рассыпались грудой картона — и Антон, мысленно оглядывая жалкие руины, только сейчас увидел, что конечной целью всех препятствий, спрятанной за кучей стен, было именно это человеческое «рядом».       Зачем тогда, а главное — нахуя? Видимо, так жить интереснее; Антон, прикрывая глаза, не искал объяснений: он просто чувствовал.       Чувствовал кончиком носа прохладный нос Арса; чувствовал под ладонями его плечи, обтянутые приятным на ощупь свитером. Медленно, будто изучая, Шаст провел руками дальше, на лопатки, едва сжимая на них пальцы, и так же медленно соскользнул лбом по щеке Арсения, утыкаясь в сгиб такой родной шеи; воротник свитера был по-прежнему влажным — от его же, Антоновых, слез.       Попов, ничего не говоря, тоже переместил ладони Антону на спину и мягко уложил подбородок ему на плечо.       — Арс.       — М-м?       — Я не сбегал из дома.       — Я... уже понял.       Шаст легко сжал пальцы на чужой спине, без слов говоря, что извиняться не за что. И замолчал, медленно набирая воздух.       — Мама... полтора года назад, — выдох запнулся на слове, которое Шаст так и не смог произнести, — у нее недавно был день рождения, — едва слышно выдавил он вслед, надеясь, что Арсений поймет.       Через две секунды тишины до Попова дошло — Шаст почувствовал всем телом, как тот напрягся и замер. Антон, резко вдохнув, поспешил продолжить раньше, чем услышит ответ:       — Несчастный случай. У меня есть отчим. Формально, — отрывисто и бессвязно сипел он, будто надеясь договорить быстрее, чем его догонят воспоминания. — Было смешно, — уголок губы нервно дернулся, — он оформил опекунство, чтобы продать квартиру и съехать с Катей. Да, у меня сестра есть. Сводная. Не суть. Ей шесть, — зачем-то добавил Шаст, невольно все же вспоминая. Кадры прошлого — какие-то случайные отрывки — начали хаотично мелькать в голове, сбивая с мысли, и Антон с силой затряс головой, чтобы прогнать их и торопливо продолжить: — Но я ему благодарен, знаешь — было хуево, но я не в детдоме, отлично живу, есть все примочки для прикольной жизни… Хотя, наверное, я бы сдох, если бы не парни и Соня, — отстраненно, глухо и без тени шутки добавил он. — Вообще не понимал, нахуя живу. Скорее даже не понимал, что вообще живу, просто… убивался в… «работу» и спал. Позовы пустили жить, поддерживали всей семьей, как могли. Серый мозги промывал, а Соня… тоже, просто по-другому, наверное. С Академией помогли. С оформлением аренды квартиры. Со всем вообще. И Арс, они знают не потому, что я им рассказал — они сами все видели и… оказались рядом. Были рядом. А тебе я… я…       Арсений, сжимавший его спину крепче с каждой новой фразой, резко замотал головой — и Антон, чувствуя, что по лицу снова текут слезы, оборвал фразу тихим всхлипом. Говорить больше было нечего, но отчего-то хотелось — продолжить нести что угодно, лишь бы оттянуть тот момент, когда придется столкнуться с реакцией Арсения. И будто прячась от нее — и от самой комнаты, где в воздухе висели его же слова, — Шаст с силой вжался лицом в плечо Попова, зачем-то еще и зажмуриваясь.       — Антон… — голос мужчины дрожал. Он явно тоже не знал, что сказать, но…       — Ты жалеешь меня, — выдавил парень, наконец-то понимая, почему так отчаянно не хотел рассказывать Арсению свою историю.       Не только из-за чертовой опеки или всей это хуйни с враньем; оказывается, куда больше он боялся именно этого — жалости. Все внутренности скрутило отвращением от той несчастной интонации, которой сочился голос Арсения, и Антону стало мерзко — не от Попова нет, просто… от ситуации. Нет так же все плохо, на самом деле — а даже если плохо, то это в прошлом; а Арсений переживал слишком, переживал больше, чем стоило, и больше, чем готов был чувствовать сам Антон, — и внутри у парня что-то заклокотало, будто пытаясь вытолкнуть чужие эмоции наружу, поднимая их тошнотой к горлу.       — Не жалею, — тихо, но твердо выдал Арсений после короткой паузы. И может, Шасту показалось, но он будто… успел понять то же, что и Антон — голос Попова приобрел какой-то невесомый оттенок мягкой уверенности, словно в его голове все стало на свои места. — Я сочувствую, и мне больно за тебя, потому что я человек и не могу не чувствовать. Но и жалеть тебя я не могу, потому что ты уже справился с таким, на что я сам, думаю, был бы не способен, — Арсений слегка отстранил Шаста за плечи, чтобы продолжить, глядя глаза в глаза: — Да, зная, что ты тут один, я буду переживать больше, если что-то случится, но не потому, что я считаю тебя неспособным справиться самостоятельно, — Антон, я вижу и понимаю, что способен. А просто…       — Потому что ты человек? — слабо улыбнулся Шастун, понимая, что всколыхнувшаяся внутри тошнота куда-то утекает сквозь пальцы. Так странно. Он смотрел в спокойные, уверенные глаза Арсения — и снова не понимал, о чем переживал секунды назад.       — Которому ты важен, — отзеркалил мягкую полуулыбку Арсений, хотя глаза его смотрели на Шаста с проникновенной серьезностью.       Вместо ответа, который был не нужен ни одному из них, Антон мягко упал обратно на плечо Арса и обхватил его за поясницу непослушными от слабости руками. Сил будто не осталось совсем. Из глаз, оказывается, все еще текли слезы; лились сами по себе, обильные и горячие, не поддающиеся контролю.       Чувствуя себя обнаженным и молчаливо понятым, Антон тихо плакал, будто рассказывая обо всем: о том, что одиноко, страшно, грустно, больно. Слезами он признавался — кажется, самому же себе — во всем, что чувствовал так долго; в груди саднило что-то болезненное, но такое… живое? Простое? Совсем маленькое — и понятное в своей человечности.       Арсений мягко поглаживал его по спине, едва заметно покачивался и слушал безмолвную исповедь, понимая все. Даже нет, не понимая — Антону казалось, что их чувства и мысли, оголенные друг перед другом, просто оказались в одном карманном измерении, где прикасались напрямую.       И так в этом мирке было спокойно, что Шастун, убаюканный мерными движениями, не заметил, как заснул.

***

      — Сторожить пришла? — прошептал Арсений, глядя, как под боком у свернувшегося калачиком Антона устраивается дымчатая кошка. Та, коротко и серьезно зыркнув на него в ответ, согласно махнула хвостом и закрыла глаза.       А Попов, замерев возле кровати, смотрел на двоих спящих и, кажется, старался даже дышать тише, чтобы не спугнуть повисшее в комнате умиротворение.       Слабый свет гирлянды едва заметно мерцал в шерсти кошки, которая казалась загадочно-серебристой; лицо Антона, наполовину спрятанное в одеяле, поблескивало легкой испариной — и впервые на памяти Арсения выглядело настолько безмятежным и юным. Даже в чем-то детским — и трогательным до тянущей боли под ребрами. Задвинув подальше мысли, которые здесь казались слишком громкими, Попов позволил себе украсть у времени еще немножко застывшей в тишине нежности — сонной, тягучей и безразмерной.       Той, с которой он укладывал Антона, уснувшего на его плече, и поправлял теплое одеяло; с которой гладил горячий лоб и шептал что-то успокаивающее, когда парень начал хмуриться и беспокойно мотать головой во сне.       Вырваться из облаков прострации Попов сумел не сразу — к тому моменту, как он выскользнул из комнаты, Мышь уже видела третий сон, развалившись на спине на полкровати и мелко подергивая лапками.       Включив свет на кухне, куда Арс бесцельно забрел, он поморщился от яркого света — и окончательно очнулся. Несколько секунд простояв посреди комнаты, мужчина решил разбираться с нахлынувшими мыслями по мере поступления: первой в списке шла элементарная забота о болеющих, поэтому Попов, мысленно извинившись перед Антоном за своевольность, за следующие полчаса провел ревизию холодильника (отметив, что, возможно, преувеличил свои восхищения ответственностью Шаста), сварил обнаруженную в шкафу овсянку, которую обернул кухонными полотенцами, как всегда делала его бабушка, чтобы каша не остыла в мерзкие сопли; мимоходом изучив брошенные на столе коробки с таблетками, отметил, что набор у Антона тоже точь-в-точь бабушкин, — гора лекарств от всего и сразу, которая даже мертвого должна поднять.       Если честно, это открытие Арсения озадачило; обычно люди, у которых аптечка занимает отдельный шкаф, начинают кутаться в шарфы с первого чиха — а как раз те, кто доводит себя до обморока, как Шастун, как правило, свято верят, что все болезни лечатся пакетиком «Терафлю» и активированный углем. В некоторых возрастных категориях к этому списку добавляется «Звездочка», — но точно не батарея таблеток от каждого симптома и вида простуды. Впрочем, эта странная деталь была отправлена мозгом в самый конец очереди на обдумывание — у Арсения, знаете ли, хватало информации, которую предстояло каким-то образом осознать и переварить.       Сидя на кухне и помешивая приготовленный Антону чай, — в котором не было ничего, что нужно было размешивать, — Попов занимался как раз тем, что пытался сложить в голову услышанную сегодня историю. И, честно говоря, получалось у него хреново.       