А какого, собственно?

      «И какого, скажите на милость?» — пробормотал бы Антон двухнедельной давности, загляни он в собственную комнату пасмурным днем тридцать первого декабря.       В этой комнате не то, что не искрило новогодним настроением — в ней даже одинокий мандарин на столе скукожился и засох. А сам Шаст, развалившись на помятой кровати, гипнотизировал взглядом это чучело праздничной атмосферы и стабильно вздыхал каждые пять минут.       Есть такая примета, что если в доме, где живет кот, что-то круглое и способное катиться остается на столе дольше десяти минут — значит, случилось одно из двух: либо животное нужно везти к ветеринару, либо хозяина — к психиатру, потому что он приклеивает мандарины к столу супер-клеем. Но Антон, к его сожалению, был абсолютно здоров, а Мышь — к счастью — тоже.       Примерно в эту минуту она, скорее всего, охотилась на колбасу для оливье где-то в пригороде Пензы.       «Что, простите?..» — с непередаваемым выражением лица переспросил бы тот Шастун, который из прошлого.       «Ну… так сложилось», — лучшее (и единственное) объяснение, которое смог бы подобрать Антон сегодняшний.       Ну правда: обстоятельства сложились так, что специально не придумаешь. По крайней мере Шастун, вручая свое животное Выграновскому, не думал, что тот позвонит за несколько дней до его возвращения с загадочным «Слушай, тут такое дело…». Шаст тогда сразу почуял подвох, и не зря: оказалось, что Эду нужно было уехать к родным по каким-то там срочно-обморочно-важным делам — и вот "прям ща".       Ту часть истории, где Шаст матерился, спорил с Эдом и снова матерился, можно пропустить, ведь факт остается фактом: после трех часов ожесточенной дискуссии он согласился отпустить Мышь в Пензу. Тогда парень пришел к выводу, что это лучшее решение из имеющихся; сейчас он подозревал, что это просто Выграновский лучший психолог из них двоих, но… поздно было раньше выходить. Новый год Мышь будет встречать с семьей Эда и оливье, а Антон — с песнями Земфиры и жухлым мандарином.       Шаст лениво перебирал в пальцах любимое кольцо, а мир вокруг ощущался странно. Стены комнаты, всегда такие надежные — почти бункер, который делит планету на «дом» и «все остальное», — сейчас почему-то виделись чуть ли не полупрозрачными: Антон думал о том, что в нескольких метрах от него, в соседней квартире, какая-нибудь семья сейчас отгоняет детей от недорезанных салатов; за стенкой напротив пожилая пара смотрит, наверное, новогодние шоу по телевизору; этажом выше, домом правее, окном напротив — в каждых нескольких метрах этого застроенного района уместился отдельный такой бункер, он же дом, он же целый мирок для кого-то, и в каждом — свой праздник. А по факту — это просто кубики одного и того же пространства, разделенные не такими уж толстыми слоями бетона, и всего лишь одна ночь на все сто сорок миллионов Новых Годов, которые сегодня отпразднуют в стране.       Где-то неподалеку — в этой философской системе кубиков — Серега Матвиенко втихаря закатывает глаза от причитаний родственников, которые съехались, кажется, со всего мира. Соня в своем Питере — тоже не так уж и далеко, в общем-то, — бегает по магазинам с подружками, споря о том, хватит ли им пяти бутылок шампанского. Позов, который умудрился простыть пару дней назад, сейчас грустно хлебает новогодний «Терафлю» — и Шастун это чувствует так, будто друг шмыгает в соседней комнате. Возможно, это просто новая стадия маринования в одиночестве — когда ты еще не выдумываешь себе невидимых друзей, но уже близок к тому, чтобы изобрести велосипед Канта и решить, что твое сознание определяет бытие этой чертовой стены; в любом случае, сознание отлично справлялось со своей задачей — Антон парадоксально не чувствовал себя одиноким. Ему просто было как-то все равно.       — М-да, — сообщил он мандарину с таким равнодушием, что тот, кажется, познал и принял путь своих коллег-буддистов. После этого Шаст размашисто встал с кровати, на несколько секунд завис в раздумьях, а потом неспешно двинулся в сторону коридора. Спешить было некуда, в общем-то.       Антон толкнул дверь подъезда и поежился: темно, холодно, грустно и ни хрена не празднично — ни оленей с колокольчиками, ни хотя бы красивого снегопада. Но мороз все-таки бодрил, а звуки улицы делали реальность реальнее, так что парень, осмотревшись вокруг, свернул на привычную дорожку между сугробами и пошел… куда-то.       Размеренно хрустя снегом, он перебирал в голове места и направления — просто чтобы у ног была какая-то цель, а мозг мог бы отключиться и наблюдать за спешащими повсюду прохожими. Мимо торопливо протиснулся мужчина, который что-то бормотал под нос, и взгляд Шаста зацепился за пакет, путающийся в полах чужого расстегнутого пальто. Оттуда торчала коробка — красная такая, в блестящей оберточной бумаге и с ленточкой; очевидно, подарок, упакованный в лучших традициях американских сериалов. И у Антона в голове щелкнула мысль — почему бы и нет?       Всем друзьям он подарки уже купил, но ни разу за ними не ходил специально — так, тащил по частям то, что встречалось тут или там, и уже к середине декабря оброс полностью укомплектованной подарочной артиллерией. А сейчас резко развернулся к метро, потому что одно место (которое шилодержатель) загорелось внезапным желанием сделать все ровно назло своему настроению (то бишь его отсутствию): вот сейчас он пойдет и ка-ак купит подарок сам себе. Такой, чтобы прямо новогодний, прямо агрессивно орущий в лицо каждому мимо ходящему, что Антон Шастун этот ваш праздник на лопатки уложил и перепраздновал.       