А какого, собственно?

      — Ты же тоже это видишь? — бровь Антона взлетела к челке. — Какого хрена?       Сбоку раздалось тихое присвистывание. Шаст, кстати, до этого момента не знал, что Оксана умеет свистеть, — но был полностью с ней согласен.       Потому что чуть поодаль от кучки одноклассников, собравшихся с чемоданами на вокзале, увлеченно болтала парочка: Арсений Сергеевич светился легкой улыбкой, а, внимание, Соня отвечала негромким смехом. Антон, вообще-то, всю дорогу ломал голову над тем, как поаккуратнее познакомить этих двоих, — а теперь наблюдал за непринужденной беседой и тихо охреневал.       С Соней понятно — женщина по жизни не заморачивалась, слова «неловкость» не знала; но Арсений?       Хотя, если быть честным, после того вечера они не сказать чтобы обсуждали произошедшее: первые несколько дней Антону было слишком плохо для разговоров, а потом как-то отпала необходимость — ситуация незаметно стала… данностью. Словно месяцев изворачиваний и не было. Например, на днях Арсений как ни в чем не бывало поинтересовался, куда Шастун пристроит Мышь на эту неделю, — а Антон, отвечая про Эда, так же легко вставлял шутки про холостяцкие квартиры. И это было так естественно, так спокойно, что все вопросы — включая уточнения о Соне — безнадежно терялись где-то на задворках сознания.       — А я говорила, — вдруг хмыкнула Окс, отрывая Антона от удивленного созерцания, — нормально все будет.       — Ты говорила? — теперь бровь Антона иронично взлетела в сторону подруги, которая полчаса назад составляла полную адвокатскую защиту Сони, — «на всякий случай».       — Это все твоя нервная аура, — отмахнулась Окси, решительно цепляя ручку чемодана. — Пошли хоть тоже поржем, а то че они там без нас? Арсений Сергеевич!       Шасту ничего не оставалось, кроме как негромко хмыкнуть и послушно двинуться следом, параллельно здороваясь с ребятами; в кучку поменьше — размером ребят, а не кучки — затесался Павел Алексеевич: он бодро отсалютовал двумя пальцами, даже не поднимая взгляда от какого-то списка на коленях. А Сонька, вместо приветствия, скорчила из-за спины Попова такую нелепую рожицу, что Антон счел святым долгом ответить ей старательно убогой пантомимой, — настолько талантливой, видимо, что у преподавателя она вызвала несдержанный фырк, а у рыжеволосой — откровенный ржач. А у Антоновой «нервной ауры» — похоже, случился инфаркт: тормозя у закрытой кассы, где пристроились Соня с Арсением, Шаст уже мог признать их тандем вполне неудивительным явлением.       И вообще — по чем нервничать, если сбоку глухо цокает по плитке чемодан, Соня ржет, а их поезд через час выезжает куда-то в заснеженные ебеня дали Карелии?       Сама атмосфера вокзала, полная суеты и предвкушения, Антона успокаивала. В зале ожидания стоял объемный гул: пассажиры сновали туда-сюда, иногда останавливаясь, чтобы вслушаться в объявление поезда; где-то трещала банда старушек, что явно познакомились тут же, на вокзале, но уже распивали чай вприкуску с соленьями; несколько семейных пар суетились вокруг сумок и детей, пересчитывая по кругу то одно, то другое; и даже баулы, разбросанные по сиденьям, будто бы тихо ворчали о чем-то своем, внося лепту в общую суету.       Одиннадцатый «А» в составе шести человек — еще четверо пока не доехали — оккупировал ряд железных сидушек, обложившись чемоданами, как баррикадой; Позов и Матвиенко, которых подвозил папа Димы, опаздывали — и Антон был готов поставить свой термос с джином на то, что Позовым пришлось куковать под подъездом Серого как минимум с полчаса.       Дима, конечно, предлагал забрать и его, но Антон находил свою атмосферу в том, чтобы шататься в метро с вещами — и чуть злорадствовать над пассажирами, что едут с какой-то там скучной работы в скучное домой. К тому же он не мог не составить компанию Оксане, которую отец не смог сегодня подвезти: негоже девушке самой таскать свой склад кирпичей милый красненький чемоданчик по лестницам переходов.       У самого Антона вещи влезли в компактную спортивную сумку; честно говоря, он бы и в школьный рюкзак впихнул, но тот ехал полупустым, на правах мобильной сумочки — программа обещала каждый день вытаскивать их на прогулки, а без рюкзака Шастун куда-либо вытаскиваться отказывался.       Арсений, кстати, тоже обошелся сумкой — по крайней мере, чемодана около него не наблюдалось, а в том спортивном саквояже, что растянулся в ногах у химика, можно было уместить парочку компактных трупов, и место для одежды на неделю все еще осталось бы — причем одежды для всех троих.       Пока Оксана радостно обнимала Соню, Антон улучил момент, чтобы незаметно сжать ладошку Арса своей, — вместо неуместного сейчас объятия; и тут же почувствовал, как его пальцы коротко обхватывают чужие. От этого прикосновения — такого привычного, вроде бы, но каждый раз вызывающего мурашки — на лицо Антона сама по себе наползла улыбка; то есть, улыбался-то он и до этого, но сейчас губы изогнулись будто по-другому: мягче и лично Арсению.       — Привет, — отзеркалил улыбку Попов, тихо здороваясь тоже только с ним. — Такой довольный, аж светишься.       — На себя посмотри, — вполголоса фыркнул Антон, легко толкая Арса локтем. У того в глазах и правда прыгали от предвкушения маленькие бесенята, заметные даже под взъерошенной челкой и слегка взвинченным взглядом.       — Кстати, — Антон, понизив голос, выглянул из-за плеча подруги, которая уже повисла у него на шее. — Прости, но… вижу, знакомство с родителями прошло успешно.       «Об этом уже можно шутить?» — уточнил он взглядом.       «Нельзя не шутить», — мягко усмехнулись голубые глаза в ответ. Вот честно, слово в слово так и сказали — а потом вдруг повернулись к Соне и изобразили такую живую пародию на сватающегося кавалера, что Шаст чуть не поперхнулся от смеха и неожиданности.       — Я старался произвести впечатление, — Попов, кажется, даже покраснел для образа.       — Ой, ну такой джентльмен! — всплеснула руками Соня, улавливая намек. Правда, у почтенной матушки в ее исполнении лицо как-то совсем не почтенно трещало от еле сдерживаемого смеха. — Благословляю, пиздуйте под венец!       И так правдоподобно махнула воображаемым платочком, что лицо треснуло уже у всех. Антон, фыркая, случайно поймал мимолетный взгляд Арса, и они оба резко отвели глаза — щеки обожгло вспышкой смущения. Хотя, может Шасту показалось, и стушевался только он: смех Арса спустя секунду зазвучал только громче, а вот сам Антон мог только плотно сжимать губы, пытаясь заснуть обратно непрошенную смущенную улыбку.       — Не шути так при остальных учениках, — Арсений, отсмеявшись первым, покачал головой. И хоть он искренне улыбался, нечто в тоне ясно подчеркивало серьезность просьбы.       — И не собиралась, Арсень Сергеич.       Искоса наблюдая, как Попов в ответ закатывает глаза, Антон с удивлением понял: эти двое успели перейти на взаимное «ты».       «Нет, ну с одной стороны — это отлично, — протянул он про себя, переводя взгляд с рыжей макушки на темную и обратно. — С другой — я вам случайно не мешаю?»       Ирония иронией, а щипок ревности Антон почувствовал очень даже по-настоящему — причем приревновать он умудрился сразу обоих старших друг к другу. Но Арсений тут же сбил эту мысль запоздалым вопросом:       — Кстати, а где?.. — мужчина мотнул головой на пустое пространство сбоку от Антона, будто только сейчас заметил, что там не хватает двоих школьников.       — Я бы срифмовал, — повел уголком губы Антон, надеясь, что звучит достаточно невозмутимо, — но надеюсь, что пробки не настолько сильные.       — Ой, а я бы пошутил, — Попов вдруг сверкнул ехидной усмешкой. — Но уверен, что ты не поэтому выбрал метро.       Про себя поперхнувшись от наглости этого жука, Шастун с елейной улыбочкой протянул:       — Ага, я просто не капризный.       Шастун быстро наклонился к самому уху Арсения:       — А ты — просто чертовка, — с такой интонацией, что не хватало только шлепка по какому-нибудь из причинных мест. Но спустя секунду Антон уже стоял с самым невозмутимым лицом, разглядывал табло и делал вид, что не замечает, как его висок пытаются просверлить смесью возмущения и — Шаст готов был поклясться — смущения.       — Седьмой путь, кстати, — в светящемся списке действительно появился их поезд, прибывающий через десять минут.       Спустя эти десять минут — и еще два раза по столько же — шумная компания оказалась на не менее шумной платформе. Поезд Москва-Петрозаводск вальяжно шипел, выпуская в воздух клубы гудроново-горьковатого дыма, под ногами хлюпала слякоть, развезенная сотнями ног, а змейки очередей у каждого вагона медленно ползли мимо своих проводников.       Арсений Сергеевич, сосредоточенный и серьезный, что-то отвечал пожилой проводнице, скользящей фонариком по пачке документов в его руках. В неярком освещении платформы он казался старше своих лет — то ли из-за усталости, то ли из-за непривычной собранности. Антон, подавая Воле чемоданы младших, отстраненно подумал, что Попову даже возраст чертовски идет.       — А уже можно пить? — с надеждой вздохнул Шастун, прислонившись затылком к прохладной стенке их купе. Поезд еще даже не тронулся, а он уже устал: стоило помочь одной шестикласснице закинуть чемодан на багажную полку, как в очередь на Шастовы длинные руки выстроилась половина вагона — и остальные дети, и оказавшиеся рядом бабушки, и пара одноклассниц, и даже ржущие Позов с Серым. Последние, правда, получили только по длиннорукому подзатыльнику — и могли бы поблагодарить, что не чемоданом.       Но, когда состав, наконец, покачнулся, Шастун уже с комфортом устроился в углу купе, забравшись на полку с ногами, и продегустировал джин достаточно тщательно для того, чтобы ломота в руках отошла на второй план.       Заснеженная платформа, все чаще подмигивая фонарями, медленно уползала за край окна. А набирающий обороты глухой стук колес, массируя и уши, и душу, заставлял Антона бездумно улыбаться.       В детстве в таких же плацкартных вагонах, пахнущих потертой кожей и немного кисловатым металлом, он катался к бабушке — каждые каникулы, сколько себя помнил; и даже если сейчас он понимал причитания матери о неудобствах вроде чужих ног, очередей в уборные или дурацких полок — с его-то ростом сложно не понять, — мерное покачивание поезда все равно вызывало внутри детское предвкушение чего-то неизвестного, но точно хорошего.       — Город, очкарики, там Чучело еще правил! — Матвиенко, эмоционально жестикулируя, тыкал в сидящего напротив Поза под громкий смех всех, кроме самого Сережи. — Да блять, время!       Время, кстати, приближалось к двум ночи. Антон не был уверен, но точно помнил, что, когда они гуглили на последней остановке остатки кроссворда, было около полуночи — а после прошло уже несколько партий.       Свет в вагоне давно приглушили, так что компания пряталась в полумраке купе. Людей было не так много, чтобы вызвать недовольство соседей, но достаточно, чтобы Шаст оказался на Сониной боковушке — рядом, собственно, с самой рыжей.       Они вдвоем играли за команду с каким-то дурацким названием, которое все забыли еще в начале, — вместе с Позовым, Лизой — их одноклассницей — и Арсением, что присоединился не так давно. Напротив примостились Матвиенко, Оксана, двое парней из класса и студент, который ехал по соседству с Соней.       Игра постепенно сбавляла обороты: если поначалу каждый раунд заканчивался криками, то сейчас ребята даже не переходили на полный голос — и Антон, разморенный остатками алкоголя, начал медленно сдаваться сонливости. Объяснения Серого он слушал вполуха — все равно отвечать нельзя, пока играет другая команда, — и плавал в приятной прострации, пока его оттуда не выдернул веселый шелест над самым ухом:       — Палишься-я. Жойска.       «А?» — Антон вздрогнул от неожиданности. Несколько мгновений он лихорадочно соображал, в чем успел провиниться, — проскользнул глазами по играющим, бегло оглядел себя в отражении на окне и, не найдя ничего подозрительного, непонимающе обернулся к подруге. Ее глаза искрились смехом.       — О чем ты? — на всякий случай Антон тоже перешел на шепот.       А Соня, вместо ответа, стрельнула косым взглядом в сторону сидений и заиграла бровями. Антону не нужно было поворачиваться, чтобы понять, на кого та показывает: последние минут — двадцать? больше? — его полурасфокусированный взгляд почти неотрывно бродил по фигуре Арсения, сидящего на краю соседней полки. Ну, поэтому и бродил — Попов оказался ближе всех по курсу. Но Соня, похоже, считала иначе:       — У тебя прям рот открыт, сердечки падают, — практически беззвучно фыркнула она, наклонив голову и расплывшись в какой-то глубоко умиленной улыбке.       Шепот подруги показался оглушительно громким — на секунду Антон задержал дыхание, искоса следя за лицом Арса. Тот, кажется, не услышал. И Шаст, выдыхая, вгрызся в Соню самым недовольным взглядом, на какой был способен, без слов выражая все, что думает по ее поводу. По его личным ощущениям, такой взгляд должен был сжигать заживо — но Соня только наклонила голову и улыбнулась шире.       — Я просто задумался, — одними губами процедил Шаст. — Это, блять, другое.       Объяснился он просто феерически. Но если учесть, что в голове звучали одни растерянные маты — аргумент превзошел все, что мог.       — Да? — протянула она с видом «Я тебе, конечно, верю».       Антон зашипел, просыпаясь окончательно. Все еще следя за Арсом краем глаза, он открыл рот, чтобы донести все-таки степень своего недовольства. Бесспорно, он чувствовал к Арсению... да целое море всего — и именно поэтому злился: умиленный взгляд Сони будто пытался насильно засунуть что-то светлое, чистое и необъятное в пошло-сопливое «влюбился» — да еще так неожиданно в лоб, без предупреждения и объявления войны! Но слова не находились, теряясь где-то на уровне содержательного «Ты не понимаешь!»       — Может, и не понимаю, — подруга невозмутимо пожала плечами. А Шаст осекся и захлопнул рот — он даже не заметил, что прошипел это вслух. — Окей, — подозрительно быстро согласилась она.       Но не успел Шастун язвительно прищуриться, как Соня наклонилась вплотную к его уху и с веселящейся невозмутимостью выдала:       — Тогда не смотри.       — Что?       — Не смотри на Арсения, — тихо, но отчетливо повторила та.       Антон, отстранившись воззрился на рыжую с очевидным вопросом — но та, подкинув брови, лишь сложила губы в беззвучном «Слабо?» и невинно так улыбнулась.       «А в чем прикол?» — повел бровью Антон, однако не получил в ответ ничего, кроме все той же улыбки. Весьма раздражающей, надо признать.       Спустя несколько секунд молчаливой борьбы взглядами он не выдержал — и закатил глаза со всем скепсисом, на который был способен.       Честно говоря, смысла игры он толком не понимал, но если это поможет убедить Соню в том, что она ошибается, то ему не сложно. Только вот слишком уверенно как-то улыбалась рыжая бестия.       «Просто... не смотреть?» — Шаст лихорадочно пытался понять, как именно его пытаются наебать, но в голову не приходило ничего, кроме древнего психологического трюка про белого медведя.       «Ну нет, тоже слишком просто, — Антон сосредоточенно сверлил взглядом сеточку для вещей позади Сони. Но все-таки — на всякий случай, для пущей надежности, — переформулировал в голове задачу: — Смотри на Сережу. Смотри на Сережу, такой там охуенный Сережа сидит...»       Ход уже давно перешел от Матвиенко — сейчас слова объяснял студент; но Антон, слушая лишь краем сознания, целенаправленно вглядывался только в напряженное лицо Серого — и продолжал повторять про себя все ту же мантру.       «На-се-ре-жу-на-се-ре-жу, — нараспев звучал в голове набор букв, который совершенно потерял смысл. — На-се...»       «Блять?»       