Сложно по-настоящему представить, каково потерять маму в шестнадцать лет, если у тебя живы и здоровы даже бабушки и дедушки; сложно понять, что из родного дома могут выгнать, когда тебя самого и в двадцать шесть дома ждут любящие родители.       Арсений терял лишь однажды — близкого человека, но все же не семью. И тогда, восемь лет назад, Попову было настолько больно, что он сбежал от воспоминаний аж в чертову Швейцарию.       Родители, которые к тому моменту уже потеряли надежду уговорить сына на «нормальное образование», не задавались вопросом, почему этот сын так резко «одумался» и помогли всем, чем могли (а могли эти люди многое, если хотели). Арсений же, собирая чемоданы в бездумной прострации, не смог даже толком поблагодарить — и первые полгода жизни за границей практически не выходил на связь: загрузил себя учебой так, чтобы некогда было дышать, — ведь дышать было больно. И тем не менее, его семья была рядом — мать настойчиво писала и заставляла прилетать на каникулы, отец втягивал в беседы об учебе, сестра поддерживала в своем духе — веселыми картинками в сообщениях и дурацкими подарками на Новый год. Представить, что чувствовал Антон, оставшийся в настолько буквальном смысле один, было страшно.       И если быть совсем честным, Попов, хоть и искренне жалел о невольно выплюнутом «Сбежал из дома», жалел до желания прищемить себе уши какой-нибудь печной дверцей — не мог корить себя за то, что не предположил подобного «варианта». Потому что это — не вариант, это — пиздец.       Застряв взглядом на воронке в чае, Арсений невольно вспомнил слова Паши о том, что чужую голову невозможно понять до конца; понять Антона — всего и полностью — он точно не сможет никогда. Но он... постарается — слышать, слушать и понимать мир этого парня настолько, насколько тот позволит.       К слову о позволениях, кстати: напоив чаем полупроснувшегося Антона, Попов неуверенно замер над кухонной раковиной с вымытой чашкой в руках. Потому что… дальше-то что делать? Уйти, оставив записку? Остаться без спроса и разрешения?       Все нутро Арсения, настороженно ловившее каждый звук из комнаты, единогласно голосовало за второй вариант: оставлять Антона с горячкой на всю ночь было даже с объективной точки зрения сомнительной идеей; а с субъективной Арсеньевской — вовсе опасной и вопиюще безответственной. Но… зная Антона, тот может увидеть в этой заботе ту самую жалость, от которой Попов еще недавно рьяно открещивался, — и хрупкую, кажется, веру Арсению сменить на закономерную, в общем-то, неприязнь; к тому же, за время их общения у Попова сложилось твердое ощущение, что Шастун с какой-то особой настороженностью относится к посягательствам на личное пространство. Что-то подсказывало, что самовольная ночевка в его квартире как раз относится к таковым.       — Вот что с тобой делать, чудо? — почти беззвучно вздохнул мужчина, прикладывая тыльную сторону ладони к чужому лбу. Температура, кажется, стала еще выше.       А Антон, стоило только убрать руку, поморщился и безотчетно потянулся вслед, будто пытаясь найти убежавшую ладошку. С тихим мычанием, которое заставило Арса признать: не сможет он отсюда уйти. Хотя бы потому, что обещал быть рядом.       Позже, глубокой ночью, проснувшись от громких бормотаний Антона, что метался в бреду по кровати, Арсений обматерит себя за то, что вообще сомневался; слетает на кухню за жаропонижающим и будет долго бормотать что-то бессвязное, успокаивая парня и методично протирая его обнаруженным в шкафу спиртом, пока чертова таблетка не подействует.       И только когда Антон, уткнувшись лбом в его бедро, уснет спокойным и глубоким сном, Арсений поймет, что все это время его сердце колотилось, как у загнанного зайца, — от безотчетной паники, для которой он никогда не видел повода в температуре.       Раньше, похоже, не видел. Не раз ведь приходилось заботиться о ком-то, на чьем лице можно было жарить омлет, но… максимумом переживаний Попова было тревожное «А не пора ли вызывать скорую?». Тревожное — но трезвое. А теперь, зарываясь пальцами во влажные от испарины волосы, Арсений будет подрагивать от облегчения и мысленно благодарить кого-то из тех, в кого никогда не верил.       Чувства Арсения, растекающиеся по телу в эти минуты, не будут знать логики. Тело, случайно уснувшее на краю чужой кровати, не будет знать совести. А сам Арсений не будет знать, что Антон, полусонно прижавшись к его спине, впервые в жизни будет чувствовать себя настолько... дома.