Бродя по магазинам, одновременно жутко шумным и уже наполовину пустым, Шаст прищурено оглядывал каждую полку, время от времени вертел в руках то набор книг, перевязанный ленточкой, то какую-то хитровыебанную игрушку, но раз за разом клал их на место — все было не то, все недостаточно «подарочное»! Он искал что-то такое, чтобы ахнуть и не встать, а везде лежали либо просто вещи, которые он в любой день может купить, либо пестро-праздничные, но никому не нужные декоративные пылесборники. Запал энтузиазма таял с каждым шагом, и когда Антон поймал себя на сосредоточенном рассматривании миксера, которым в жизни не будет пользоваться, он просто чертыхнулся на весь магазин и обреченно отбросил эту ерунду в сторону. Ладно, осторожно вернул на полку — но всю обреченность с лихвой вложил в глубокий и тяжкий вздох.       «Джин. По-моему, отличный подарок», — не без нотки мрачности рассуждал парень, подпирая затылком темное стекло в вагоне метро. Обдумав и все-таки отбросив мысль встретить полночь прямо так, катаясь по подземке, он вышел на своей станции и решительно направился к магазину у дома.       Спустя десять минут методичного и очень щепетильного разглядывания разноцветных бутылок Антон подхватил с полки тот же джин, который брал стабильно всегда. Вздохнул. Оглянулся по сторонам. Выходить с одним только алкоголем не хотелось, и парень побрел вдоль полок, скользя взглядом мимо упаковок, коробок, пачек. В свободной руке зудело невнятное «чего-то хочется», но чего — Шаст не знал. Может, веселого праздника?       «Извините, а у вас случайно не затерялся между молочкой и конфетами отдел с настроением?» — отрешенно фыркнул он про себя, на автомате сворачивая к стойке со сладостями.       До нужного поворота Шаст не дошел: между рядами с заморозкой и сырами оказалось кое-что поинтереснее конфет. Точнее, «оказался» и «кое-кто» — над холодильником с мороженым задумчиво завис тот, кто уже полгода вызывал у уголков губ Антона стабильный стояк. Ну вот, что и не требовалось доказывать — они снова поднялись сами собой.       Парень отстраненно подумал, что именно так, наверное, он сам выглядел со стороны минуту назад: у Арсения — с-Новым-годом-Сергеевича — морщинки на лбу сложились во фразу «Хочу то, не знаю что».       Теплый смешок тоже вырвался сам, и взгляд Арса с тут же скосился на источник звука.       — Тоша, — Попов расплылся в улыбке на полуслове, так что вместо удивленного вопроса Антона встретило такое лицо, будто Арсений очень рад, что смог вспомнить, как же его зовут. Сам парень, проглотив шутку о старческой деменции, радостно фыркнул и протянул руку для… ну, это предполагалось рукопожатием, но в их случае давно превратилось в перетягивания друг друга в приветственное объятие.       — Ты чего тут? — Прозвучали одновременно два голоса, и после секундной паузы они же синхронно хихикнули. У Антона внутри кто-то будто открыл газировку — радость от встречи перечеркнула весь тоскливый день всего за те полторы минуты, что они здесь стоят. А все потуги беготни по торговому центру показались теперь нелепыми, ведь такого подарка — от самой судьбы, получается — он все равно не нашел бы и близко; и неважно, что это просто самый близкий к их домам продуктовый, который закроется через полчаса, а сегодня канун Нового года — Шаст предпочтет снова поверить в Деда Мороза и улыбаться, как дурачок.       — Очевидно, граблю магазин, — невозмутимо сообщил Арсений, снова наклоняясь над мороженым, — добиваю баланс кармы за год.       — Чтобы Дед Мороз тебе розги подарил, я так и понял, — хохотнул Антон. — А если серьезно? Ты же говорил, что поедешь к родителям.       — Поеду, — голос Арса заглушал шорох упаковок, которые тот раскапывал на манер крота. — Послезавтра, — мужчина вынырнул обратно на свет, сжимая добытую упаковку.       Пару секунд Антон просто стоял с приподнятой бровью, мысленно проверяя, какое сегодня число.       — То есть празднуешь ты… не там, а тут, — интеллектуально резюмировал он.       «С кем-то настолько важным, что даже семья подождет?» — одновременно удивленно, расстроенно и настороженно протянул голос внутреннего параноика. А вот внутренний трезвый Антон навострил уши от закравшегося подозрения: если Арсений не спеша выбирает мороженое (одно, на секундочку) за три часа до Нового года, возможно…       — Праздную — громко сказано.       Возможно, Антон не так уж и одинок в своем сегодняшнем одиночестве.       Антон сверлил взглядом приправы для бульона, а Арсений вертел в руках перечницу, старательно заполняя повисшую паузу тихим шуршанием.       За последние десять минут они успели дважды обойти весь магазин, ничего толком не взяв — уж очень были заняты обсуждением того, почему вообще здесь оказались. Шасту, на самом деле, рассказывать было нечего — про Мышь он прожужжал Арсу все уши еще в Карелии, а про простуду Димы, как выяснилось, тот знал и сам: оказывается, с этой дрянью слегло уже четверо ребят из их класса, и особо нервные родители уже требовали от Попова поднять на уши минздрав, — но все это, если честно, было не важно. Важно то, что после пространных попыток Арсения объяснить, в какой именно степени он недолюбливает новогоднюю суету (спойлер: в такой, что Швейцарии он пять лет подряд говорил родителям, что празднует с друзьями, друзьям — что уезжает к родителям, а сам работал над очередной статьей в своей норе), между парнями повисла неуловимая, но волнующая обоих… очевидность.       Как бы, если ты один и я один…       «…то мы братья-близнецы, сыновья Бора и Бестлы, внуки Бури, отцы Тора…» — продолжила единственная извилина в голове Шаста, когда тот попытался высказать очевидное предложение вслух. И хихикнула еще. Нервно так, но очень довольно собой.       