Глаза Антона резко округлились — то ли в ахуе, то ли в ужасе. Потому что очередной куплет мантры вдруг прервало ощущение чужих пальцев, схвативших его подбородок — и Антон, стремительно приземляясь в реальность, обнаружил перед глазами... Арсения Сергеевича собственной персоной. А пальцы на подбородке принадлежали конечно же Соне, которая, неспешно повернув его лицо к себе, с чувством хохотнула.       Она ничего не говорила — только смотрела с победной ухмылкой, явно веселясь с выражения лица Шаста.       Тот тоже молчал: был слишком занят охуеванием. Ведь он точно, определенно точно помнил, что видел перед собой Сережу — и совершенно не отследил момента, в который голова успела повернуться. Вот буквально не-за-ме-тил — и не замечал бы дальше, если бы Соня не вмешалась.       «И что это было?» — растерянно просипел он про себя, имея множество вопросов к собственному мозгу.       «Ну, задумался», — ответил какой-то из внутренних Антонов, не слишком-то уверенно почесывая затылок.       — Это все медведи! — пробурчал Шаст уже вслух, пытаясь оправдаться непонятно перед кем. — Щас как...       И, не считая нужным продолжать — и не желая смотреть в откровенно смеющиеся глаза подруги, — он резко отвернулся к коридору, агрессивно вперившись взглядом в чьи-то торчащие над проходом ноги.       Голову для этого пришлось вывернуть ровно в противоположную от Арсения сторону — и Шастун, на этот раз уверенный в победе, хмыкнул. От мысли, что эта игра медленно превращается в какой-то абсурд, он отмахнулся — победить уже было делом принципа; и на сто процентов нет, дело вовсе не в том, что осознание произошедшего медленно затапливало щеки жаром, — просто принцип.       — Да... как?!       Антон быстро заморгал, а внутри у него что-то испуганно затрепетало — как зверек, пойманный на месте преступления. Впрочем, он им и был: когда Соня снова обхватила пальцами его подбородок, Шаст как раз скользил глазами по ямочке на подбородке Арсения. И снова — твою же за ногу — даже не замечал.       — Мне стоит что-то говорить? — мурлыкнул тихий шепот ему на ухо.       А Антон, молча поджимая губы, на несколько мгновений почувствовал, что готов заплакать от растерянности.       Пугало даже не то, что глаза снова нашли Арсения сами, а то, что Шаст не мог даже отследить, в какой момент это происходило. Его бессовестно предавал собственный… он? Но с этим, все же, стоило разобраться чуть позже.       — Мне не нравится Арсений Сергеевич, — выпалил он беззвучно, потому что физически ощутимое веселье Сони будто забиралось под ребра, мешая спокойно дышать и раздражая все больше.       — Арсень Сергеевич? Нет, не нравится, — абсолютно серьезно согласилась она вдруг.       Антон, совсем сбитый с толку, глупо приоткрыл рот.       — Арс, — лаконичный шепот обжег ухо. — Тебе нравится Арс. Даже не так, — Шаст не видел, но явно расслышал веселую улыбку. — Антоша у нас по самые уши влюблен.       И, словно издеваясь, она невесомо пощекотала кончики этих самых ушей, горящих так, что Антон слышал пульсацию крови в каждом сосуде по отдельности.       — Нет, — односложно выдавил он, мягко отталкивая Соню. Кроме тупого отрицания, в мыслях не осталось ничего — и Антон был готов построить личный алтарь дурацкой игре, которая так вовремя решила, что сейчас его очередь объяснять.       — Ты не права, — повторил он едва слышно через долгое мгновение, запуская раунд на чьем-то телефоне, чем поставил в их разговоре очевидную точку.       И только когда все уже укладывались спать, — разогнанные по местам грозным Павлом Алексеевичем, что даже Попова, как школьника, огрел полотенцем из дорожного комплекта и отправил восвояси, — Соня перестала делать вид, что не расслышала.       — Эй, — Антона, уже уткнувшегося носом в чуть влажную наволочку, бесцеременно цапнули за пятку.       — Чего? — глухо буркнул он, не собираясь поворачиваться.       — Давай я возьму свои слова обратно, — Соня, перекинув через него ногу, вальяжно уселась ему на бедра и перевернула на спину своим весом, — а ты перестанешь дуться.       — Я не дуюсь.       — Перестанешь психовать.       — Пф-ф.       — Злиться?       — Холодно.       — Пребывать в глубо-оком негодовании.       Шаст, перестав выворачивать подбородок на сто восемьдесят, приподнялся на руках и примирительно вздохнул.       — Теплее.       — Ну прости, — с искренне-виноватыми нотками поджала уши Соня, — я не хотела тебя задеть.       — Да я... — отмахнулся Антон, отводя взгляд, — не столько задет... Бля, со стороны и правда так выглядит? — выпалил он совсем тихо, перестав делать вид, что этот вопрос не жужжит у него в голове весь последний час.       — Честно? Да.       И на этот раз в ее интонации не было ни грамма игривости, умиления или чего бы то ни было — только тихая уверенность, слегка приправленная извинением.       — И это, ну, не только я заметила, — продолжила она еще тише. А Антон, сжав губы, постарался не выдать шумным вдохом, что его внутренности в этот момент вздернули невидимым крючком.       — Э-э?.. — лаконично попросил он уточнить пофамильный список. — Эд?       — Ванговский наш, ага.       — Я... — Головка от... Антон, соберись». — Да блин. Окей, я не вижу себя со стороны, конечно… Но Сонь, я правда не чувствую к Арсу... ничего такого, — это прозвучало бы уверенно, если бы голос не дрогнул посреди фразы. Едва заметно, да — но сам Шастун-то не заметить не мог.       — Хорошо, — девушка безоружно подняла руки. — Тебе виднее.       По невозмутимому лицу Сони нельзя было понять, какой процент снисходительной иронии вкладывался в это «Тебе виднее», но развивать тему дальше у Шаста не было никакого желания — он ответил только примирительной улыбкой. Они перекинулись парой фраз о погоде, еще парой — о природе, и Соня, чмокнув его в уголок губ, проворно слезла обратно, чтобы улечься на свою боковушку и мирно уснуть уже через десять минут.       А Антон уснуть не мог. Он лежал, прислонившись лбом к прохладной стенке, и чувствовал все что угодно, кроме сонливости и спокойствия.       «Шаст, мы в жопе», — обреченно шептал внутренний голос, почему-то считая, что с прошлого — сто третьего, Антон считал, — раза парень услышал недостаточно.       А он, вообще-то, еще на сорок седьмом осознал — в полной мере — масштаб катастрофы: уже двое людей, знающих Антона лучше, чем он сам, решили, что он — влюбился.       А внутренний психолог — недоросль с огромным самомнением — ненавязчиво подсказывал, что, если бы в словах Сони действительно не было и капли смысла, они бы не переворачивали все внутри, как барабан стиральной машинки. Антон бы не ворочался на полке, путаясь в простыне в который раз, не пытался бы занять мозг чем угодно, лишь бы не вспоминать смущающий разговор — размышления о заблудившихся в море дельфинах отлично подошли — и не испытывал бы острого желания спрятать голову под подушкой, чтобы никакой Антон Шастун его там не нашел.       «И как, помогает?» — иронично хмыкнул внутренний голос, когда Шаст решил-таки попробовать подушку.       Неуклюже выбираясь из своей набитой перьями «пещеры», Антон безмолвно, но очень громко ворчал — но ответа ждать было бесполезно, если вспомнить, что разговаривал он, в целом, сам с собой.       «Ох блять… Влюблен — даже звучит тупо. Влюб-лен…»       Отчетливо, почти по буквам, Шаст произнес про себя это слово и замер, прислушиваясь к собственной на него реакции. А реакция, надо сказать, была: хоть на него никто и не смотрел, парню захотелось отвернуться, уткнуться глазами в пол и улыбнуться так, чтобы смущенное отрицание стало самым очевидным согласием.       Ведь слово «влюблен» до безобразия красиво смотрелось с продолжением «В Арсения».       Странная штука в груди, что давно и исправно отзывалась на кодовое слово «Арсений», реагировала на эту фразу такой беспорядочной кучей эмоций, что Антон невольно передернулся. Впрочем, «штука» правда была странной: в последнее какбудтовсегда она могла внезапно выдать такой океан самых разных ощущений, что парня неиронично сносило с ног; иногда — и с ума тоже: периодически Шасту казалось, что его мозг рядом с Поповым откровенно барахлит — то смеется, как больной, когда ничего смешного нет, то ляпает невпопад какую-то хрень, то вообще зависает со значком загрузки в глазах — как сегодня с этим чертовым «Не смотри».       Шастун, конечно, был местами идиотом, но отрицать очевидное не видел смысла: к Арсению он чувствовал несравнимо больше, чем «дружескую симпатию». Насколько он помнил, Попов и не попадал никогда в категорию «друг» в его голове — Антон вообще не пытался надевать на того какие-то категории, потому что, ну, зачем? Арсений — это Арсений. Отдельная категория.       И все-таки, как бы красиво ни звучала влюбленность в Попова, она была красивой… в теории? Словно картинкой из романтической книжки: примерять ее на себя казалось таким же неестественным, как пытаться влезть в вырезанное из книжной иллюстрации платье принцессы — сколько ни закрывай глаза, в книжку так не попадешь.       Вот и Антон, продолжая вертеть это слово на языке, все ярче ощущал горький привкус… иллюзии. Приятной, но существующей только за глубоко закрытыми глазами.       Допустим — предположим — что кодовым словом «бабочки» можно обозначить весь диапазон эмоций, что вызывал в Антоне Арсений: вот всю эту четырехмерную систему координат, где каждая конечная точка называется «Пиздец», только в сотнях разных оттенков.       От пузырящегося счастья при виде знакомой темной макушки до искорок в кончиках пальцев от каждого прикосновения; от той нежности, что внезапно сжимает ребра от вида морщинок вокруг устало зажмуренных глаз, до саднящего желания — необходимости — помочь, если Арсу плохо; от необъяснимого чувства родного-своего-особенного, что разливается теплом по всему телу, когда Попов просто дышит рядом, до замирающего в груди дыхания в ту случайную секунду, когда в голове замыкает вдруг очередным — но каждый раз новым — «Красивый».       Бабочки так бабочки, ладно. Но даже если Антон готов предположить, что все это — романтического характера чувство (читать: признать, спрятав лицо в поджатых коленях), кому, как не ему — будущему, черт подери, психологу, — понимать, что такая «романтика» настоящей влюбленностью и не пахнет.       Во-первых, не нужно быть обремененным глубокими знаниями психологии, чтобы увидеть в их с Арсением взаимоотношениях очевидную разницу в возрасте. Да, сам Шастун, если честно, ее не ощущает — а иногда ему вовсе кажется, что из них двоих старший вовсе не Арсений; но так вам скажет любой человек, считающий себя влюбленным, — а откуда, вы думали, взялась отмазка «Любви все возрасты покорны?» Антон где-то читал, что педофилы тоже уверены, что их желание трахнуть десятилетнего — это искренняя любовь до гроба. Ладно, даже если опустить из расчета такие крайности, разница в девять лет — это разница: в воспитании, в мировоззрении, в менталитете и культурном коде — во многих вещах, которые делают Арсения тем самым «взрослым», что дал Антону свое внимание, заботу и то чувство собственной нужности, избытком которого Шаста никогда не баловали.       «Сам-то в это веришь?» — вздохнул в голове голос, подозрительно напоминающий Выграновского.       «Ну… это объективно», — если бы мысленный Антон носил очки, он бы сейчас их по-заучьи поправил.       «Хуективно».       Вот теперь у Шаста не осталось сомнений: в его голове без спроса поселилось альтер-эго Эда. И спустя несколько секунд мысленной тишины — у Антона даже мысленная тишина может быть напряженной, оказывается, — Шаст был вынужден признать, что его «очевидная» теория трещит по швам. Как минимум потому, что он ведь действительно нашел себе заботящихся о нем «взрослых» — чтобы и из жопы вытащили, и шапку напомнили надеть, — только ни хрена не в Арсении: эту функцию, если быть совсем честным, отлично выполняли в его жизни Соня и, собственно, Эд (все трое, кажется, это понимали, и всех все устраивало, так что осуждать себя за психологическое тунеядство Антон не собирался). А Попов… вопреки логике, которая тупо бубнила, что «Арсений же старше обоих», Антон в сердцах швырнул версию в мусорку: Попова он воспринимал ровесником — и плевать хотел на эту «логику».       Но даже это никак не отменяло железно-очевидного «во-вторых»: чувства Антона были не больше и не меньше, чем сильной привязанностью к тому, кто прошел все идиотские «проверки» его недоверчивой души.       Потерять ключи, когда «спасти» бездомного бедняжку может только Попов? Отличный план! Вляпаться с французским в момент, когда Арса это точно взорвет? Надежно, как швейцарские часы! Игнорировать Арсения почти месяц, без объяснений и объявления войны? Изящно! И контрольный в голову: устроить целое светопреставление с кровью из носа, чтобы Попов, снова его выручая, напоролся — лицом и с разбега — на все подводные камни, что прятал в рукаве Антон.       Да, у Шаста было время осознать, что вся ситуация с простудой — и истерикой, которую он закатил, — была не то чтобы случайной. То есть и не специальной, конечно! Но если вспомнить, то недомогание Антона стремительно покатилось по наклонной именно после того вечера, когда слова Выграновского заставили признать: рано или поздно Арсений все узнает. Потому что так же проще: вместо сложного взрослого разговора — просто забить на простуду; и довести ее до того состояния, когда Антон, во-первых, будет «вынужден» рассказать — ему же слишком плохо, чтобы сочинять новые отмазки, — а во-вторых — где он окажется заранее самым несчастным, чтобы вся потенциальная злость Арсения пришлась на «подушку безопасности» из «Ему слишком плохо, чтобы на него орать».       «Он врал сто лет, привязался до последней клеточки души, а потом оттолкнул его выстрелом правды и до конца своих дней страдал, что никому не нужен, — с напускным драматизмом закатывал глаза Антон в темноте своей комнаты, преисполнившись иронией осознания. — Вставлю это эпиграфом к своей биографии, если однажды решу ее написать».       Впрочем, самобичевания Шаст не устраивал; так, проникся самоиронией, побродил по размышлениям о бренности человеческой сущности — и пришел сразу в конечную стадию принятия: если тараканы есть у всех, то у него — еще и с неплохим таким чувством юмора.       Но привязанность внутренних тараканов — это же не влюбленность?       Хотя симптомы те же: бабочки в животе, химия в голове… И все же Антон, невесело усмехаясь в темное окно, все глубже утопал в понимании, что все это какое-то… ненастоящее. Не может быть настоящим, потому что… А почему, собственно?       Мысли были липкими, как порванная паутина, и чем больше Шастун пытался разобраться в гранях «настоящности» чувств, тем больше в них запутывался: в голове смешались формулы эндорфинов, цитаты Моэма и рассуждения об абсолютной истине как динамической целостности бытия — из транса, близкого к сумасшествию, Антона вырвало неожиданное отсутствие мерного «чучух-чучух».       «Думать — это не твое», — Шаст устало потер глаза, физически ощущая, как гудят вымотанные извилины.       В вагоне было жарко и душно, а в тусклом желтом свете воздух становился будто тяжелее; и если пару часов назад духота даже приятно морила сонливостью, то сейчас казалась колючим шерстяным одеялом, в которое Антона укутали с головой и насильно. Прищурившись от резкого света экрана, он разглядел цифры — «03:47» — и сполз лбом по холодному стеклу. Время было совершенно идиотское: до прибытия еще четыре часа, а спать не хочется совершенно — перспектива маяться в душном полумраке еще вечность угнетала.       Мимо купе, держа в руках куртки, прошли двое мужчин; и Антон, уловив в их перешептывании — в тишине стоящего вагона любой звук казался отчетливо-громким — вопрос о зажигалке, резко втянул воздух от ударившего в голову желания закурить. Вдохнуть горький запах дыма на отрезвляюще-морозном воздухе — Шастун смотрел на платформу за окном и чувствовал, как от желания свербит под ложечкой.       