На девяносто девять процентов Шаст был уверен, что они оба думают об одном и том же: он почти физически чувствовал, как его собственное оживление мурашками бегает по Арсеньевскому. Но ох уж этот один процент…       — Слушай, а тебе вообще продадут? — внезапно влез в тишину неуместно-будничный тон Арса.       — Э… А?       Антон, растерянно проследив за чужим взглядом, завис на бутылке в собственной руке. И так же растерянно пробормотал:       — Да, конечно. Тут продавщицы уверены… а, стоп, я же тебе рассказывал, нет? Мы тогда еще… — мозг с высунутым от одышки языком пытался угнаться за мыслью, но пока отставал на полтора круга — причем тут вообще джин? Но выжидающий взгляд Арса явно намекал, что при чем-то.       — А-а-а, — медленно протянул парень, — Арс, если это ты через Саратов подводишь к мысли «пошли пить вместе», то можно попроще, а? — полушутливо (читать: полутрусливо и настороженно) фыркнул он. Но Арсений в ответ согласно вздохнул — и у Антона, кажется, вселенная с плеч уронилась. — Нашел перед кем эти хуеводы намеков водить, — парень, выдыхая всем телом, закатил глаза так, будто это совсем не он секунду назад подбирался к той же мысли через научно-фольклорный трактат о гейском инцесте в германо-шведской мифологии. — Пошли на кассу, буду тебе фокусы показывать.       Парень насмешливо махнул бутылкой и развернулся к выходу.       Воодушевление от происходящего плескалось похлеще, чем джин в руках, и, победно прикладывая карту к аппарату, Антон почти приплясывал на месте — той его части, которая все еще отказывалась верить в такое развитие вечера, все время казалось, что, если не бежать за выпавшим шансом достаточно быстро, он обязательно куда-нибудь ускользнет.       Слегка неловкого диалога в духе «Так ты… мы… куда?» на выходе из магазина избежать не получилось, но, успешно с ним справившись, парни свернули в сторону Шастового дома — за его вещами, одиноким (уже нет) мандарином и подарком для Арса, который Антон в последний момент впихнул в поспешно собранный рюкзак.       — Шаст, ты проходить будешь или там постоишь? — Бросил Арсений, обернувшись через плечо из гостиной. А Антон, глупо улыбаясь, застрял на пороге кухни. Он разглядывал слегка нелепую в Арсеньевском минималистичном интерьере гирлянду, которую Попов криво повесил над барной стойкой. — Антон, это гирлянда. Гирлянда, это Антон. Вы же не против, что я вас без отчества представил?       Ироничное хмыканье звучало так, будто Арс смутился от такого внимания. Впрочем, Шаст мог его понять: Арсений-Меня-Тошнит-От-Мишуры-Сергеевич — и вот это.       — Выглядит очень уютно, — честно улыбнулся он, даже не пытаясь подтрунивать, — я хотел свою взять, кстати, но забыл.       — Давай честно — у тебя она смотрится лучше, — глухо фыркнул Попов, роясь шкафу в поисках стаканов.       А Антон едва удержался от умиленного писка, когда до него дошло, что Арс повесил эту штуку, потому что вдохновился его, Антона, комнатой. Возможно, ничего особо романтичного в этом не было, но Шаста этот жест согрел до бульканья в груди.       — Зато тут смотрится как в рождественском кино, — парень, все-таки сдвинувшись с места, спрятал улыбающуюся моську в шкафу с тарелками, — у тебя же есть хлеб?       Выяснилось, что хлеб у Арсения закончился, а снова идти в магазин всем лень, поэтому спустя полчаса на столе красовалась нарезка из колбасы, миска попкорна и художественно расставленные два стакана. Правда, колбаса загадочно испарилась за следующие же десять минут, поэтому Антон, махнув рукой на попытки следовать праздничным законам, утопал на кухню делать им омлет. И если первое время в квартире Арса ему было слегка неуютно — не покидало чувство, что чужой Новый год — это что-то слишком личное, чтобы вот так в него напрашиваться, — то когда Попов, скучающий рядом, начал малевать яйцам эльфийские уши фломастером, Шаста с головой накрыло ощущением, что все настолько правильно, насколько вообще может быть.       — Мы не будем это смотреть.       — Это традиция.       — Вот именно, ты и так все знаешь наизусть.       — Просто отдай пульт! — Антон, вывернувшись на диване, чуть ли не вскарабкался по Арсению, пытаясь дотянуться до пульта. По его расчетам новогоднее обращение президента шло вот уже как шесть минут, а Арс все это время упирался, как баран, что смотреть эту чушь в двадцать седьмой раз не собирается. Шаст, вообще-то, тоже не горел желанием, но теперь дать телевизору высказаться было делом принципа.       — Отдай!       — Не отдам! Это вообще мой пульт! — кряхтел Попов, извиваясь ужом и пытаясь спрятать пульт за спину.       — А президент общий! — парировал Шаст, силясь перевернуть сопротивляющуюся тушку.       — Давай я сам тебе расскажу, какой год был тяжелый!       — Тяжелый у нас ты, — Антон натужно пыхтел, потому что тактика «Спихни Арсения с дивана» не собиралась венчаться успехом. — Сейчас куранты пропустим!       — Да что… — в этот момент рука Попова, которой он отчаянно цеплялся за диван, все-таки соскользнула, и тот неуклюже грохнулся на пол. Антон же, подцепив пульт, издал победный клич и благоразумно ретировался на несколько метров.       — Я тебе это припомню, — проворчал Арсений, поднимаясь обратно с тихим кряхтением.       — Обязательно, ваше древнейшество. Как только вставите обратно челюсть, — фыркнул Шаст, увлеченно тыкая на кнопки.       — Вот доиграешься однажды, — беззлобно цокнул Арс. Взгляд Антона, который тот в него метнул, был не то, что не испуганным — он так и светился заинтригованным «Я хочу на это посмотреть». И он бы обязательно сообщил об этом вслух, но тут наконец-то долистал до нужного канала, и из телевизора раздалось торжественное «С праздником, дорогие друзья!». И — темный экран.       — Ну ты козе-ел, — протянул Шаст, поджимая губы. Откровенный ржач Арсения, кажется, долетел до самой Красной Площади.       Отвечать Антон не стал. Проскользнул обратно на диван, невесомо пихнул Арса локтем — приличия ради — и поднял в руки стакан, в котором уже пузырилось шампанское.       Вертя его в руках, он начал считать удары курантов, но умудрился сбиться на третьем же, поэтому просто перевел взгляд на профиль Попова, подсвеченный только слабым светом с кухни и синеватым — от телевизора, и завис. Арсений, может, почувствовал взгляд, а может — сбился тоже, но спустя несколько ударов повернулся и он. И после этого Шасту стало казаться, что куранты замедлились в несколько раз. Вечность, красивая родинка на носу — удар; еще вечность, еще одна на щеке — еще удар, снова вечность — он правда празднует Новый год с Арсением? — и снова удар…       — Двенадцать, — тихо проговорил Арс. Значит, не сбивался.       — С новым годом? — так же тихо улыбнулся Антон, поднимая стакан.       — С новым годом.       Стекло глухо звякнуло. В двух метрах от них громко звучал гимн, но вокруг дивана будто стояла тишина, отдельная от остальной комнаты — Шаст слышал, как выдыхает в стакан Арсений, как цапают по стеклу его собственные зубы и как они с Поповым синхронно вздыхают, когда залп шампанского заканчивается.       Серая рубашка Арсения в свете телевизора казалась полупрозрачной и чуть синеватой, глаза тоже слегка мерцали, морщинки вокруг разгладились вместе с выдохом, и его лицо будто посветлело. Антон, сдается, был в шаге от того, чтобы зависнуть снова.       — Хороший был год, — сказал он вместо этого, опуская взгляд в неосвещенный угол. Невпопад, просто чтобы тишину заполнить.       А потом неожиданно понял, что эта банальная фраза оказалась абсолютно честной. Нет, правда: последние несколько лет он различал в голове не по классу в школе, не по цифрам в датах — а по пиздецу в жизни, который запоминался ярче всего. Ведь пиздец обычно был из таких, что хрен забудешь — темная клякса на мысленном календаре, которую никогда не перепутаешь с другой. А этот год… на пару секунд он даже показался Шасту каким-то неполноценным, что ли: будто без этих клякс его и запомнить было не за что. Или Антон просто разучился запоминать по-другому, что более вероятно.       Он медленно поворачивал в руке стакан, чтобы блик от телевизора ровно бежал по круглому краю, и будто сам себя гипнотизировал: тихое арсеньевское «Согласен» уже утонуло в медленно всплывающей череде воспоминаний.       Ничего конкретного или «значимого» в голову не приходило — перед глазами бегло мелькали картинки самых обыденных моментов. То урок в школе, на котором они с ребятами в сотый раз играют в морской бой; то каменный бордюр, на котором Шаст, как дитя пятилетнее, пытается балансировать по дороге на работу; то один из вечеров, когда они с Выграновским валялись все на тех же диванчиках в университете, совсем без сил, и несли несусветную, но очень смешную для них чушь. Знакомые лица, знакомые места — всё сливалось в одно большое полотно из светлого и беззаботного «хорошо».       И только как следует насмотревшись на него — отдав дань, судя по ощущениям, — Антон позволил воспоминаниям перетечь к тому, что будто специально оставлял «на десерт». А те словно только и ждали команды, нетерпеливо прыгая на грани сознания синеватыми искорками.       Школьная библиотека. Запах нагретых книг. Шумят одноклассники, обсуждая какую-то неважную ерунду. А Антона, сидящего сейчас на диване, заново прошибает насквозь взгляд синих глаз — прямиком из августа в январь, наплевав на время и законы физики. Вот тот взгляд, в котором Шаст впервые почувствовал необъяснимое, молчаливое понимание неясно чего, но точно одного для них обоих. А потом — разговоры, прикосновения, улыбки, те секунды в объятиях, когда существует только запах чертового цитруса, дождя и чая. И если те воспоминания, где не было Попова, казались одним очень длинным солнечным днем, то сейчас Антон будто проживал по сотне лет в секунду, а его эмоции скакали по всем свои диапазонам в совершенно хаотичном порядке.       Нет, на этом году в его мысленном календаре все-таки есть "клякса" — только синяя. Удивительная такая и улыбается еще. А сейчас — сидит совсем рядом.       И действительно, кстати, улыбается: отплыв взглядом в сторону, Антон наткнулся на задумчивую, будто чуть грустную, но до чертиков теплую улыбку в давно пустой стакан. Его же собственную меланхоличность как рукой сняло — точнее, снесло, ураганом тех эмоций, которые только что носились по всем внутренностям табуном татаро-монгол. Пару секунд Антон просто сверлил глазами висок Арса, будто надеясь высмотреть, о чем же тот так лыбится, но потом внутренний ИО совести дернул его за рукав и напомнил, что это не очень-то вежливо — лучше, вон, джинчика в стаканы долить.       А Антон что? А Антон воспитывался студенческими тусовками, на которых пустой стакан — примета похуже, чем баба с пустым ведром (та хотя бы на ногах стоять может).       В общем, Шастун, стараясь не издать ни звука, потянулся через стол к бутылке, нацедил себе джина — чуть ли не по капле, чтобы дать Попову возможность спокойно повитать в облаках. Медленно осмотрел комнату, стараясь запомнить эту удивительную минуту каждой колбочкой на сетчатке; потом, помявшись пару секунд, аккуратно обхватил пальцами стакан в чужих руках. Почти невесомо — но Арсений сразу же фыркнул, не поднимая глаз:       — Что, между первой и второй — перерывчик небольшой? — Антон никогда бы не подумал, что эту фразу вообще возможно произнести настолько философским тоном, но Попов справился. И все же то, что мужчина подал голос, дало негласное разрешение нарушить тонкий момент совсем не тонким закатыванием глаз:       — Все время забываю, какой ты де-ед. Между первой и второй, блин… — плеснув, пожалуй, больше, чем следовало, Шаст пробормотал тихое «И так сойдет» и звонко цокнул бутылкой об стол.       — Да, я тоже, — заторможенно вставил вдруг Арсений, так и не сменив своей задумчивой позы.       — Что тоже? Между первой и второй? — Бровь непонимающе взлетела вверх. — Арс, прости, но на полторашку ты при всем желании не тянешь, — вторая бровь поднялась тоже, намекая, что было бы не лишним пояснить.       — Тоже все время забываю, что я «дед», — Арсений изобразил кавычки пальцами. Тон его был отстраненным, так что Шаст не смог определить, хорошо это, плохо или как вообще. Взгляд Арса, направленный куда-то в темноту (судя по степени задумчивости — в саму тьму небытия под столом), задачи не упрощал, поэтому Шастун в ответ издал только неуверенно-вопросительное «М-м?»       — Да знаешь… — Арс поморщился, будто пытаясь сморгнуть прилипшую к лицу отрешенность. — Мы вроде об этом говорили, но я постоянно забываю, что старше тебя на кучу лет. Нет, в смысле… — Мужчина провел пальцами по лицу, но застывшая в нем задумчивость никак не хотела оттираться. — Я об этом знаю, но когда не думаю специально — существую в полной уверенности, что тебе, ну, лет двадцать. С маленьким хвостиком. Может, слишком долго со студентами работал, не знаю. Но даже в школе всегда есть чувство, что ты просто дверью ошибся или пришел как вольный слушатель. А ты, вообще-то, мой ученик и тебе семнадцать — но как же странно это звучит, просто…       Арсений поводил в воздухе рукой, несколько раз набрал воздуха, чтобы продолжить, но потом просто вздохнул, сдаваясь своему диалектическому фиаско.       — Я понимаю, Арс, — Антон мягко коснулся чужой ладони, будто забирая с нее невысказанное продолжение, — с этим у нас и правда все странно. Но знаешь… Как бы это сейчас не прозвучало, — он чуть замялся, — я тебя вообще не особо воспринимаю как учителя. Ладно, звучит еще хуже, чем я себе представлял, — «Зато ожил», — мысленно отметил Шаст, когда брови Арса подпрыгнули. — То есть, как преподавателя я тебя правда очень уважаю, в чем-то восхищаюсь, считаю действительно крутым руководом. Но как-то по-человечески, знаешь, вот здесь, — Антон показал себе на грудь, — не… ощущаю, что ли. Для меня ты сперва и в-главных — Арс, а потом уже — Арсений Сергеевич.       «Да, сперва я хочу тебя поцеловать, а потом уже потрахаться с Вами в школьном кабинете», — иронично закончило шампанское в Антоне. А вот Антон, вспомнив вдобавок недавние слова Сони, неиронично покраснел.       — Давай мы просто с этим смиримся и признаем, что оно так есть, — еще более смято продолжил он. — Ну сложилась так череда обстоятельств и событий, что мы оказались вот в такой точке мировоззрений друг на друга, — «Мировоззрений, серьезно? Погоди, как там было? Арсе-ений, ты для меня целый мир!» — все издевалось чертово шампанское, саркастично хихикая. — Да и вообще, — продолжил парень тише и торопливее, — выпущусь я через несчастных сколько там осталось.       — М-м, полгода, — зачем-то добавил Арс.       — Ну вот. Да. Полгода, — тупо кивнул Шастун, — в общем… пора выпить.       «Овации, браво!» — зазвенело в мыслях Антона.       «Блять, больше мы эту дрянь пить не будем», — проворчал он сам себе, зыркая исподлобья на бутылку с шампанским.       — За что пьем? — Арсений, спасибо ему, не стал ни возражать, ни вручать номинаций за самый неуклюжий финал пафосной речи. Просто поднял свой стакан над столом и слегка поплывший взгляд — на Антона.       — Ну…       «Второй — за любовь», — почти вырвалось с языка Шастуна. А что — это же просто шутка, просто традиция, просто стеб над дедом-Арсением… Но шутка почему-то не пошутилась, а парень только пожал плечами:       — За то, чтобы следующий год был еще лучше?       — За прогрессию и оптимизм, — согласился Попов, тихо фыркнув.       И снова звякнули стаканы, горло обжег крепкий алкоголь, на несколько секунд повисла тишина. Антон чувствовал, как степень шума в голове стремительно растет — скачок градуса давал о себе знать мгновенно.       — Уф-ф… — выдохнул он, опуская стакан, и часто проморгался, — может это. Фильм посмотрим? — парень кивнул на экран, где уже вовсю крутили «Голубой огонек».       — Это мысль, — Арсений поднял указательный палец и согласно поджал губы. — Какой: «Иронию судьбы» или «С легким паром»?       Да, Шастун явно пьян: от этой совершеннейше заезженной шутки его вынесло так, что парень аж хрюкнул в приступе смеха.       — Арс, — он попытался собрать обратно серьезное лицо, — я не могу выбрать. Кажется, придется смотреть оба.       Трагичную мину удалось удержать ровно на полсекунды, которой, впрочем, хватило, чтобы Арсений рассыпался в хохот.       — На каком-то из каналов точно идет, — мужчина, отсмеявшись, начал щелкать пультом, фыркая на каждом нажатии. Антон невольно подумал, что это выглядит так, будто из того вылетают остатки пузырьков игристого — и глупо прыснул снова, заваливаясь лбом на чужое плечо. Хотя почему чужое? Вполне себе знакомое, очень даже удобное и теплое плечо. На котором он впервые в жизни остро захотел, чтобы фраза "Как новый год встретишь — так его и проведешь" оказалась правдой.       — Нашел, — гордо сообщил Попов, когда в кадре появилось аккурат начало фильма.       — Геро-ой, — протянул Антон напополам с иронией и теплом в голосе. Слегка повозившись, он устроился поудобнее — привалился к Арсу всем боком, уложил голову так, чтобы в висок не давила острая косточка, и почти замурчал, когда на его плечо с мягким поглаживанием легла рука, чтобы притянуть ближе.       — Удобно? — тихо уточнил Арсений.       А у Антона от этого вопроса загорелись щеки. Одно дело — просто умоститься в обнимку и мило урчать; но вот признать вслух, что они это делают и это, ну, реально… это, кажется, уже совсем другое. Но Шастун все-таки нашел в себе силы слабо булькнуть:       — Да. Мне просто заебись, — помолчав, добавил он. — Тебе?       — Тоже.       — Бля, у меня вся шея затекла.       — Руки вообще не чувствую, — Арсений поморщился, когда Шаст, кряхтя, сполз с его плеча тремя часами позже.       Не то чтобы они сидели неподвижно все это время. Подвижки были: к новой порции джина, которую на этот раз благоразумно разбавили тоником. И еще за одной. Но последние полчаса, напрочь разморенные сонливостью, оба все же пролежали друг на друге, не замечая дискомфорта ровно до того момента, пока не попытались пошевелиться.       На экране медленно плыли титры — именно плыли, потому что буквы в глазах Антона нещадно смешивались друг с другом — а за окном стоял уже четвертый час нового года.       — Надо проветриться, — пробормотал парень, пробираясь через ноги Попова (почему их так много, боже?) в сторону балкона.       — Возьми плед, — сзади донеслись звуки попыток встать.       — Ой, как будто нам не похуй, — Антон, уже сражающийся с ручкой балкона, фыркнул. В таком состоянии холод почти не чувствовался, а простыть за три минуты надо еще постараться.       — В целом, не поспоришь, — рука Попова, неслышно подошедшего со спины, легла поверх Шастовой ладони и повернула замок. Оказывается, крутить надо было в другую сторону.       Сигареты испарялись быстро. Да, Антон и трезвым с ними ловко расправлялся, но сейчас ему казалось, что тлеющие кончики испарялись буквально — он был даже не уверен, одну выкурил или уже две. Хотя руки уже начинали дрожать, а пальцы в тапочках — откровенно мерзнуть, так что второе было вероятнее.       — Ты хоть раз составлял списки желаний на следующий год? — задумчиво разглядывая очертания знакомого носа поинтересовался Шаст. И глубоко затянулся, не слишком-то ожидая ответа.       — Было дело. Хотя скорее списки целей. И, не поверишь, почти всегда их выполнял.       — Всегда говорил, что ты странный, — Антон философски отряхнул пепел в темноту, — а чего тогда перестал?       — Да как-то… Когда переехал, половина перестала быть актуальной, а половина просто накрылась. Осознал непредсказуемость жизни и все такое.       — Планы повернулись жопой — ты подсказал, где найти хуй. Заботливо, — пожал плечами Шастун.       — А ты? — после недолгой паузы Арсений слегка повернул к нему голову.       — А я и так знаю, где он, — философских хмыкнул парень, вызывая тихое фырканье рядом. — А вообще, ты же в курсе, я не любитель загадывать в будущее. Почему-то есть ощущение, что если загадать желание — ты его только спугнешь.       — А как же «жизнь сама складывается»? — Попов повернулся уже полностью, оказываясь неожиданно близко к лицу Антона, и поднял уголок губ.       — Ну так в том и прикол — сама, — как само собой разумеющееся ответил Шаст, — а желания, не знаю… Мутная тема.       — И я после этого странный, — усмехнулся Попов, легко бодая его носом в переносицу. Это было очень близко, и Антона на долю секунду передернуло шальным порывом…       — Иди. Холодно, — Арс повел в воздухе ополовиненной сигаретой, имея в виду что-то вроде «Я сейчас».       Антон спорить не стал. Чуть разочарованно выдохнул, тряхнул головой и юркнул в комнату, где поежился всем телом от наплывшего тепла. Внезапно он понял, что мир вокруг стал видеться куда четче: холод, как и всегда, быстро его отрезвил.       «Непор-рядок», — голосом какого-то персонажа из мультика, которого парень не мог вспомнить, пробормотал его внутренний алкоголик и дебошир. Шаст с ним послушно согласился, и, уверенно подойдя к столу, ухватил шампанское и присосался прямо к горлу.       Когда вошел Арсений, содержимое бутылки уменьшилось как минимум на треть, сама бутылка уже вернулась на законное место, а Антон обнаружился прислонившимся к спинке дивана и задумчиво смотрящим на Попова. Арсений подошел к столику, зачем-то подвигал стаканы, выключил телевизор — а Шастун все продолжал молча наблюдать чуть прищуренными глазами. В его голове жужжала Мысль.       — О чем задумался? — обернувшийся Арсений выглядел слегка протрезвевшим.       «Зря ты спросил»,— только и успел подумать Антон, прежде чем язык сам собой честно ответил:       — О том, что хочу тебя поцеловать.       Секунд десять в комнате висело молчание. Арсений, кажется, не очень-то верил своим ушам. Антон, если честно, тоже.       — Ты… что?       — Хочу тебя поцеловать, — совершенно обыденным тоном повторил Шаст. Даже в кем-то не расслышанную цифру номера телефона он вкладывал больше интонаций, чем это предложение, — В Новый год положено творить глупости. Хочу, вот, такую натворить, — плечи еще и сами собой качнулись вверх, подтверждая железобетонность аргумента.       Арсений молчал. Стоял, привалившись бедрами к боку кресла, и смотрел на Антона — не щурился, не выискивал симптомы «белочки», не играл бровями; просто смотрел неразборчивым в темноте взглядом — и молчал. А у Шаста в голове даже сквозь оглушительный плеск алкогольного моря начал пробиваться звук сирены — тот самый, который сообщал о глубине жопы, в которой парень оказался на этот раз. Текущая отметка: «пиздец» под уровнем моря. А потом губы Попова зашевелились, и Шаст перестал верить себе окончательно:       — Так… поцелуй.       