Вообще-то преподаватели им запретили выходить на остановках, и их можно было понять. Но Антон, суетливо выдергивая пальто с багажной полки, мог понять и себя тоже: от ощущения пачки в кармане его потряхивало.       — Извините, а сколько тут стоим? — зачем-то вполголоса уточнил он у проводника, вывалившись на перрон и вдохнув полной грудью обжигающе-холодный воздух.       — Семнадцать минут, — сухо отозвалась женщина, скептично оглядывая его с головы до ног. Пару секунд она будто раздумывала, стоит ли что-то сказать — Воли-Поповы наверняка предупреждали о школьниках, — но, кажется, передумала, безразлично отвернувшись к платформе.       А Шастун, отойдя на несколько метров, торопливо зажал в зубах сигарету.       Горло обжег горький, немного отдающий мятой дым; стек ниже, горячей терпкостью в легкие — и боже, как это было хорошо. От удовольствия у Шаста задрожали прикрытые веки; по телу, до кончиков пальцев, разбежалась приятная расслабленность: оно сдувалось, как воздушный шарик, а остатки беспокойных мыслей испарялись в ватной тишине. Сбоку громко шипел поезд. Кожу щипал мороз. Пахло яблочно-мятным дымом, копотью поездов и зимой — не морозом даже, а зимней ночью, которую никак не опишешь, но и ни с чем не перепутаешь.       Когда половина сигареты уже скукожилась в пепел, Шастун почувствовал себя до странного… чистым. Липкая паутина мыслей рассыпалась на морозе и опала, а свежий, холодный воздух, забравшись в полурасстегнутое пальто, проветрил его будто изнутри, разогнав оттуда и вязкую духоту вагона, и то варево невнятной тревожности, что всегда нагоняла бессонница. Зажав фильтр зубами, он с чувством потянулся — только сейчас замечая, как затекла спина, — энергично помахал руками на физкультурный манер — и улыбнулся: стоять в четыре утра на забытой богом станции и упражняться с сигаретой в зубах — это романтика.       Но на очередном размашистом повороте Шастун вдруг поперхнулся дымом и чуть не закашлялся, чудом не роняя окурок себе же на свитер. И не потому, что курить и заниматься спортом одновременно — так себе идея; а потому, что в двух метрах от него, с руками в карманах расстегнутого пальто, полусонно ежился Арсений — доброе утро — Сергеевич. Антона он, конечно, заметил — два метра беспорядочно летающих рук и ног на пустом-то перроне, — и, судя по совершенно не удивленному взгляду, стоял тут относительно давно.       Стоило бы смутиться — но откуда-то Антон точно знал, что ругаться Арс не станет даже для приличия. А еще — что Попов вышел проветриться, потому что не мог толком уснуть; и что молчаливой компании Антона он рад, знал тоже.       Глядя в подернутые дремой, но живые от мягкой смешинки глаза, Шаст едва ощутимо улыбнулся — в понятном двоим беззвучном «Привет». Попов, доставая сигареты, еле слышно вздохнул; и Антон вздохнул тоже, соглашаясь со всем и сразу — в диапазоне от «Как же там душно» до «Когда уже лето?»       Щелкнула зажигалка; кончики двух сигарет встретились над тонким огоньком; мягкий оранжевый свет очертил впадинки на скулах и подбородке, оказавшиеся так близко, — и Антон, завороженно скользя по ним глазами, вспомнил, почему не мог сегодня уснуть.       В голове зазвучал Сонин шепот, повторяющий это лукавое «Палишься», причем так громко, что Шаст на миг испугался, что Арс услышит, — и Антон резко отстранился, пригвоздив взгляд к грязному снегу под ногами.       Электрическим покалыванием пробежала по внутренностям паническая мысль: а если Арсений тоже… «заметил»? Ведь что бы Антон ни чувствовал на самом деле, двое уже увидели в нем влюбленного — и если дыма не бывает без огня, а Шастун действительно ведет себя как жертва вооруженного нападения Купидона, то у него определенно проблемы.       После пары минут беспокойного молчания, взвесив какие-то «за» и «против», Антон негромко позвал:       — Арс?       Поворачиваться Шаст не стал, но ясно почувствовал чужой взгляд на щеке.       — М-м?       А вот что спросить дальше, Антон не придумал. «Слушай, а тебе случайно не показались глупости всякие… вроде влюбленных взглядов или еще чего? Ты это брось, если что».       — Чего, Тош? — мягко окликнул Попов, когда пауза стала явно затягиваться.       — Да… — Антон повел плечом и все же обернулся. — Забей.       Обернулся — и залип. Ибо стоило глазам найти Попова, как Шастун понял, что все это время ему приходилось прикладывать усилие, чтобы не смотреть. А сейчас он с удвоенным каким-то упоением разглядывая паутинку морщинок в уголках знакомых глаз. Антон чувствовал себя так, будто решил забить на планы, послать всех к черту и остаться дома: в такие моменты стены кажутся особенно родными, запах — особенно уютным, кровать — особенно мягкой, а все вместе взятое — особенно правильным.       И когда Арсений вот так, рядом, выдыхает облако дыма и безмятежно прикрывает глаза, в мире Шастуна все тоже становится правильным. Внутри не взрывается никаких фейерверков, бабочки не устраивают гладиаторских боев; наоборот, где-то за ребрами разливается теплое, не имеющее конца и начала спокойствие, чуть светящееся изнутри.       — Уверен? — Арс наклонил голову в заинтригованности. — Ну начал ведь уже, говори.       — Да я просто…       В льдисто-светлых радужках напротив мерцал будто заблудившийся свет фонаря, а Антон, кажется, заблудился вместе с ним: замолчав посреди фразы, он лишь смотрел и шебуршал языком по небу, словно там могли найтись правильные слова.       — Тебе это не кажется странным? — вздохнул он после нескольких секунд молчания. — Что мы… вот так, — Шастун придвинулся чуть ближе, оказываясь в сантиметрах десяти от лица Арсения. Пояснять как-то еще не было необходимости.       Арсений какое-то время молчал — достаточное для того, чтобы Антон заподозрил, что его «раскрыли», мысленно иммигрировал в Катманду, стал первым отшельником в семнадцать и подался в тибетские монахи, — а потом Арсений, тихо выдохнув, все-таки соизволил заговорить:       — Ну-у, — глаза Попова скользили лицу Шаста, глядя одновременно цепко и слегка отрешенно, — иногда кажется. Точнее, иногда я думаю, что должно казаться.       Даже при всей своей фантазии Шастун не смог услышать в интонациях мужчины хоть что-то похожее на «Ха! Влюбился!» — и выдохнул, медленно расслабляясь.       «Хреновый из тебя монах», — хмыкнул Антон про себя, чувствуя, как пальцы в кармане чуть подрагивают от отступающего напряжения. А Арсений смотрел так спокойно, совершенно не торопясь продолжать, что Шастун будто также начал заражаться его отрешенной умиротворенностью — и, переспрашивая тихое «Но?», позволил близости задумчивого лица себя загипнотизировать. Россыпь щетины на по-крещенски порозовевших щеках казалась красивой.       — Но я не знаю, кому должно и зачем.       И Антон бы обязательно ответил что-то тепло-ироничное, в духе «Да ты философ», если бы не заметил вдруг на губах Арсения… робкую улыбку. Нет, в самой улыбке не было ничего провокационного — мягкая такая, привычно вызывающая легкую щекотку в груди, это была самая что ни на есть обычная Арсеньевская улыбка. Проблема была в другом: в тот момент, когда уголки чужих губ поползли вверх, Антон осознал, что уже какое-то время бездумно пялился на эти самые губы.       — А тебя что, это напрягает?       — Нет, — выпалил Шастун быстрее, чем сообразил, о чем вообще вопрос. Арсений прищурился, а Антон несколько секунд хлопал мысленными ресницами и отчаянно тупил. — Нет, Арс, — уже уверенно и четко повторил он после скомканной паузы. За это время он успел, кажется, просверлить глаза Попова насквозь в поисках любого намека на то, что мужчина приблизился к списку «прозревших»; но Арсений либо умудрился не заметить тот компрометирующий взгляд, либо… других вариантов Антон, с трудом удерживающий дыхание в нормальном ритме, придумать не смог.       «Ты ебанулся, Антон», — тихо вопил он про себя, сосредоточенно разглядывая фонарный столб за спиной Арса. Тот в это время что-то спрашивал, но Шаст слушал только задней пяткой мозга — и ей же делегировал задачу ответить что-то более-менее вразумительное, потому что сам был решительно не в состоянии поддерживать диалог.       «Так. Спокойно. Окей, ну смотрел, — тоном «Подумаешь, апокалипсис» успокаивал беспорядочные мысли он. — У тебя же не было… конкретных мыслей по поводу этих губ. Просто Соня навела на мысль, а мозг продолжал ее думать — смещение фокуса внимания, да?..»       «Угу, — нервно хрюкнул мозг, отсчитывая капли валерьянки над ведром вина. — А если он не сместился, а просто появился? Представь, сколько раз ты мог так зависать и просто не замечать?»       Лежа на своей полке получасом позже, Антон пришел к одному-единственному выводу: он заебался думать.       Его простынь к этому моменту напоминала особенно неудачный черновик поэта — настолько помялась от беспокойного верчения туда-сюда; но толку от этих метаний было еще меньше, чем от испорченного черновика.       Залезть в голову к Попову и узнать, как в его глазах выглядит Антон — влюбленным идиотом или идиотом обыкновенным, — он не мог; контролировать каждый свой взгляд, чтобы «не спалиться», — тоже. Шаст давно уяснил, что бороться с бренным мешком физиологии — до бессмысленного глупое занятие.       А еще, освежившись морозом, он осознал, что и загружаться так от слов Сони было довольно глупо — как минимум потому, что попытка обернуть чувство в какое-то название не в силах само чувство изменить; ну согласится он, что это влюбленность — и что, резко начнет реветь по ночам в подушку? Или, наоборот, перестанет зависать на Арсении? Ну нет же. В такой же примерно вывод уперлись и все его потуги обозвать свою привязанность умным психологическим термином, чтобы успокоить душу.       В легкую дрему, сморившую его на последние пару часов пути, Антон провалился с какой-то очень мудро звучавшей мыслью, которую хотел запомнить. Но наутро в голове осталась только лаконичная суть: «Ну и не похуй ли?» Возможно, из-за того, что после двух часов сна — и то с трудом тянувшего на определение «сон» — любая мысль на бо́льшую часть состоит из матов да междометий.       — Выглядишь так, как будто бухал без нас всю ночь, — непослушными ото сна губами бормотал Дима, звеня ложкой в стакане с чаем.       — Ты звучишь примерно так же, — беззлобно огрызнулся Шаст, задумчиво сверля взглядом упаковку сухой лапши. Его максимумом мыслительных способностей сейчас был выбор между «Остаться голодным» и «Тащиться за три версты за кипятком».       «А если заварить лапшу в чае?» — Антон не успел обдумать светлую идею, потому что в этот момент в купе завалился до раздражающего жизнерадостный Павел Алексеевич.       — Все встали? — математик излучал праздничного настроения больше, чем оба класса вместе взятые, кажется. — Не вижу счастья на лицах, давайте бодрее! И предупреждаю: всем одеться как следует, там минус двадцать! — сообщил Воля с таким видом, будто новость должна была заставить ребят прыгать от восторга — и к тому моменту, как Антон закончил закатывать глаза, уже тормошил какого-то засоню в соседнем купе.       В сугробах на обочине, которые Шаст тупо рассматривал по дороге от платформы до автобуса, он так и не нашел ничего похожего на атмосферу сказки: в лицо валил колючий снег, небо было тоскливо темным, а от недосыпа мороз пробирался будто под самые косточки, заставляя тихо ненавидеть и утро, и зиму, и отвратительно негостеприимный Петрозаводск.       Устраиваясь на заднем сиденье еще не прогревшегося салона, он обреченно думал о том, какой же бесконечно длинный предстоит день: сразу после заселения и завтрака их собирались вывезти на многочасовую экскурсию по заповеднику — до самого вечера, с перерывом только на обед в какой-то там этно-кафешке, после которого вряд ли был запланирован тихий час.       — Шастик, можно к тебе? — в проходе возникла Оксана, улыбающаяся заспанно и от этого до забавного мило; но Антон, тихо ненавидящий все, что движется и разговаривает — ему было остро необходимо посидеть одному, — отреагировал раньше, чем успел подумать, и откровенно недовольно поморщился.       — Ну и ладно, — растерянно поджала губы Оксана, восприняв мину на свой счет, — не так уж и хотелось.       — Да Окс, погоди, я же не против! — Антон изобразил самое искренне-непонимающее лицо, на которое был способен, но Фролова в ответ только хрипло угукнула — и обиду в ее голосе не услышал бы только глухой.       — Ты не пизди хотя бы, а? — девушка фыркнула, падая на кресло через проход и на ряд впереди. — Все в курсе, что ты у нас царевна-недотрога.       — Ну Окса-ана, — интересно, можно ли извиниться закатыванием глаз? Ну, Антон вот попытался. И у него вроде даже получилось — притворно-обиженная жалоба, с которой Фролова утянула к себе подошедшую Соню, уже звучала на все доли шуткой.       — Ну и пусть кукует там в одиночестве, — беззлобно фыркнула рыжая. — На этой костлявой швабре все равно спать неудобно, — с этими словами она невозмутимо устроилась на плече Оксаны и протянула той один наушник, безмолвно предлагая послать подальше «царевну-недотрогу».       — Ой-ой-ой, — передразнил ее Шаст едва слышно, вызывая смешок у сидящих перед ним Позова с Сережей.       — А вы че ржете? — огрызнулся он, втискивая лицо между спинками сидений.       — Шаст, у тебя вообще-то невесту из-под носа уводят, — Дима хихикнул, заранее пригибаясь от подзатыльника. — Променяешь всю любовь на ободранное кресло. Ай, да блин!       — Я кого просил так не шутить? — Антон, перегнувшись через спинку, дергал друга то за одно ухо, то за другое, сражаясь при этом с руками, что пытались ему помешать.       — Да перестань! — Дима прикрикнул уже без дурашливого тона, и Антон послушно отступил.       — Дурак ты, Шаст, — Сережа выглядел почти разочарованным. Видимо тем, что его друг ничего не понимает в шутках.       — Сам такой, — процитировал Антон руководство по искусству спора для детсадовцев. Но спорить ему и не хотелось — хотелось только спать, укутавшись желательно в батарею.       Всем видом это демонстрируя, Шастун натянул капюшон и прислонился головой к окну. Он слышал негромкие перешептывания друзей — и, кажется, свое имя, — но как же было все равно, право слово. Из передней части автобуса доносилась возня: кто-то спорил из-за мест, голос Павла Алексеевича кого-то отчитывал, и эта какофония даже убаюкивала. Но только Антон начал проваливаться в полусон, как сиденье с тихим рычанием задрожало — автобус завелся — и по салону разнеслось громогласное «Внимание! Перекличка!»       «Да блять, если кто-то за полчаса не успел сесть в автобус, нахрена везти дальше таких дебилов?» — ворчал Антон про себя, зыркая из-под капюшона на Волю. Сонный Шастун всегда был образцом доброты и дружелюбия.       Блаженно выдохнуть и снова завернуться в капюшон получилось только надцать минут спустя, когда полный список присутствующих выслушал инструктаж о поведении в автобусе и — зачем-то — план дня, который и так скинули в общую беседу. Автобус к этому времени уже вырулил на дорогу и мерно шуршал колесами, а Антон снова начал засыпать. Но, видно, не судьба.       — Тош?       — М? — парень лениво приоткрыл один глаз, хотя по голосу узнал, кто явился по его покой. Странно, но настроение, вместо того, чтобы испортиться еще больше, приподняло уголки губ.       — Можно к тебе?       Шаст кивнул на автомате, даже не думая. Воля, кажется, упоминал, что учителя будут сидеть в разных концах автобуса, и в тот момент подросток удовлетворенно отметил, что через проход есть еще два пустующих места — а значит, его трогать не станут. А теперь, наблюдая, как рядом усаживается Попов, был до урчания доволен, что свободные кресла тот проигнорировал. Сил рефлексировать свои переобувания не было; к тому же, новые тапочки оказались очень даже удобными — особенно если уложить на них макушку и почти мгновенно уснуть.