Прошла секунда, две, три. Арсений не улыбнулся и не объявил, что это была шутка — он смотрел все так же серьезно и слегка растерянно, но с долей какого-то… вызова. Даже не так: с долей спокойного такого «А почему бы и нет?»       «Действительно».       Антон, краем сознания понимая абсурдность ситуации, неспешно оттолкнулся от дивана, подошел к Попову, остановился в паре десятков сантиметров и замер. Тот не пошевелился. Шастун медленно обвел взглядом лицо напротив, задержался на расслабленных, будто приглашающих губах — и обнаружил собственные пальцы скользящими вокруг их очерченного контура. Чуть выше по скуле, дальше к виску; обхватив всей ладонью чужую щеку, он почувствовал, что та горячая, хотя Арсений только что с мороза. Немного колючая от щетины, но все равно какая-то... нежная, что ли. Антон подался еще чуть ближе и заметил, что Попов часто дышит — так же, как и он сам. Он ощущал это дыхание на своем лице и чувствовал грудью, которая прикасалась к чужой, теплой даже через два слоя ткани.       — Я правда могу тебя поцеловать? — прошептал он, уже касаясь губами губ Арсения. Невесомо, щекотно, но это прикосновение он ощущал будто всем телом, даже кончиками пальцев на ногах, которые тоже щекотали искорки тока. Спросил скорее для того, чтобы просто проговорить вслух — и хоть немного осознать, что это происходит на самом деле.       — Антон, — Арсений, протяжно выдохнув, подался вперед первым и мягко втянул его нижнюю губу в свои.       Шаст не знал, от какого ощущения его прошибло сильнее: влажных губ, которые отвечали так ласково и упоенно, самой близости лица Арса — горячего дыхания на собственной коже, трения носами, резкого запаха джина, который смешивался с сигаретами и бергамотом, — или от того, что все это было в сотни раз реальнее, чем он себе представлял. Возможно, вообще от осознания самого факта: он, оказывается, это представлял. Но это было неважно — важно, что Антону абсолютно все его ощущения «до» сейчас казались настолько глухими и картонными, будто раньше он только наблюдал за чьей-то жизнью со стороны, а теперь вдруг оказался в ней сам. Парень то улыбался в поцелуй, то хватал чужие губы долго и тягуче, то игриво кусал их, тут же получая оттягивающие укусы в ответ, то просто вжимался непонятно как, потому что Арсений этим поцелуем невпопад говорил что-то свое, что-то очень живое и сносящие последние кусочки черепицы с Шастовой крыши. Антон и сам как будто разговаривал — повторял нежными движениями бесконечное «Арсений», только в сотнях интонаций и эмоций.       А когда его бока аккуратно, но крепко сжали руки, притягивая еще ближе к горячему телу — так, что ногами Шаст сперва запутался в арсеньевских, — парень едва слышно простонал. И не от возбуждения, боже, нет. От чего-то такого, что он назвать просто не мог, потому что до этого не испытывал. Шаст в ответ вцепился пальцами в чуть влажные волосы Арса и буквально упал в широкий торс, будто пытаясь в нем утонуть. Он чувствовал грудью, как часто дышит Арс, слышал его сердце даже сквозь шум в ушах и громкое дыхание обоих. Это было так близко, так интимно, что собственные чувства будто оглушали, в суматохе сбивая с ног друг друга и Антона заодно.       Когда Антон был уверен, прошла уже не одна и даже не пять минут, его губы все продолжали изучать чужие — медленнее, спокойнее, но с каждым движением только голоднее. Не только губы — язык Попова влажно и ритмично скользил по его нёбу, а Шастов в очередной раз методично пересчитывал гладкие зубы у того во рту. И ни один из них не собирался останавливаться.       Точнее, Антон собирался, очень даже собирался — сирена в голове успела разораться так, что звенело в ушах: алё, они не целуются, они тупо сосутся уже хрен знает сколько времени! Это не то, что можно будет объяснить «маленькой новогодней глупостью!».       Но была одна проблема: их некому было остановить.       Не раздался неожиданный звонок телефона, никто не постучался в дверь, в окно не врезалась ворона, не закипел чайник, не начался апокалипсис и не вырубилось электричество — ничего из того, что случалось обычно в кино в такие моменты, не случилось. И Антон самозабвенно крал каждую новую секунду, в которой он мог шариться руками в волосах Арсения и фыркать в поцелуй от очередной несостыковки в движениях губ. И, главное, чувствовать, что Арс охотится на эту секунду точно также.       Наверное, апокалипсис бы случился быстрее, чем они бы оторвались друг от друга сами, если бы Антон вдруг не…       Заржал. В голове мелькнула мысль, искра, буря, и вот Шастун уже складывается пополам, тыкаясь сперва в подбородок Попова, а потом съезжая тому куда-то в плечо.       — Арс, — выдавил он не без усилий, поднимая трескающееся лицо, — Мы все-таки нашли… общий язык.       Если честно, Шаст не ожидал, что Попов шутку оценит — в конце концов, сам он смеялся не столько над каламбуром, сколько над всплывшим в голове разговором с Позом сколько-то-месячной давности, в котором он же и пошутил так в адрес Арсения Сергеевича.       Пошутил. Да.       Но сам Арсений Сергеевич мимолетно закатил глаза с выражением «И послал же Бог мне такого идиота» (с пьяным лицом получилось так себе) и рассмеялся.       Странным, однако, было не это. Странным было то, что странно Антону не было. Вот он стоит, пальцем одной руки все еще поглаживает затылок Арса, другой сжимает ему плечо. Смотрит на распухшие и влажные губы напротив – которые, кстати, он только что целовал, – на поблескивающее от испарины лицо, светящиеся нежностью глаза. Руки самого Арсения так вообще окольцевали его в районе поясницы, расстояния между ними двумя — сантиметров примерно… ноль, около того. И Шасту — нормально.       