***

      — Дим, серьезно? — Антон, хлопнув дверью комнаты аккурат под шипящий щелчок, приподнял бровь. Две. Ибо Позов, восседающий на кровати среди груды вещей, невозмутимо глотал из жестянки энергетик — вот тот, на который презрительно фыркал, сколько Антон его помнил.       — Не у всех есть такое шило в жопе, как у тебя, — вяло огрызнулся тот. — Я бы попросил поделиться, но жопы, к сожалению, не мое.       — И давно ты этим балуешься? — Шастун не отреагировал на подкол, хмурясь без доли иронии. От вида банки — черной, с ядовито-зеленым рисунком, внутри царапало отвращение, а от химозного запаха, что долетал за три метра, начинало тошнить.       — Редко, — Позов отмахнулся, вливая в себя полбанки залпом.       Так показательно, что это выглядело как «Сам виноват, что не вовремя зашел».       — Давно. И нихера не редко, — Антона нашел тяжелый взгляд Сережи, который поджал губы и покачал головой,— мол, я ему говорил, но это бесполезно. И пока Шаст заторможено переваривал информацию, Поз устало протянул:       — Давайте не сейчас, а? — он перевел взгляд с одного на другого. — Я на тебя посмотрю через пару часов, без твоей канистры кофейной бурды.       Оценивающе пробежав глазами по бледному, глубочайше равнодушному ко всем нотациям лицу Димы, Шастун прикусил губу и со слышимым скрипом кивнул.       Уставшими, на самом деле, были все — пару часов сна в автобусе не сильно-то помогли забыть о веселой ночи, а по приезде им дали всего сорок минут на то, чтобы разложить вещи, переодеться и прибыть на место встречи в полной боевой готовности.       Но Антон, несмотря на это, чувствовал прилив сил: во-первых, он все-таки отдохнул в дороге — плечо Арсения явно клепали на заводе ортопедических подушек, — а во-вторых, торопливое растаскивание вещей из сумки вселило то самое щекотно-предвкушающее чувство, которое Шаст так искал на вокзале.       Сама база отдыха, где они остановились, была похожа на деревушку из рождественских фильмов: на большой территории, заснеженной и засаженной елками, ютились миниатюрные деревянные домики — причем не стройными рядами, как это обычно бывает, а вразнобой: казалось, что они стараются спрятаться меж высоких деревьев. Большинство «избушек» были двухэтажными, вмещали по три комнаты и рассчитывались на шестерых — вся ватага из двадцати двух школьников уместилась в четыре таких номера, а два оставшихся места выторговала себе компания Антона: одно — для Сони, другое — чтобы дышалось свободнее. Ладно, выторговала — громкое слово: Арсений Сергеевич, как оказалось, изначально так и рассчитывал.       Соня и Окс расположились в комнате наверху, с порога заявив, что чердак создан для девчачьих посиделок, а парни бессовестно утащили из одной комнаты кровать и вместились в другую втроем — перспектива отправлять кого-то куковать в одиночестве даже не рассматривалась. Помимо комнат, в их распоряжении было аж две душевые — одна, правда, размером с чулан, но кого это волнует? — и просторная гостиная с искусственным камином, длинным диваном и толстым, мягким ковром между ними. Антон так и видел, как по утрам вся компания будет просыпаться на нем в обнимку, потому что ну зачем топать до кровати, если есть такой пушистый траходром?       Если бы еще утром Антону кто-то сказал, что к пятому часу шатаний по парку он будет бегать по снегу в полном восторге — он бы вылил этому умнику на голову кипяток из стакана. И тот еще выпал бы сверху из железного подстаканника. Но Шаст действительно был в восторге: раньше он думал, что такое бывает только в ретушированном кино.       Чтобы невесомый на вид, пушистый и безупречно-белый снег простирался повсюду — настолько яркий, что светился даже воздух, застывший от мороза; первое время Антон не мог привыкнуть к тому, насколько вокруг светло: воображению казалось, что он попал не иначе как в лимб, и сейчас откуда-то должен появиться некто с весами и списком его грехов. И чтобы заледеневшая река под скалой отливала таким чистым голубым цветом — не грязно-серым, не если прищуриться и стать на минутку дальтоником, а действительно голубым, будто подсвеченным снизу — зрелище завораживало до дрожи.       Отдельную премию Антон был готов выдать мужчине, который вел их экскурсию. При всей фантазии он не смог бы представить, как можно несколько часов подряд увлекательно рассказывать про какой-то там лес (он вообще смутно представлял, как на таком морозе можно что-то рассказывать несколько часов подряд, и подозревал, что тут не обошлось без коктейля из водки и незамерзайки). Но экскурсовод справлялся на отлично: профессионально перемежал историю заповедника с байками про леших и время от времени встряхивал всех развлечениями — то прыжками в сугроб с тарзанки, то баталией в снежки на большой поляне: шестые классы против одиннадцатых, побеждает тот, у кого последним снег окажется даже в трусах.       Учителя в том побоище не просто участвовали — они самолично превратили игру в военную кампанию масштабов «Живым отсюда никто не выйдет»: воодушевленно руководили постройкой баррикад, вели свою армию в наступление и ржали, как умалишенные, когда очередной снежный залп метко разбивался о чей-то затылок. От руки Павла Алексеевича пала половина старшеклассников, и его победные вопли перебивали даже счастливый визг малышни; Попов, не отставая, носился по всей поляне с таким горящим азартом в глазах, что Антон пропустил снежок просто оттого, что завис — в тупой улыбке от этого зрелища. А один раз, уворачиваясь от снаряда, он умудрился с Арсом столкнуться — и пару минут они дурашливо барахтались в сугробе, намеренно мешая друг другу встать, потому что каждый старался вывалять другого в снегу по самые уши. Вокруг искрился снег — а у Шаста в груди искрилось такое чистое, беззаботное счастье, что все губы потрескались улыбаться.       Потом еще были катания с горки — жопой на пуховике и с авариями друг о друга, — обед из домашнего рагу, которое после прогулки оказалось по-божественному вкусным, фотосессия отмороженными пальцами и массовая охота на пробежавшую мимо белку. В автобус, который вез их обратно на базу, Антон буквально заползал — бессовестно счастливым.       — Бля, жизнь прекрасна, — почти мурчал он, растекаясь по сиденью и заваливаясь на такую же довольную Соню.       — Поддерживаю, — раздалось сразу три уставших голоса в ответ; Оксана, привалившись к другому плечу рыжеволосой, уже умудрилась уснуть.       Сказать, что после ужина все отрубились замертво, — ничего не сказать; Антон, кажется, отключился еще в столовой — дорогу до кровати он помнил как раз как во сне; а Фролова вообще уснула на лестнице в комнату — краем глаза Шаст видел, как Соня тащила ту чуть ли не волоком; лично Шастун — чтобы там ни было написано в программе — категорично не собирался просыпаться до самого завтрашнего обеда.

***

      — Еще один? — стоило только выудить из рюкзака жестянку, как над ухом раздался почти угрожающий голос.       — Если у тебя есть кофе, готов поменяться, — проворчал Позов — все же не решаясь щелкнуть крышкой под прищуром уже обоих друзей. Они втроем откисали в комнате после выезда в питомник хаски, с которыми пришлось таскаться по лесу добрых три часа, — у Димы после таких марафонов с четырехлапым танком на привязи гудели ноги, спина, и даже хвост отваливался.       На вечер старшеклассники договорились поиграть в мафию. Пропускать ее не хотелось — але, такие посиделки делают весь смысл, — но до начала оставалось больше часа, а в сон уже клонило не по-детски: даже слова изо рта выползали заторможенными, как растекшаяся жвачка. Банка «топлива» казалась отличным решением проблемы — почти что вынужденным, на секундочку, — но Шастун с Серым, походу, так не считали.       — У тебя есть целый час, чтобы поспать по-человечески, мы разбудим. Нахера тебе эта дрянь? — даже если Антон пытался высказаться в своей спокойно-психоложьей манере, получилось у него на тройку с натяжкой. — И, Дим, почему ты вообще… Ты же против энергосов, ты будущий медик, ау. И типа… Я не то чтобы доебываюсь — то есть да, я доебываюсь, — исправился Антон под выразительным взглядом, — но не собираюсь учить тебя жить или что-то в этом духе. Просто пытаюсь понять, во-первых, нахера, а во-вторых — ты серьезно тупо прятал их конкретно от меня? Я тебе мама, что ли? На кой?       — Вот на сей, — Дима закатил глаза и иронично кивнул на сложенные на груди руки шпалы. — Ворчишь точь-в-точь как мамочка.       — Я не ворчу, я спрашиваю.       — А этот не ворчит, а отвечает, — глаза закатились еще выше, когда Дима мотнул головой в сторону Сереги. Тот, еще пару месяцев назад обнаружив в его портфеле узнаваемую банку, уже успел выесть Позову все мозги — крышечкой от нее же.       С одной стороны, он мог понять друзей — Поз мог с закрытыми глазами назвать полный состав каждой банки и все возможные последствия злоупотребления «этой дрянью». И да, он сам был глубоко против, если говорить в теории. А с другой — ему до «злоупотреблять» как от Луны до новогоднего шарика — только, наоборот; и вообще, покажите, блять, нормального подростка их возраста, который бы ну совсем не пил подобной бурды — за исключением, конечно, этих двоих «зожников», один из которых может выжрать литр самогона за вечер, а другой — тот, что громче всех осуждает, — никотинозависимый в семнадцать.       Ладно, у Шаста есть оправдание — и повод лично презирать энергетики. Настолько лично, что даже Дима о нем узнал случайно, когда на какой-то тусовке собрался намешать алкоголь с «Адреналином», и пьяный Шаст чуть не сломал ему нос, после чего прошипел гневную тираду и напился так, что наутро ничего не помнил. От Антона он прятал свою привычку отчасти из-за того, что знал — тот даже если очень захочет, не злиться не сможет; точнее, не переживать.       Но что пить и как готовиться к этим чертовым экзаменам — это же его, в конце концов, дело! Отлично прятал, и все были счастливы. А тут забылся на сонную голову, и приехали — его готовы привязать к кровати в четыре руки, как наркомана, и читать нотации в масштабах лоботомии.       — Дим, я понимаю… — «Нихерашеньки». — Понимаю, что у тебя ебать какой график, тридцать пять часов в сутки уходит на учебу, — осторожно, на этот раз действительно спокойно начал Шаст. Но у Позова этот спокойный тон вызывал только дрожь в пальцах от желания врезать по чему-нибудь твердому. — Но вопрос даже не в том, что энергосы — это вредно, а в том, что ты устаешь настолько, что приходится ими закидываться — это, блять, вреднее, и это — ненормально. Ты ведь умный и объективно способный к учебе, а паникуешь по поводу экзаменов намного больше, чем по факту стоит; от этого постоянно нервничаешь, закидываешь себя нагрузками, устаешь, хуже соображаешь, тупишь, паникуешь еще больше — и так по кругу, — объяснял Антон с таким видом, будто Позову пять и он пытается остудить комнату открытым холодильником. Слова друг явно продумал заранее — вот уж нечем было заняться на прогулке.       — Поз, я согласен, — Матвиенко прислонился бедрами к бортику Шастовой кровати, будто прикрывая тому спину, — тип, себя я вообще не могу поставить в пример, мол, «Смотри, я же не парюсь», потому что все мы в курсе, что я и не претендую на охуительные баллы. Но Антон, — он энергично повел руками и качнулся, — бля, хуево звучит, но Шаст не хуже тебя всезнайка и умница-олимпиадница и тоже ебашит на сотку, но… Я к тому, что вот живой пример, что можно прийти к тому же результату, не зашивая себя в нервный срыв. Его-то хоть можешь…       — Шаст ебаный гений с шилом в жопе! — почти зарычал Позов, перебивая хвостатого на полуслове. — Только скажи что-нибудь, — шикнул он на Антона, который тут же открыл рот в возражении, — а даже если нет, то заебись, он постиг дзен, умеет не париться по пустякам и не болеть по понедельникам — молодец, пять! Я не собираюсь говорить про оценки и учебу, иначе мы подеремся нахуй. Но я не могу не нервничать, потому что не пройду на бюджет — и либо армия, либо в Воронежскую шарагу.       — Мы тебя и так слышим, — тихо проворчал Серега, прикрывая ухо, — можно хотя бы не ор…       — Если бы я мог не орать, я бы не орал! Вы заебали одно и то же жужжать уже полгода!       — Дим, Дим, — Шастун успокаивающе поднял руки, — окей, не кипятись, тебя никто ни в чем не обвиняет и не собирается. Мы же правда переживаем, как и ты переживал бы за любого из нас.       — Поэтому заводите эту шарманку каждую неделю и мотаете нервы покруче предков, — огрызнулся Позов, поправляя слетевшие в эмоции очки. — Я хоть раз тебе высказывал за твое курево паровозное?       — Мне в сотнях посчитать? — с мягкой, незлобной усмешкой протянул Шаст.       — Деньги на лечение ХОБЛа посчитай.       — Бля, Дим, ну правда, я не собирался наезжать, — закатил глаза Антон с явным оттенком усталости. — Если тебе как-то можно помочь — с учебой или с поставкой валерьянки, чем угодно, — я хотел бы помочь. Мы оба, — Матвиенко активно закивал.— Представь себя на нашем месте: понимать, что твоему лучшему другу ЕГЭ может стоить здоровья, — это стремно. Мы, тип, не можем не переживать.       — Ты бы про здоровье молчал, а, — протянул Позов со скепсисом, но уже не так агрессивно. — Короче, давайте так: я осознаю, что делаю, не собираюсь закидываться этим вместо еды, — он потряс почти пустой банкой, — и сообщу, если помощь будет нужна. А вы не ебете мозги, и мы дружно продолжаем гробить здоровье каждый по-своему.       — Отличный план, — без особой радости хмыкнул Матвиенко, но смиренно кивнул.       — Надежный, — Антон вздохнул, откидываясь на спину поперек кровати. — Как скажешь, только не психуй. И прости, если правда заебал.       — Да… — Поз махнул рукой, начиная мысленно беситься на самого себя: мало того, что не может по-человечески и без нервов по поводу и без, так еще и срывается на тех, кто в последнюю очередь этого заслужил. Нет, то есть они заслужили, конечно, но…       — Нет уж, давай ты лучше выскажешь все, что думаешь, еще разок — или сколько надо, чтобы отпустило, а то вот это вот мне не нравится, — протянул Шаст, приподняв голову.       — Я успокоился, честно, — Дима фыркнул, но сказал правду: желания орать у него больше не имелось.       — Прям честно?       — Прямо, как ось координат.       — А звучит как будто не очень, — не унимался Шаст, приподнимаясь уже на локтях.       — Вот сейчас опять начну беситься. Ты чего приебался?       — Потому что хуй вас разберет, — искренне пожал плечами Антон, падая обратно на кровать. — Но ладно, верю, отстаю.       — Нас?       Вообще Дима догадывался, о ком речь — но, конечно же, не удержался от насмешливой шутки про воображаемых друзей и «Кто тут еще свихнулся на нервной почве?» Антон ожидаемо закатил глаза — Позов не видел, но этот вздох он узнает из тысячи, — и обреченно выпалил:       — Окс второй день дуется за то кресло. Я даже сказать тогда ничего не успел! Не, то есть да, я был не в восторге от перспективы соседства, но за два года можно было перестать обижаться на мою кислую морду, нет? Я извинился раз десять. «Все окей, кто дуется?» — спародировал Шаст беззлобно (скорее устало) и тяжко вздохнул.       — Ты такой еблан иногда, я поражаюсь, — присвистнул Матвиенко со смесью веселья и досады, а Дима только вздохнул — в высшей степени солидарно.       — Мило, — ровно отозвался Антон, явно рассчитывая на продолжение.       — Во-первых, Антош, — начал Дима, возвращая другу тон «Закрой холодильник, солнце», — от твоей «кислой морды» молоко иногда сворачивается. Ультрапастеризованное, в герметичной упаковке. А во-вторых, ты в своем рассказе не упомянул одну деталь — ехал ты нихера не один.       — Я и Окси предлагал сесть, — пробурчал Шаст, умилительно тушуясь. Но Позов не без доли удовольствия продолжил рассасывать очевидное:       — «Я против, но так и быть, только не обижайся» — если это предложение, то маркетолог из тебя явно не вышел. А вот «Да-конечно-ух-ты-я-рад…»       — Мне нужно было сказать «Идите-ка нахер, Арсень Сергеевич»?       — Шаст, мы похожи на дебилов? — Антон, безусловно, оправдывался наполовину для проформы, но это все равно подбешивало. — Ты послал Оксанку, что само по себе неприятно, а потом довольно сидел с кем-то другим и дрых у него на плече.       — Блять, ну передумал, согрелся, подобрел, переосмыслил. Поздно уже раньше выходить. Я правда сожалею, что так поспешно отреагировал на ее просьбу, — раздраженно — и оттого как по учебнику — пытался объясниться Антон, — и сказал об этом сто раз, но… В чем прикол, а?       — Какой же ты тупо-ой, — с чувством протянул Серега, все это время восседавший над Антоном, и, видимо, выискивающий проблески сознания в его лице. — Реально променял невесту на ободранный стул. Девочке обидно, Шаст.       — Да ты со своей невестой заебал, — Антон, не поднимаясь, шлепнул Матвиенко, куда дотянулся — попал куда-то в бедро.       — Не, Шаст, это ты заебал, — покачал головой тот. — Дим, скажи этому еблану, а то я могу только матом.       — Ты еблан, — невозмутимо повторил Дима, легко пиная Антона по ноге. Тот, снова поднявшись на локтях, воззрился на него со своим фирменно-скептичным «Че, правда?» — Психолух несчастный, включи мозг и подумай, почему же Окс «неприятно» от таких шуток, а?       И вперился в глаза Антону с выразительной смесью усталости, насмешливого вызова и нихрена не тонкого намека, больше напоминающего агрессивную попытку просверлить мозг насквозь.       — Ну не-ет… — неуверенно протянул Шастун, недоверчиво наклоняя голову, — и о да, в глазах отразилось нечто, напоминающее зачатки мозгов. Позов умел намекать — и мысль Антон уловил безошибочно; но верил в нее, похоже, с трудом. — С чего ты взял?       — Во-первых, это очевидно, — Позов невесело вздохнул. — Но окей, есть во-вторых. Помнишь, Окс к утру «Киноночи» напилась? — Антон кивнул: абсолютно невменяемую Оксану Эду пришлось нести до такси на руках, потому что Антон и Дима тащили на себе шатающегося Матвиенко, — такую картину не запомнить было бы сложно. — Так вот, она тогда весь последний фильм проревела нам в плечо, пока ты дрых.       — О том, что я ей… нравлюсь? — все еще неверяще уточнил Антон.       — Что совсем ее не любишь, не замечаешь, ни в хуй не ставишь и шансов у нее нет, — перечислял Дима, загибая пальцы и вспоминая бессвязные всхлипывания пьяной в хлам подруги. — Ну и просила, чтобы мы тебе не рассказывали, поэтому это не мы. Не смотри на меня так, это была вынужденная мера, ты прям жестко заебал тупить.       — Серьезно? Прям..? Да понял, понял, — простонал Антон, когда взгляд Поза пообещал утопить его в сарказме, если он переспросит еще хоть раз. — И… что мне делать с этой информацией? — Шаст сел ровно и тут же несчастно сполз подбородком на сцепленные руки. — Да блять, я же не знал… Мама дорогая, как тупо это звучит, — бурчал он под нос, нервно теребя кольцо на пальце. — Погодите вы вздыхать, я пытаюсь переварить!       И Дима хотел бы ответить что-то язвительное — как Сережа со своим комментарием про жирафов, — но мог только тихо вздохнуть, глядя на искренне растерянное лицо Антона. Он ведь этого придурка знал лучше, чем любой состав любого энергетика, и был готов поклясться перед присягой: признайся Окс в любви хоть в лицо, до него бы не дошло. Нет, правда, даже если бы девушка его поцеловала и утащила в постель — а если бы Фролова на что-то надеялась, она бы и глазом не моргнула такое провернуть, — Шаст бы назвал это чем-то в духе «Секс по дружбе и недотрах». А что самое печальное, вовсе не потому, что Антон тупой.       Не то чтобы Позов намеренно сидел и размышлял над точной формулировкой принципа, но где-то на уровне интуиции понимал примерно так: если влюбленность — это, как ни крути, и восхищение, и доля идеализирования в одном флаконе — сладенького сиропчика из гормонов, — то с точки зрения Антона, с его-то вечными попытками расчертить весь мир на «настоящее» и «не очень», это чувство априори не может попасть в первую категорию — просто потому, что влюбленные смотрят нетрезво; а значит, влюбляются не в «настоящего» человека, а значит — любви не существует. Вывод в стиле Антона — в той же степени логичный, в какой абсурдный.       А может, Позов не прав, и Шаст просто не хочет (читать: ссыт) признавать, что кто-то мог в него влюбиться — это же, о бог ты мой, надо что-то делать с целым букетом чужих эмоций! Диме иногда казалось, что, если друзья однажды придут поплакать на могилку Антона, он воскреснет с громким ворчанием, что все не так уж плохо и вообще не мешайте спокойно размышлять о вечности.       В любом случае, обвинять сейчас гипнотизирующего свои колени Антона было бы примерно в той же степени бесполезно, как ставить в укор слепому его слепоту. Диме можно так шутить, у него минус пять.       — Прям влюбилась? — тихо уточнил Шастун спустя несколько минут молчания.       «Что и требовалось доказать», — мысленно поправил очки Дмитрий Темурович.       — Прям давно, — вздохнул он вслух. — Если совсем уж честно, Антох, на ее месте и я бы в тебя влюбился. В том смысле, что ты, ну…       — Ебать заботливый ухажер-романтик, прынц на белом вине, — помог Серый с формулировкой, и Дима не удержался от фырканья.       — Да, вот, — продолжил он, усилием вернув серьезный вид. — Так что свои причитания в духе «Ей кажется» или «Что она во мне нашла?» можем сразу пропускать. Я не пытаюсь обвинить или что-то такое, просто иногда это выглядит, ну, жестоко.       — То, что я к ней хорошо отношусь, — не без доли скепсиса уточнил Антон.       — Девочка по тебе сохнет, ты ведешь себя так, будто это взаимно. Шаст, вспомни, сколько раз ты ее целовал, а потом ты в глаза долбишься, а, и вот это: «Ой мы такие дружные друзья», — Матвиенко всегда умел быть метким в выражениях. — Я все понимаю, но я, типа, был уверен, что ты как минимум в курсе, просто, не знаю, тормозишь-стесняешься или хрен тебя разберет что. Но ты с таким лицом сидишь…       — Я вот вообще не допускал такой мысли, — поджал губы Антон. — Честно.       — А нахера целовал? — не унимался Серега, который, наконец, дорвался — если бы не Позов, хвостатый бы еще на «Киноночи», вдохновленный водкой, высказал Антону все, что думает, только путем легкой редактуры лица. — Вот объясни, на кой черт тогда? На каждой, мать твою, тусовке, как будто вы сто лет в обед встречаетесь.       — Ну а почему нет, если это приятно и обоих все устраивало?.. — искренне развел руками Антон. — Я же… Блять, ну для меня же в этом не было какой-то «романтики» — откуда я мог знать, что для Оксаны… была, получается. Поцелуй и поцелуй, два тела чешутся губами друг о друга, что в этом такого, если… Если сдохли да воскресли? — сдулся Шаст со вздохом, понимая, что сейчас объясняться бесполезно.       — Вот именно! — угрюмо фыркнул Сережа. — Тебе бы пойти к Окси с табличкой «Я еблан» и извиняться до утра. Табличку она заценит. И Шаст, бля, ты вот не пиздишь, что она тебе не нравится? Просто, чувак, ты же к ней относишься, не знаю, как сокровищу какому-то — видел бы себя со стороны иногда.       И хоть Позов и бросил на это осаждающее «Ну Сереж», не согласиться он не мог; стоит один раз увидеть, как Шаст укутывает сопротивляющуюся девушку в шарф, бесцеремонно прижав к себе одной рукой, а потом нежно целует в лоб получившегося снеговика (который ворчит и прячет улыбку) — и вы уже не сможете избавиться от мысли «Хочу таких же идеальных отношений». Антон рядом с Оксанкой светился — нежностью, теплом, заботой; и любовью — тоже, но какой-то своей: не дружеской, но и не романтичной. Наверное, именно такую вкладывают во фразу «Она мне как сестра», хоть сам Дима смутно представлял, чтобы у них сестрой сложился такой же непередаваемый самобытный «вайб», как у этой парочки.       А в сложившейся ситуации он сочувствовал всем и сразу: и Оксане, которая впервые на его памяти так откровенно ревела; и Антону, который похож на провинившегося кролика; и себе тоже — потому что балбесов двое, а он один — вместо психолога, подушки для слез и телефонной линии сразу. Сережа в глубине души явно считал Шаста неправым, так что на его помощь рассчитывать не стоит. Вот на Диму за энергетики наезжают — но как тут без них обойдешься?       — Короче, — Позов решительно хлопнул Антона по колену, — жизнь не кончилась, но с Оксаной надо поговорить. Не тот случай, когда проблему можно решить твоим любимым «Я решил, что это не проблема».       — Я догадался, — Шаст не очень-то весело закатил глаза. — Ох, бля-ять.       — Выше нос, сегодня и поболтаете. Предлагаю, кстати, выдвигаться, — Позов, ухватив руку Матвиенко, всмотрелся в стрелки часов. — Десять минут осталось.       — Какая прелесть, — угрюмо проворчал Шастун. А потом так решительно подпрыгнул на ноги, — чуть не упав потом от потемнения в глазах, — что Позов облегченно выдохнул: куда-то, да достучались.

***

      Каждый вечер Антона — независимо от времени на часах — заканчивался одинаково: Антон курил. Даже если на улице минус пятнадцать, а местная курилка больше напоминает один из мусорных баков неподалеку — такая же темная, маленькая и заваленная строительным хламом.       Шастун, пристроившись на край какого-то бревна, чхать хотел и на холод, и на тесноту: после вечера шумных выяснений «кто же мафия», которые чаще сводились к спорам о том, кто подозрительнее чихнул, полузаброшенный пятачок казался целебной ванной из тишины. Парень выпускал в мороз объемные клубы дыма, шуршал ногой по какой-то клеенке — чтобы не было уж слишком тихо, — и, на самом деле, ждал: еще одного недобропорядочного гражданина, подающего плохой пример детям.       Ладно, не совсем ждал. Надеялся, что гражданин останется верным своей недобропорядочности — и заглянет на ночной перекур. Все равно ведь не спит, Антон видел свет в окнах.       Вообще, существовала функция «Написать Попову и позвать по-человечески», но сегодня Шасту наивно хотелось вот этого вот «О мой бог, ты тоже тут?» Чтобы как волшебник на голубом вертолете и сразу пятьсот эскимо.       Хотя в свете их с Арсением шуток звучало это слегка двусмысленно: как-то раз они разогнали целую теорию о педофильских наклонностях крокодила, и Шаст потом целый вечер ворчал, что Попов своими похабными идеями испортил ему детство. Как будто идеи были Арса, ага.       И все-таки этот крокодил что-то знал о волшебниках: стоило его вспомнить, как из дальнего угла курилки раздалось негромкое чертыхание: узнаваемое хотя бы потому, что только один человек на всей базе мог споткнуться с фразой «Бесы!»       — Арс, жив? — Шаст, вглядываясь в неосвещенный угол, невольно расплылся в улыбке.       — И почему я не удивлен, что ты тут? — закутанная в пуховик фигура, вынырнув из темноты, отряхнула невидимую пыль.       — Потому что давно растерял всю свою наивность и способность удивляться простым вещам, — беззлобно фыркнул Антон. И подумал, что если бы Попов явился по зову технологий, тепло под ребрами пузырилось бы совсем не так трепетно, как сейчас, когда тот с кряхтением приземлился рядом.       — Арс, слушай, — неспешно протянул Антон после долгой паузы, в которой растворился их будничный диалог. — Давно хотел спросить, но все как-то не в тему было. Сейчас тоже, но…       — Слушаю.       Шастун несколько раз перекатил на языке нескладную мысль, прежде чем начать медленно выговаривать:       — Ты… злишься? В смысле на то, что… что было, в общем. Мы как-то не обсуждали, и я, не знаю… Хотел бы знать, что ты думаешь и вообще. Да, вроде сто лет прошло и «уже не актуально», но… на твоем месте у меня были бы вопросы, знаешь. Короче… — Антон вздохнул: в голове, вместо слов, ворочались оттенки троеточий, отличающиеся лишь степенью цензурности. — Если ты хотел что-то сказать, но не стал, потому что было не в тему, — скажи сейчас. Пожалуйста. Вот.       — Неожиданно, — отреагировал Арсений скорее по инерции: брови его застыли в красноречивом «Э-э-э». — Так. Хорошо. Я, если честно, тоже думал как-то поговорить или… на твоем месте у меня бы тоже были вопросы, да, и я об этом думал. Только сейчас, естественно, в голове чисто мартышка с тарелками, — Попов приподнял голову и шумно выдохнул. — Дай мне пару минут, ладно?       Антон угукнул и отвернулся — чтобы не подглядывать в чужие мысли и не смущать. С какой радости он начал этот разговор в полвторого ночи на завалинке под свалкой? Может, луна оказалась в нужной фазе. Но честнее — по принципу «Если не сложился один важный разговор, разберемся с другим — забытом в долгом ящике и не менее важным». Антон сбежал курить не только от шумной компании. Еще — от тех кошек, что пренеприятно заскреблись на душе, когда Окс, стоило ему на минуту отойти, ускользнула спать; и если один «недоговоренный» разговор маячил на задворках мыслей неприкаянным, но безобидным призраком, то второй стал той самой семнадцатой по счету пересдачей, после которой безответственный студент внезапно понимает, что пора паниковать.       Так что когда марево неозвученности осело вопросом в воздухе, Шаст облегченно выдохнул — с одной стороны; с другой — пальцы напряженно стянули ткань кармана от того, как долго Арсений молчал.       «Вопрос года: ты не злишься, что тебе врали в ебало несколько месяцев? — стебал себя Шастун, пытаясь унять раздувающее грудь волнение. — Может, тебя это еще и расстроило? Нихуя ты даешь, конечно, прям как человек какой-то…»       Антону определенно стоит научиться думать тише: Арсений, будто услышав грохот самоиронии из чужой головы, положил руку чуть выше его колена и слабо сжал. Возможно, это было «Паникуй потише, я тут пытаюсь думать» — потому что молчать Арсений продолжил, а рука так и осталась лежать на Антоновом пальто. Но успокаивало все равно.       — Ладно, — вздохнул Арс с той интонацией, после которой Шаст обычно добавлял «Ничего умнее я уже не придумаю».       Мужчина повернулся к нему корпусом, но глаза его расфокусированно скользили вдоль Шастового виска.       — Во-первых — и в-главных — я на тебя не злюсь. Правда, Антон, — взгляд, все еще полуотстувующий, нашел глаза Шастуна. — Пока ты не спросил, мне казалось, ну… очевидным? О каком «злиться» речь? Когда знаешь, почему ты не рассказывал, — Арсений развел руками и вздохнул. — Короче, злиться получается только на себя. И нет, это не жалость или что-то в этом духе, — тут же оговорился он, не успел Шаст и подумать в эту сторону. Хотя мысли, надо признать, уже выверяли позу низкого старта. — Я еще тогда наехал за твои мысли про «сдашь в опеку», если помнишь. Но знаешь, когда подумал головой, а не чем обычно… одной этой причины достаточно, чтобы молчать. Шаст, — и снова Арс заткнул парня раньше, чем тот открыл рот, — доверие доверием, но это вопрос буквально твоей… безопасности, если по сути. Чем меньше людей знает — тем лучше, и это здраво. А вообще… каждой из твоих причин достаточно трижды, и я жалею о многом, что тогда наговорил.       После нескольких секунд передышки Арсений снова развернулся боком и с невеселой усмешкой признал:       — Антон, я еблан с огромным самомнением, который думает, что должен понимать весь мир, не вылазит из своей хуйзнаетсколькоэтажной колокольни и психует на ровном месте. Все, что я могу — это извиниться и повторить, что я тебя не обвиняю ни в чем и от слова совсем.       После недолгой паузы Шастун негромко прошелестел чужое имя, и Арсений, не поворачиваясь, отозвался коротким мычанием.       — Три вещи, — обозначил Антон сразу, чтобы придать невнятному вареву мыслей, что возникали в голове, пока Арсений говорил, хоть немного конкретный вид. — Первое: я хотел тебе рассказать. Ты меня не вынуждал, не давил и ничего из того, что ты, походу, успел себе приписать, не делал. Я правда хотел, но не знал, как вообще начать такую беседу — боялся осуждения-жалости-разочарования и далее по списку. Так что я бессовестно рад, что сложилось, как сложилось, и ты теперь в курсе. Не знаю, как еще это донести, но А-арс, — Антон уткнулся лбом в ссутуленное плечо, будто пытаясь вдавить в Попова свою мысль, — я очень хотел, чтобы ты знал.       Арсений молчал. А у Шаста в голове будто кто-то поставил на перемотку все те моменты, где они вот так же сидели рядом: прижимались или мельком касались, улыбались или просто молчали… Или как неделю назад, дрейфуя между сном и реальностью на волнах температуры, Антон просыпался, находил глазами расслабленное лицо Арса и мягко проваливался обратно в дрему — Попов ведь был рядом все то время, что он болел. Наведывался каждый день, пока Антон не пришел в себя достаточно для того, чтобы начать ворчать, что он и сам себе может суп сварить, — хоть Арс, на самом деле, приходил скорее составить компанию, чем навязывать заботу из супов и таблеток. Чаще всего, подтащив к кровати кресло, он подолгу рассказывал что-нибудь, отвлекая Шаста от отвратительного самочувствия, или молча читал, свернувшись в том же кресле с кошкой на коленях.       Воспоминания сменяли друг друга так быстро, что сливались в один абстрактный образ, светящийся изнутри этим «рядом», — в одно огромное, распирающее изнутри чувство, что каждой своей частицей тянулось к Арсению. Пальцы Шаста сами нашарили его руку — оказавшись для этого в чужом кармане — и с силой ее сжали.       — Ты… пиздец как много значишь для меня, и я жалею, что устроил истерику, но ты не представляешь, как я дохуя счастлив, что больше не нужно тебе врать, — жилистая рука вывернулась под ладонью и обвила ее в ответ, утаскивая глубже в пальто. А Шастун, наплевав на светлый план «быть осмотрительнее и не давать поводов для подозрений», протиснул свои пальцы между Арсеньевских, стараясь прикоснуться как можно плотнее, просто запутаться руками в клубок. — И стремно было поэтому же, Арс. Мне очень сильно не похуй на то, как ты отреагируешь.       Голос подрагивал от эмоций, а сами слова звучали так натянуто, будто грозили лопнуть — потому что не могли вместить всего того, что стучало у Антона под ребрами; судя по ощущениям — в попытке вырваться и прижаться к Арсению тоже. Даже не прижаться, а проломить нахрен ребра обоим, чтобы добраться до того, что где-то «за» — телом, физикой, логикой — и обнять эту… то ли суть, то ли душу — называйте, как хотите. Арсения. В самом целостном смысле.       Какое-то время Шаст только и мог, что тяжело сопеть, вжимаясь лбом в пуховик, и ждать: способность оперировать словами возвращаться к мозгу не спешила.       — Антон, — полузадушенно как-то выдавил Арс, поднимая грудь чаще и выше, чем обычно.       Но, если Попов и собирался продолжить, Антона чужое придыхание резко отрезвило. Достаточно резко, чтобы услышать вдруг будто со стороны, как слишком прозвучали его слова.       Парень дергано выпрямился и замер. К горлу подступала паника, хоть он и не очень понимал, от чего конкретно. Его рука спешно ретировалась в карман — свой — и начала на автомате теребить зажигалку под пальцами.       — Это было во-первых, — торопливо бросил Шаст, стараясь изобразить небрежность, — как будто это могло стереть из воздуха только что кричавшие в нем эмоции. А что, вдруг Арсений, замолчавший на полуслове, решит, что ему послышалось? Было бы неплохо.       «Блять, реально, отчего же Соня решила, что тебя за жопу Купидон укусил?» — почти заорал Шастун про себя, не зная, куда деть взбесившийся внутри электрошокер: его то замыкало безотчетным желанием стереть Попову память и сбежать, то бросало в холод от понимания, что это — бесполезно.       Ведь «кино» перед глазами тоже резко сменило жанр — в памяти всплыли все «душевные» разговоры с Арсом, где Антон вот точно таким же тоном, — которому реально не хватало лишь сердечек в глазах, — повторял такое искреннее «Ты мне важен». Повторял в разных формулировках, с все увеличивающимся количеством матов, в моменте — всегда уместное, потому что «Ну я же так чувствую, чего бы не сказать?» А сейчас, глядя, наконец, со стороны, Шаст понимал, что каждая такая фраза звучала буквально… признанием. В лоб, прямо в ебало, с табличкой в руках и транспарантом над головой.       Чего стоит одно только «Знаешь, ты успел стать для меня целым отдельным миром», которое Антон как-то выдал с самым честным лицом и без задней мысли: от воспоминания, услужливо подкинутого мозгом, парню захотелось с размаху приложиться о соседнее бревно.       Причем сам Шаст в этом воспоминании представлялся не иначе, как восторженным, наивным таким щенком, жалким до «Можно я утоплюсь?» Но самое хуевое было не в том, как это выглядело со стороны — а, черт подери, в том, что каждый порыв был прозрачнейше искренним. Каждая высокопарная фраза, каждый взгляд и каждый вот этот вот взрыв всего внутри — когда хочется орать этими идиотскими фразами, иначе треснешь от эмоций и откинешься.       Примерно как под алкоголем залезть на крышу голым кажется абсолютно нормальным способом проветриться, так и фраза про целый мир в моменте виделась совершенно правильной — только вот наутро после пьянки у тебя есть оправдание в виде градуса на этикетке водки, а Антону крыть было нечем. Проблема номер два: для того, чтобы не опьянеть — нужно всего лишь не пить. А Шастун чувствовал себя скорее едущим крышей, чем пьяным: его помешательство не контролировалось от слова никак.       «Не, ребят, — если бы не необходимость делать вид, что он раздумывает над «во-вторых», Антон бы раскачивался туда-сюда на бревне, как припадочный, — влюбленные, конечно, идиоты, но такая хрень…»       Не то чтобы у Шаста было время на глубокие рассуждения, но и этого хватило, чтобы убедиться: его привязанность к Арсению слишком сильная, чтобы быть адекватной. Один Сатана знает, какие там тараканы Попова так приглянулись его собственным, но называть светлым чувством объективное помешательство — это грубое оскорбление чувств верующих в любовь.       — А во-вторых? — ненавязчиво напомнил о себе Арсений — как будто Антон забывал, ага. Пришлось в режиме экстренной уборки перед приходом гостей рассовать по дальним углам неуместные размышления и вспомнить, о чем вообще собирался говорить. Сам же вызвался, в конце концов.       — Во-вторых… Во-вторых, Арс, — со второго дубля голосу получилось вернуть такую уверенность, будто Шаст вовсе не самоинквизицией занимался, а честно размышлял над словами Попова. Хотя сказать ему действительно было что: — Давай договоримся. Я не буду отрицать, что жизнь меня успела помотать в какой-то мере и степени, но и ты не будешь делать из нее трагедию, которая меня оправдывает, а тебя делает виноватым. Я пиздел — и это факт. Ты не знал и не мог знать — и это тоже факт. У каждого была своя сторона, с которой он прав. Можешь считать, что оба проштрафились, хотя это вообще сомнительная категория оценки ситуации. Но мысль в чем, — Антон мимолетно нахмурился, — мы же разобрались? Вот и молодцы, — продолжил он после лаконичного согласия. — Забей, пожалуйста, хуй на свое «виноват», если оно еще осталось.       Вышло чуть грубее, чем Шастун планировал, и отголосок паранойи тут же зашептал на ухо, что такой резкий контраст наверняка выглядит подозрительно. Очевидно. Еще очевиднее, чем все сказанное до. Но все, что мог Антон, — это продолжать в том же уверенном духе, уводя беседу дальше от неловкого порыва:       — Вот, собственно, в-третьих. Насчет того, что тебе надо понимать весь мир и так далее. Не знаю, имею ли я право судить, но как бы… — Шаст легко толкнул Арсения локтем, без слов прося услышать его правильно, — …Ну надо и надо. Всем что-то надо. Тебе нужна правда, без которой ты бесишься, потому что боишься оказаться идиотом, — и это нормально, блин. У тебя же отбирают личную свободу, когда не выдают с порога все карты — и не пизди, что это не так. Потому что ты не можешь рассчитать, как и куда шагать; придешь непонятно куда, окажется, что не туда, ты окажешься идиотом, мир рухнет. И я, тип, не осудить пытаюсь, а донести, что если ты так работаешь и понимаешь это, то почему нет? У каждого личного мира есть свои правила, и не все из них можно и нужно менять.       Арсений на это растерянно как-то вздохнул и задумался.       — А есть какая-та мерка, когда «Вот, это надо поменять, а вот это не трогать?» — выдал он спустя полминуты, за которые Антон успел задушить остатки паники. Задумался он уже всеми частями мозга.       — Нашел кого спрашивать, — Шаст заторможенно фыркнул. — Не ебу, если честно. Умные дяди говорят, что «когда мешает — надо что-то менять». А что я говорю? — рассуждал он вслух. — Знаешь, я когда начал заниматься с психологом и вообще погружаться в эту тему, думал, что есть вот у человека куча «травм», которые определяют его поведение, но если их убрать — останется какое-то «правильное», «здоровое», типа, ядро. Как лук — долго чистить и реветь, чтобы жить и не болеть. Че ты ржешь, цитату гениальную запоминай!       — А если сгнили даже шкурки — посчитай свои окурки, — Попов сдавленно хихикнул, а Шаст буквально подавился ржанием — и растерял всю свою такую ненадежную, как оказалось, осторожность: согнувшись от смеха, он сам не заметил, как уткнулся в Арсово плечо.       — Отдел маркетинга Минздрава по тебе плачет, — Шастун искренне попытался закатить глаза, но получилось только захихикать громче. — И ты сбил мне умную мысль.       — А мысля когда лежит, никуда не убежит, — Попов получил тычок под ребра, но только рассмеялся.       — Ну все, живи теперь без умной мысли, — с притворной обидой проворчал Антон, не торопясь, впрочем, поднимать голову. Да, нужно было, и да, паранойя вопила, что он идиот — но хотелось еще немножко, еще чуточку остаться вот так. Будто жульничая в собственной игре, Шаст даже чувствовал какой-то странный азарт от этого.       — Прости, — у Антона побежали мурашки по загривку, когда Арсений, извиняясь, ласково потерся кончиком носа о кромку его волос. Вот зачем он это делает? — Ты закончил на теории о том, что мозг — это лук, и мне правда интересно, что дальше.       — Продолжаю только потому, что хочу поумничать, — это прозвучало бы грозно, если бы Антон не посмотрел снизу вверх в светящиеся улыбкой глаза и не сглотнул от того, как все внутри зашевелилось. — Короче, — глаза он все-таки закрыл, потому что ну невозможно так говорить серьезные вещи, — мозг — реально лук. Если сейчас начнешь ржать, откушу ухо, — тут же предупредил младший, подступая к новой грани азарта — «флирт, уровень пятилетки» — и намеренно помолчал еще секунд пять, чтобы Попов тоже помучился, лопаясь от сдерживаемого фырка. — Метафора реально хорошая: если постепенно снимать слои лука, в конце останется ничего. Эти слои — и есть сам лук. А психика, по одному из определений, это и есть система защитных механизмов, сформировавшихся в процессе развития. Я не претендую на какую-то истинность или авторитет тем более, но мне эта мысль кажется очень здравой. Даже если пиздец — несущая конструкция, он делает тебя тобой, и пиздец — необязательно плохо. Вот ты, Арсений — пиздец, но ты же хороший.       На этом феерично-железобетонном аргументе Антон мысленно поклонился овациям великих умов науки и удалился в закат со своей заслуженной Нобелевкой. А Арсений — куда-то туда же с заслуженным Оскаром: хлопал он так бравурно — и это по собственной коленке-то, потому что вторую руку поленился достать из кармана, — что Шаст все-таки научился делать сальто-мортале глазами.        — Можно вопрос? — неожиданно выдал Попов. Последние несколько минут они слишком уютно молчали, прислонившись друг к другу, и Шаст даже почти перестал препираться с мозгом, который каждую секунду подмывал отсесть на противоположный конец бревна.       — М-м?       — Если у каждого мира есть свои правила…       — По каким работает мой? — помог Шастун, когда мужчина замялся. — Это сложный вопрос, Арс. Если бы я знал все, жить было бы охуенно просто.       — И скучно, — полушутливо добавил Попов. — Но все же?        — Ну… мне убейся как нужно быть взрослым и умным в глазах окружающих. Это, думаю, заметно. Получается, в общем-то, так себе.       — Мне нужно что-то отвечать? — без издевки поинтересовался Попов.       — Не, — Антон лениво отмахнулся, — это не из разряда «Какой же я лох, пойду повешусь». Проебываюсь по среднему по больнице, просто иногда это особенно тупо выходит.       — Есть ощущение… что ты говоришь о каком-то конкретном «тупо». Что-то случилось?       Антон не видел, но знал, что Арсений сейчас сощурился в своей фирменно-проницательной манере. И вздохнул про себя, не зная, стоит ли вообще отвечать. Потому что да, вспомнил он сейчас о весьма конкретной, недалекой во времени ситуации, но обсуждать ее с Арсением… значило бы выйти на охуенно тонкий, кажется, лед.       — Возможно, — поэтому осторожно протянул Шастун, пожевав язык. С плеча все-таки поднялся, отстраняясь на приличное расстояние.       — Это значит «Я хочу поделиться, но спрашивай сам»?       — Возможно.       — Хорошо. И что же случилось?       То, что двигало Антоном в этот момент, точно нельзя было назвать здравым смыслом — о нет, тот как раз сидел, зажав глаза и уши, в самом дальнем углу сознания. А этот странный огонек, покалывающий в груди, напоминал скорее смесь из любопытства и окончательно ошалевшего азарта, так и нашептывающего: «Ну же, давай проверим, насколько тут тонко?»       — Весьма тупая ситуация, — продолжил он, не отступая от правил импровизированной игры в допрос.       — А подробнее?       — Скажем… — по ребрам пробежала наэлектризованная щекотка, и Антона буквально вштыр-р-рило. — Вчера я весьма нелепым образом узнал, что уже долгое время не замечал чувства близкого человека, — он намеренно сделал паузу, — очевидные, похоже, всем, кроме меня.       Может, Антону показалось, но плечо Арсения неуловимо напряглось. Он толком не знал, чего именно добивается этой «игрой», но сам напрягся даже теми органами, которые по определению не могли напрягаться.       — Возможно… я догадываюсь, о ком речь, — слишком ровно, слишком осторожно отозвался Попов, и у Шаста по позвоночнику пробежал разряд. Лед принялся потрескивать.       — Что, тебе тоже очевидно?       — Оксана? — в другой момент Антон бы, может, расстроился — и Арсу видно. Но сейчас только выдохнул: нога не провалилась. Можно шагать дальше.       — М-гм, — мычание уходило интонацией вверх — с невысказанным «Продолжай».       — И как ты… отнесся к этой информации? — то ли адреналин ударил в голову, то ли в голосе Арсения замерла нота того же настороженного ожидания, от которого подрагивал Шаст. Чуткого, почти что хищного.       Вариантов ответа было много — от «Расстроился, что не замечал» до «Польщен и растерян». Но Шастун выбрал тот, что ненавязчивым царапаньем прошелся по метафорическому льду:       — Как друг, которому нечем ответить.       — Так категорично?       Вот теперь Антон готов был поклясться, что ему не послышалось: голос Попова сквозил едва заметной, но натянутостью. Будто Арсений заставил себя выговорить это, будто… Давно заметил чувства Шаста и тонко намекал сейчас, что ему лучше обратить внимание на другой «вариант»? Или все-таки что-то личное? Может, сталкивался с такой ситуацией, может, не хочет рубить своим мнением — кто его, леший задери, разберет?       — Сердцу не прикажешь, — Антон пожал плечами, и, по его личному мнению, намек в этой совершенно ровной фразе не просто сквозил — он орал в истеричном припадке, захлебываясь собственной очевидностью.       Сам Шастун тоже был близок к состоянию припадка — он ощущал слишком остро буквально все: мороз, шершавость перчатки, шуршание падающего снега; и еще острее — Арсения сбоку. Шаст не видел его лица, потому что глаза примерзли к стволу одной из елок, но остальные органы чувств будто решили компенсировать зрение с лихвой.       Зачем он это несет? Боже, да Антон не имел понятия — последние несколько минут он шагал к кромке льда на ощупь и не глядя, теряясь в той нотке безумства, с которой смотрят, как огонь перекидывается с сарая на хату. На ответе Арсения, который затягивался на, кажется, вечность, внезапно сошелся мир, — хотя Шаст даже не знал, что хочет — или не хочет — услышать.       — Так говоришь, будто оно уже занято.       Взрыва не произошло. Мир остался на месте, замирая в непонимании: способность распознавать интонации решительно отказывалась объяснять, шутка это или… намек? Но какие-то ледяные лапы, что намертво стискивали внутренности, после этих слов медленно разжали пальцы. Те, что, как запоздало признал Шаст, боялись услышать категоричное «Нет»: в духе «Лучше бы присмотрелся к девушке, чем…» А так, ну… Часть Антона с приподнятой бровью тыкала в то, что «шутка» Арса стоит в полушаге от «Я все вижу», но паника в нем иррационально начала отступать — словно уже выжала из себя все, что могла, минутой ранее. На ее место пришло до удивительного спокойное напоминание, что у Антона есть возможность говорить словами через рот — и решающим в любых подозрениях Арса останется его слово. В этом он откуда-то был уверен.       — Да нет, — он пожал плечами с почти искренней легкостью. Сердце-то его свободно — а про поехавших тараканов никто и не спрашивал, — просто Оксана… друг. Тут сложно ошибиться — и сложно ей об этом сказать.       Арсений ответил не сразу. И говорил он будто даже не с Антоном, а с мусоркой, которая маячила в нескольких метрах впереди.       — Есть мнение, что любовь — это выбор.       И все-таки, даже если адресованный мусорке, это был вопрос — пропитанный чем-то неуловимо-личным, сомневающимся, что заставило неуверенно и тихо протянуть:       — Который совершают по факту влюбленности? А ее выбираешь не ты. По крайней мере, неосознанно.       На это Арс ничего не ответил. А пауза, повисшая на лапах елок, окружающих их закуток, была какой-то… Странной она была. Не смущала, не нагоняла дрожь, и даже неуютной не казалась, но прервать ее отчего-то было сложно.       К Арсению хотелось прикоснуться. Антон, поймав себя на этой мысли спустя минуту их молчания, даже не нашел сил на ругательства — только улыбнулся с невеселой иронией. Еще чуть ироничнее — когда понял, что почти всю минуту разглядывал вздернутый кончик чужого носа. А осторожно забираясь рукой в чужой карман, он тихо вздохнул с каким-то почти смирением: а будь, что будет.       И противоречивым желанием, чтобы Арсений все-таки… догадался. Головой Шаст понимал, что совершенно к такому не готов. Его странная привязанность со временем пройдет, а Арсений — по крайней мере, ему бы очень этого хотелось, — останется. А неловкость из-за каких-то там чувств откинула бы все, что они успели построить, на километры назад. Но какая-та часть Антона — то ли истеричная, то ли по-дурному смелая — порывисто шептала «Ну и пусть!» Что если пошлет — значит, так тому и быть, а ведь может быть и такое, что…       От этой дурехи Шастун, конечно, отмахнулся. Но про себя — малодушно согласился: перепихнуть ответственность на прозорливость Арсения намного проще, чем следить за каждым взглядом и устраивать войны с собой, когда хочется спрятать пальцы в крепкой ладони. Он же не собирается орать на весь двор о том, что чувствует — но и самостоятельно трезветь, кажется, не собирается. Слишком приятно быть пьяным.       Когда Арсений, никак не прокомментировав вторжение в свой карман, мягко сжал его руку, вокруг по-прежнему шуршал снег, заметая за ними ночь, — а Антону было просто слишком хорошо.

***

      — Рота подъе-ем! — решительный голос Софьи Святославовны ворвался в сонное царство — в комнату с покатой крышей, где после ночи до сих пор пахло песнями Нервов и философскими вздохами. — Поднимаемся, улыбаемся, собираемся!       — Со-онь, — Оксана, укутанная в ворох из одеял, лениво натянула подушку на лицо. Конечно же старшую из девушек это не остановило: после нескольких минут борьбы, сопровождаемой сперва недовольным писком, а потом громким смехом от щекотки, миру — пока в лице одной Сони — предстала заспанная, взъерошенная, но уже улыбающаяся Фролова.       — На завтрак, кстати, бутерброды, — Соня кивнула на стопку салфеток, в которой по доброте душевной принесла из столовой все, что поддавалось перемещению в руках. Потому что завтрак, в общем-то, закончился давно, а через полчаса уже общий сбор.       — Знаешь, я начинаю понимать прелесть жизни Соней, — благодарно зевнула Окс. Сонные глаза блеснули усмешкой.       Ведь обычно все было наоборот: Фролова изобретала все новые способы разбудить подругу (полностью оправдывающую имя), а та — все новые обороты речи, посылающие и завтрак, и утро в такие места, что даже у Серого бы уши свернулись.       Но ни один снег на голову не падает без причин: Соня сегодня проснулась раньше будильника, хоть и проспала часа три, потому что во всех местах свербило предвкушение дня; а вот для Окс ночь разговоров закончилась тем, что после обливания водой она только облизнулась, вытерла лицо рукавом и продолжила невозмутимо сопеть. А Соня ведь не изверг, так что после этой — восьмой по счету — неудачной попытки оставила человека в покое: смиренно вздохнула и пошла тормошить своим восторгом парней.       Хотелось потрясти за плечи весь мир — и поорать ему в лицо, какой же замечательный день, пень и тот тюлень, что сползал по кровати по частям и называл себя Антоном. Погода за окном хмурилась, обещая нешуточный снегопад к вечеру, подуставшие за неделю ребята осоловело ворчали, но Соня искрилась радостью так, будто на дворе снова осень ее первого курса, — когда под дождем хотелось петь, каждого нового знакомого — любить, и все время без повода смеяться. Да уж, неделя жизни в беззаботной школьности творит чудеса.       Особенно если учесть, что в эту беззаботность ей удалось внести свою лепту веселья и суеты. Последние недели три они с Поповым и Волей втихаря разгоняли и организовывали грандиозный — по Сониному скромному мнению — сюрприз для ребят. Ей даже пришлось приврать Шасту о «первом» знакомстве с Арсеньичем, чтобы не испортить впечатления от него, — «удивительный коннект» на вокзале объяснялся всего-то несколькими встречами до.       Попов сам предложил студентке поучаствовать — где-то между обсуждением билетов и Шастовым «Сонь, лавочка накрылась» — и «заодно» — пообщаться; первый их диалог вышел в той степени непринужденным, в которой вообще мог сложиться между так-себе-шпионом и крашем-общего-друга. Забавным, то бишь. Возможно, самую малость неловким — но об этом история умалчивает.       А результатом остальных встреч стал, собственно, сегодняшний квест — фееричная смесь из… да из половины пассажиров ковчега: от логических задачек до откровенно странных игр, от скоростной лепки снеговиков до полосы препятствий, при виде которой любой ребенок шлепнется в восторженный обморок.       Даже если ему двадцать шесть.       Когда все нитки были растянуты, а препятствия — расставлены и развешаны, Воля и Попов продержались ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы объяснить, что «Полосу нужно обязательно проверить на проходимость», перед тем как с горящими глазами понестись скакать по стульям наперегонки. Соня отстала от них ровно на те три секунды, что ушли на закатывание глаз, — и пришла к финишу второй, запыхавшаяся и счастливо светящая языком Попову.       В общем-то, именно так и прошло у нее все утро: где-то между суетливыми подсчетами кеглей для задания и ожесточенной игрой в этой самые кегли с Арсением. А сейчас, когда все было готово, а до начала представления оставалось меньше часа, нетерпеливое предвкушение достигло пика: Оксану, сонно жующую бутерброд, хотелось поставить на удвоенную скорость и начать самостоятельно одевать.       — Кстати, — Соне не стоило этого говорить, но молча сидеть стало невмоготу, — маленький спойлер: будет много Шаста.       — Фто? О фем ты?       — Да там… Не, ну это уже будет не маленький спойлер, — девушка прикусила язык, чувствуя себя бессовестной интриганкой, — вы будете в одной команде. И это… Забей на денек хуй на этого придурка, а то своими шарканьями весь кайф себе попортите.       — А что будет-то? — Оксана, дожевав, прищурилась.       Но Соня, без сомнений, только загадочно улыбнулась.       Игра проходила отлично: двадцать с хвостиком школьников носились по территории с таким энтузиазмом, что казалось, что их тут как минимум сотня. Шестиклассники, что поначалу морозились «скакать как дети», постепенно прониклись — рядом с совершеннолетними лбами-то, пришедшими в полный восторг от игры в усложненные «ладушки» на десяток человек. И что особенно радовало студентку — ее коварный план сработал: Антон и Оксана, с головой улетев в азарт, впервые за всю неделю пребывания здесь разговаривали. В том смысле, когда разговор подразумевает больше, чем обмен тремя словами.       Соня не знала, в какой момент ее анкету приняли в агентстве купидонов, но почему-то чувствовала личную ответственность за отношения этих двоих — причем не только друг с другом, а вообще. Чтобы осознать масштаб ответственности, достаточно заглянуть в заметки в ее ноутбуке — там, прикрываясь названиями в духе «Семейная п., на 29.04», лежали полноценные досье на Фролову и Шастуна: психологические трактаты на тему «Кто ж тебе нужен для счастья, солнце мое?»       «Во-первых, — оправдывала своего внутреннего сводника Соня, — у меня профдеформация. Во-вторых, мне нужна практика. А в-третьих… бля, ну они так красиво смотрятся!»       Последняя фраза, правда, относилась к паре, которая существовала исключительно у нее в голове — но если что-то существует в голове у Сони, то говорить об этом стоит только в формулировке «пока что».       О воображаемой — пока что, просьба заметить — паре для Оксаны рыжеволосая только собиралась завести ненавязчивый разговор, радостно потирая мысленные ручки. Проснувшийся в душе семейный психолог (читать: шиппер, почуявший жертву) был отчего-то уверен, что у нее есть все шансы на жизнь.       Не подумайте, что Рыжая — бесчувственный пень, который совсем не сочувствует подруге. Сложно не сочувствовать, когда весь путь от смущенной надежды и до смиренного принятия невзаимности девушка прошла, можно сказать, на ее глазах.       Но Соне в жизни одновременно и повезло, и нет: искренне проникнуться горем — хоть своим, хоть чужим — она не умела. Чувствовать и понимать — да, страдать — вы ошиблись адресом, но держите платочек. Выграновский всегда из-за этого шутил, что в ее случае «психолог» — это не профессия, а знак зодиака. К тому же, лезть в чьи-то отношения она не собиралась — только намекнуть и наблюдать.       — Да не выебывайся ты, боже! — Соня честно пыталась спародировать голос Эда, который всегда работал в таких ситуациях безотказно, но это не помогло.       Что там она говорила про «не лезть»? Забудьте. Мысли о высоком разлетелись, как с белых яблонь дым, когда пьяный в стельку — в сте-ли-щу — Антон Шастун с грохотом растянулся на лестнице. Лезть пришлось: двумя пальцами, в чужой сопротивляющийся рот.       К точке «бороться с блюющим Шастуном в туалете» жизнь привела Соню неожиданно, но закономерно: после вечернего продолжения квеста — душевной и теплой «свечки», с которой все ушли в растроганных чувствах, — старшеклассники плавно перетекли в не менее душевное и теплое продолжение банкета: дружно нажрались.       Если «как?» и «откуда?» — все ваши вопросы, то пиршество было условно «санкционированным». Вчера ребята гуляли по городу в поисках сувениров, сладостей и чего душа попросит; а по дороге обратно оба учителя сделали вид, что совсем не слышат, как в портфелях старших позвякивают требования их души.       Соня, если честно, восхитилась подходом. Не тем, который «какие крутые и понимающие», а как раз наоборот — степенью предусмотрительности: если бы в программе не было вылазки в город, дети ведь точно протащили бы всякого с собой; а когда пьянка была буквально запланирована расписанием — вплоть до того, что следующее утро было единственным свободным за всю поездку, — преподаватели хотя бы знали, откуда и когда ждать беды. Уровень соломки: ортопедический матрас.       Особенно если учесть, что еще и Антона — вот этого, который сейчас сдавленно стонет над унитазом, — ненавязчиво попросили «сообщить, если что-то пойдет не так».       «А это — считается?» — сарказм в мысленном голосе сражался с искренним беспокойством: настолько невменяемым Соня Шаста давно не видела. Или не помнила, что тоже вероятно.       «И когда только успел?»       С начала застолья — хотя какого «столья», у них из еды были только три пачки чипсов на десять человек — прошло часа четыре, не больше. По меркам вечеринки до утра — считай, только началась.       — Ты че нажрался-то так, придурок? — вздохнула Соня, когда подросток устало осел на пол и растекся по всей небольшой душевой.       — Хте…л-лсь. Нв-вый год, ша-л-ла, — невозмутимо, насколько могло в своем состоянии, промычало тело, — х.. хуево…       И это был максимум связной речи, которой удалось добиться. К тому моменту, как Соня вернулась в душевую с двумя относительно ровно шагающими парнями, Антон успел отрубиться совсем, так что тащить его громоздкую тушу до комнаты пришлось буквально волоком. После такого приключения напиться захотелось и самой.       — Так, блять, — взгляд Сони, только вышедшей из спальни, наткнулся на бутылку виски. Которая в этот момент плавно взлетала к губам притулившейся вверху лестницы девушки. — Еще одна нашлась. Фролова!       — Чавой? — вполне себе осмысленно откликнулась Оксана. Кажется, бутылка у нее оказалась не так давно.       — Ты еще и пивас бухаешь? — вздохнула студентка, поднимаясь. Если в гостиной царил скорее полусвет, чем полумрак — горели и гирлянды, и настенные ночники, и экран камина, — то на втором этаже было полностью темно: силуэт Оксаны уже выхватывали только теплые отсветы веселья.       — Это должна была быть моя добивка, — фыркнула младшая, придвигаясь к перилам. Соня плюхнулась рядом, покряхтывая, и вытянула ноги на несколько ступенек вниз.       — Че грустим? — не то чтобы Соня не знала ответ: влюбленная девушка с бутылкой вискаря — весьма красноречиво.        — Я, кстати, не грущу. Просто ебало пьяное, — неожиданно ровно пожала плечами Окс. — Прикинь, мы прям поговорили. И даже никто не умер.       — А-а… — это объясняло многое. Насчет пункта «никто не умер» Соня готова была поспорить, но было как-то лень. — И как?       Она мягко выхватила из чужих рук бутылку, но, пару секунд поспорив со своей ответственностью, просто приложилась к ней сама. И что, что она рыжая?       — Да нормально. М-м… Нормально, вот.       — Охуенно понятно стало.       — Да… Шаст сам нашел, утащил и начал с… тупого такого молчания. Он реально не догадывался?       Что в переводе на русский значило «После долгих секунд неловких переглядок Антон решил начать с искренних извинений за то, что в уровне эмпатии проиграл зубочистке, — и признался, что до недавнего времени даже задней мыслью не догадывался о чужой симпатии».       — Это же Антон.       — Батон. Я попросила не разводить соплей — Шаст в общем-то, таким и не страдает. — «На второй же фразе Фролова перебила речь парня усталым вздохом, на что он понимающе замолчал и ответил таким же». — А потом как-то… спокойно было. Не неловко совсем. Решили, что целоваться больше не будем, — фыркнула она весело, — пока я не приду с официальным заявлением, что садовник уволен — помидоры завяли, яблони засохли, Гитлер капут.       — А где же влюбленная надежда на озарение слепых? — не без доли провокации притворно удивилась Соня.       — Да ну тебя, — Оксана откинулась спиной на ступеньки выше и положила руки под голову. И после паузы негромко добавила с теплой улыбкой в голосе: — Тебе же тоже кажется… что он правда счастливым с ним выглядит? — уточнять местоимение не было необходимости. — И что, ну…       — Ну-у… — рыжеволосая покосилась на подругу. И не нашла на ее лице ни ревности, ни зависти — даже нотки; только слегка печальную, но искреннюю, кажется, улыбку. — Да. По самые лопоуши.       — На них посмотришь — так хоть бери и верь в родственные души, — все в той же интонации вздохнула Окс.       — В родственные травмы, — ровно поправила Соня. А потом, выждав секунду душной паузы, повторила чужой вздох: — Так тебя понимаю…       На то, что Антон западет на Арсения, они с Эдом сделали ставки еще в начале осени. В университете, где к выпуску все успевали перевстречаться со всеми, это было, можно сказать, традицией. Соня тогда, к слову, проиграла — уже через пару недель она добровольно вручила купюру самодовольно ухмыляющемуся другу, ведь тенденции, скажем так, стали вырисовываться чересчур прозрачно. Но до последнего времени ей почему-то даже в голову не приходило подумать о… взаимности?       Ведь Антон для нее был живым, достаточно взрослым и просто влюбленным человеком со своими тараканами; а вот Арсения, которого она знала только из чужих слов, фальшивой переписки и мимолетной встречи, мозг парадоксально запихивал в картонный образ учителя-в-которого-втюрился-ученик, что существует, наверное, в голове у каждого приличного человека, начитавшегося в подростковом возрасте сопливых романов. Пожалуй, главным открытием за эту поездку стал для девушки тот факт, что Арсений Попов — живой человек.       А Антон и Арсений вместе — это отдельная, живая вселенная. Органичная и теплая настолько, что хочется одновременно смотреть, не отрываясь, — и отвернуться, потому что слишком личное. Слишком на двоих.       Но Соню же обязывает профессия, правильно? Исключительно поэтому она раз за разом выбирала смотреть. И начала замечать, как мягко приподнимаются уголки губ Арсения, когда он говорит об Антоне; как совершенно по-особенному светятся его глаза, когда это двухметровое чудовище что-то вещает; и как он, ну, просто смотрит — аргумент, конечно, звучит бредово, но других, если честно, и не нужно.       А буквально вчера она стала свидетелем сцены, достойной кино.       Вчера они ездили на каток. Рождественские песни, легкий снегопад, огоньки — все по фэншую. Было людно, и их компания рассыпалась по льду: все катались маленькими группками, иногда пересекаясь и дурачась под музыку, а потом снова разъезжаясь кто куда. Соня, которой просто нравилось кататься, рассекала по кругу и даже не замечала «своих», то и дело проезжающих мимо — лед и атмосфера гипнотизировали. И сперва девушка даже не заметила, как пристроилась в паре метров позади парочки, что точно так же скользила по кругу на такой же прогулочной скорости; заметила, когда решила разогнаться — а потом подняла взгляд и передумала.       Потому что двое парней перед ней являли более увлекательное зрелище, чем быстро летящие мимо огни: тихо о чем-то переговариваясь, они постоянно смотрели друг на друга… по очереди. Буквально, будто сговорившись — или как две куклы, соединенные конструкцией шарниров: один поворачивал голову на другого ровно в тот момент, когда второй отворачивался. Не дергано, как если бы убегал от чужого взгляда, а идеально одновременно — так, что взгляд этот встречался аккурат с повернутым к нему ухом. И не один раз, не два — а весь тот круг, что Соня проехала следом; больше она не выдержала — специально съехала в бортик, чтобы не взорваться от распирающего ребра смеха. Смеялась долго, и эта картина… Что бы у Попова с Шастуном ни происходило, в ее голове они заняли место почетного эталона идеальной пары. Идеальнее — просто некуда.       Это не означало, что за их отношения Соня перестала переживать, — отчасти, наоборот, забеспокоилась только больше: слишком хорошо знала Антона. Но лезть в них — даже просто попытками понять — после всего увиденного и на себе, до мурашек, прочувствованного… Грань психологии заканчивается там, где начинаются люди. Двое парней и Соня, кажется, остались по разные стороны.       Так, все наполеоновские планы рыжей девушки на вечер, даже если они и были, мягко утонули в задумчиво-мечтательной паузе, что повисла между подругами. В паузе — и медленно тающем виски.

***

      И все-таки, Попову повезло.       Как минимум потому, что его баранята к восемнадцати годам успели обзавестись если не мозгами, то хотя бы чувством самосохранения — и попали к нему в руки уже в таком, относительно соображающем виде. А вот Воля, устало опускаясь в воду по горло, которое уже саднило от окриков, мог только вздыхать и тихо — самую малость — завидовать.       Ему, конечно, нравилась поездка, почти вся и почти искренне, но когда вместо того, чтобы заслуженно откисать в расслабляющем источнике, приходится непрерывно вертеть головой на триста шестьдесят и вылавливать взглядом умников, которым кажется «прикольным» поторчать на десятиградусном морозе подольше, — в этом источнике больше хочется утопиться. А после недели в таком режиме — вернуться в Москву, сдать балбесов на руки родителям и радостно напиться прямо на вокзале.       — Паш, больше оптимизма, — с ленивой насмешкой протянул Арсений, развалившийся на камнях неподалеку, — они же молодые, у них иммунитет.       — А твои поголовно бабки да дедки, — огрызнулся Воля устало. — Лежат вон как тюлени.       Кучка старшеклассников, распластавшихся по периметру бортика, действительно больше напоминала тюленье лежбище — Матвиенко вот, кажется, вообще уснул.       — У них похмелье, — голос Попова звучал почти что гордо. Да уж, повод для гордости достойнее некуда: вырастил целый класс алкоголиков. Впрочем, Арсеньева самодовольность была скорее данью собственной усталости: мол, мои — паиньки, не мешают учителю отдыхать.       — Трое, я так понял, не участвовали? — не то чтобы было действительно интересно, но хотелось поговорить о чем-то, что по уровню интеллектуальности не превышает сплетни о физруке и англичанке.       — М? — судя по заторможенному тону, Арсений и на него не тянул. — А-а. Думаю, Даша с Лерой не пошли, да. Вряд ли.        — Твой Шастун тоже выглядел так, будто пил последний раз в прошлой жизни. — Не успел Воля договорить, как его глаза сами собой закатились: — Арс, ты прям как собака Павлова. «Шастун» — хы-ы-ы.       Паша изобразил широкую и тупую улыбку на пол-лица, пародируя тут же поджавшего губы друга. Конечно, он преувеличивал — улыбка Арса разве что чуточку приподнялась вначале фразы, но взгляд — который, кстати, и так бродил где-то в районе вытянувшейся двухметровой тушки, — как будто реально переключили пультом: из уставшего, но серьезного на то самое «хы-ы-ы».       — А ты просто как собака, — колюче отфыркнулся Попов, — прицепился и хуй отделаешься, — и тут же перевел тему, не желая продолжать этот разговор: — А у Антона, насколько я знаю, не бывает похмелья. Как явления, прикинь? Черная магия.       — Это называется молодость, — со вздохом, полным иронии, протянул Воля. — В одно прекрасное утро лет через пять охуеет от жизни.       — Ты все еще блещешь позитивом, — не без сарказма заметил Арсений.       — Это называется реалистичный взгляд на вещи, — тем же тоном отозвался Паша, — попробуй как-нибудь, помогает. Не творить херню, например, и не лобызаться с учениками.       Арсений закатил глаза так, что сполз под воду по самый нос, — чтобы пробулькать что-то непонятное, но определенно матерное.       — Ты ебать как утрируешь, — вынырнул он, когда воздух на ворчливые пузырьки закончился.       — Да ты что?       Вообще-то — да, Воля и тут преувеличил, но не так уж и «ебать». Ебали здесь только троих: Арс и Антон — друг друга и взглядом (он хочет преувеличивать — он будет преувеличивать, сами бы провели недельку с толпой спиногрызов на шее), а вся ситуация — Пашу и по самые гланды.       Потому что одна его часть так и норовила вправить Попову мозги: «Але, это у-че-ник, ему семнадцать!»       Арсений был прав: никто никого не трахал в лаборантской, а за светящиеся взгляды не сажают — но он будто правда не понимал, что для вороха проблем достаточно одного объятия, заснятого на чью-нибудь любопытную камеру. Одного прикосновения, без которых эти двое не могут простоять рядом и трех минут — и не рассадишь же, как болтливых пятиклассников. А репутация — не пиво, ее так просто не отстираешь.       Проблем добавляла другая часть Воли: она портила ему настроение каждый раз, когда Попов сидел с этим своим «хы-ы-ы» на всю харю, — тыкая носом в то, насколько эта харя счастливая. И начиналось: «Ну они же просто общаются, слушай, ну не пугай ты чужое щастье».       Было в отношениях этих двоих что-то трогающее за самую душу, что-то близкое к Пашиным собственным представлениям о том, как правильно: строить, решать проблемы, сближаться — как две штуки человека, о какой-то «любови» он не был готов судить.       Эта противоречивость не давала спокойно жить, а так, чтобы «моя хата с краю», не получалось: Паша был из реалистов сентиментальных, а лучших друзей у него было не так уж и много. Аж целый один. Который, собственно, и отдувался за все его мучения:       — Ты с ним полчаса сегодня в будке торчал! Че-то я не заметил, чтоб ты с кем-то еще изъявил желание пофоткаться в рогах оленя, — с чувством бухтел Воля, невольно включая тот тон, которым отчитывают нерадивых студентов. А как еще, если его ребята потом жаловались, что не успели сделать фотки? Зато у Попова с Шастуном целая стопка — на любой вкус и степень дебильности.       — Мы там были десять минут, — невозмутимо хмыкнул Арсений, догадавшись о причине недовольства. — Из трех часов, Паш. По-моему, ты не по адресу с претензией.       — Не пизди — чтобы ты да фоткаться да меньше часа, — а Попов даже глаз не закатил: судя по теплой улыбке, он сейчас мысленно перебирал ту самую стопку карточек, где двое парней в дурацких нарядах корчили рожицы и смеялись. Поэтому глаза пришлось закатывать самому: — Да хрен с ней с будкой, но ваши петушиные бои? Там же были дети, Попов!       «Петушиными боями» Воля окрестил другое развлечение в этно-деревушке, куда они ездили утром: двое надевали дутые костюмы снеговиков, вооружались надувными метлами и выходили на ринг — эпично сражаться под истеричный хохот случайных зрителей и друг друга. Так вот, раунд «Попов VS Шастун» выглядел скорее как снеговичий брачный танец — что-то между попыткой скататься в один большой снежный ком и скачками друг за другом на надувных вениках.       — Ты же ворчишь, чтобы поворчать, — Арсений приподнял бровь и фыркнул.       — Это ты отрастил жопу, чтобы ей слушать. Шаталин, дурья твоя башка, почему она мокрая? Все, нанырялся, марш внутрь!       Хоть Арсений был отчасти прав, Воля униматься не собирался. Во-первых, он надеялся, что до лохматой головы что-нибудь здравое да дойдет. А во-вторых — должна же быть в мире какая-то справедливость? Если его геморрой — шило в заднице малышни, то он, как хороший друг, побудет занозой в пятой точке Арсения. Как говорят мудрые: ибо нефиг.       Зато на следующее утро Паше было уже не до восстановления мировых балансов: суета сборов и выселения довела геморрой обоих до острой стадии. Проверить все домики, сто тридцать раз спросить, никто ли ничего не забыл, сдать номера, выяснить, что за половину залог возвращать не собираются, провести разборки со всеми причастными — к обеду у Паши и Арса дети уже не просто не делились на «твоих» и «моих», они уже ни на что не делились: в автобус просто должна была загрузиться куча из двадцати трех шапок. Желательно тех же, что на нем приехали, — но тут уж как получится.       — Да вынь ты бананы из ушей! — рявкнул Воля на весь салон, склонившись над пацаном, в третий раз не отозвавшимся на свою фамилию в перекличке. Если бы не Арсений, тыкающий его в спину, парень поехал бы дальше с реальными бананами по три штуки в каждом ухе, честное слово.       — Янков — здесь, — заебанным тоном со слабой претензией на «а-та-та, Янков» поставил последнюю галочку Попов.       И что? И свалил в конец автобуса дрыхнуть на плече у Шастуна.       — Мы нажремся. Завтра же.       Если в поездах есть своя романтика, то в купе учителей — свое «Спокойной ночи».       — Хоть до белочки, — сонно согласился Арсений, отворачиваясь к стенке.       Они оба знали, что завтра приедут с вокзала и просто завалятся спать — ни о каком праздновании не будет идти и речи. Но помечтать, заворачиваясь в пахнущую стиркой простынку, было приятно.       Паша был отчего-то уверен, что спячкой накроет не только их, — детей тоже. Поездку никак нельзя было назвать изматывающей в буквальном смысле, но это путешествие длиной в десять дней ощущалось как целая карманная жизнь: как будто стоило их поезду тронуться с Ленинградского вокзала, так «основную» жизнь, что осталась там, поставили на паузу, и обещали запустить обратно только когда состав остановится на том же перроне. Само то, что Воля рассуждал такими метафорами, подтверждало… метафору, получается.       В Карелии, в их гостинице, сбежавшей из какой-нибудь рождественской сказки, в глубоких снегах, в их дурашливом настроении по-другому как-то все воспринималось: и мир проще, и солнце ярче, и трава зеленее — даже если травы там не было вовсе. А сон часов эдак на восемнадцать по приезде был, получается, своего рода акклиматизацией — к новому поясу мироощущения. Ну и к тому, что вставать с утра надо не на каток, а на работу к восьми.       И все-таки — повезло им обоим. Было славно. Без «бы».