Чувство абсурдности происходящего, которое отключилось где-то в процессе поцелуя вместе с остальным мозгом, вернулось с процентами, когда вместо неловких топтаний — драма, сопли, «прости, все это было ошибкой» — Арсений мягко чмокнул его в нос, Антон что-то пошутил — и они пошли заваривать чай. Чай заваривать, понимаете? Чай. Черный. С сахаром.       Потом посидели на кухне, лениво обсудили идею печенья с активированным углем, пришли к выводу, что это был бы неплохой стартап для магазина «все для студентов» — и… разошлись спать.       Подходя к кровати на ватных ногах, Антон был уверен, что проваляется до самого утра, глядя в потолок ничего не понимающими глазами. Но стоило ему просто сесть — и по голове будто ударили кувалдой: парень уснул прямо поверх одеяла, уложив голову на руку и забыв поднять вторую ногу на кровать.       Первое января Шастун встречал вот уже вот в пятый раз. Первый был ночью, после боя курантов, последний — когда он проснулся в восемь вечера и понял, что заснуть снова просто не сможет. А между ними было еще три раза, когда Антон просыпался, вспоминал прошедшую ночь и решал, что об этом он будет думать как-нибудь утром, которое наступит когда-нибудь точно не сейчас. И не теперь. Нет, это тоже еще не утро, определенно.       Но провертевшись вот уже с полчаса в поисках позы, в которой бы хоть капельку хотелось спать, и взбодрившись от этого только больше, Антон громко вздохнул и сдался. К тому же, у него еще со второго пробуждения крутило желудок от голода, а во рту снова бессовестно пересохло.       Парень нехотя перевалился набок, свесил ноги с кровати и медленно сел. Очень медленно, но в глазах все равно ненадолго потемнело, голова на пару секунд пошла кругом, а на место вернулась с тихим звоном в ушах и отвратительной трезвостью: мысли, которые до этого сонно плавали по дну сознания, вынырнули на свет божий и уверенно постучались прямо в дверь начальника.       Хотя какой Антон им начальник, серьезно, он хочет спрятаться под стол и сказать, что у него обед до послезавтра.       Но из-за стены долетал шум воды в душе. В коридоре горел свет, по-пластунски пролезая в комнату из-под двери. А еще Антон явно чувствовал запах какой-то еды, который тоже участвовал в диверсии чертовой реальности на его спасительную темноту. Успешней всех, надо сказать: желудок парня с громким урчанием дезертировал.       Шарясь руками по полу в поисках второго тапка, Антон услышал, как тихо хлопнула дверь душа. Тупо замерев в согнутом положении, парень слушал, как шаги мокрых тапок проскрипели в соседнюю комнату, потоптались там какое-то время и вышлепали обратно в коридор, становясь громче. Когда тапки остановились напротив его двери, Шаст напрягся всем телом, готовясь молниеносно шмыгнуть под одеяло; не то, чтобы он боялся говорить с Арсением, но рефлекс «замри» на то и рефлекс, чтобы реагировать раньше здравого смысла. Однако тапки, нерешительно скрипнув пару раз, двинулись в сторону кухни, а Шастун беззвучно сдулся и уронил голову на колени.       «Как минимум, не ты один такое ссыкло», — утешительно подметил слабый голос в голове.       Когда глупый тапок нашелся — под тумбочкой какого-то хрена, — Антон тихо выматерился, обулся и бесшумно подкрался к двери. Остановился, чтобы продышаться; немного поспорил сам с собой, немного поуговаривал; несколько раз потопал ногами — ну, чтобы никто не подумал, что он тут стоял как дурак, — и нарочито громко опустил руку на ручку.       — Доброе утро, — Шаст постарался изобразить сонливость в голосе, добивая актерскую миниатюру медленным шарканьем.       — С утром ты слегка загнул, — ответил ему затылок Арсения, кивая в сторону балкона, за которым, конечно же, давно стояла кромешная тьма. Голос звучал бодро и почти спокойно, но сам Арсений уж слишком сосредоточенно поправлял на тарелке сырник — больше напоминало хоккей кухонной лопаткой.       — Первого числа утро круглосуточное, это народная традиция, — Антон нравоучительно фыркнул, обходя барную стойку. Девиз Антона Шастуна: в любой непонятной ситуации — шути до тех пор, пока не станет понятно, что шутки кончились. Потом тоже шути, потому что других стратегий у Антона нет.       — Угу. А дальше девять дней заката русской цивилизации, — хмыкнул Попов и тут же поморщился.       — Тф чефо? — неразборчиво пробулькал Шаст в стакан, из которого жадно хлебал воду.       — Голова, — пояснил Арсений вполголоса и таким тоном, будто Шаст поинтересовался, как его зовут.       — А, бля, все время забываю. Ну что? — взгляд Попова, который тот все-таки поднял на парня, сочился почти угрожающим скепсисом. — Да все, все, молчу. А то еще развалишься.       Антон увернулся от полетевшего в него полотенца и засмеялся в рукав толстовки. Невыносимо хотелось заржать — просто от того, что ситуация этого максимально не предполагала: неловкость, которая так и жужжала в комнате, вкупе с тишиной, которую пытался навести Арсений, действовали на парня примерно как фраза «Так, все, больше не смеемся».       Поэтому он смеялся. Шутил, подкалывал Арсения и смеялся над своими же шутками, которые время от времени разбавлял Попов. В такой атмосфере нелепости и натянутого веселья они прожевали сырники, заели купленным вчера мороженным, выпили кофе — так медленно, что, кажется, из чашки больше испарилось, чем попало в рот. И все это время оба, не сговариваясь, обтекали друг друга, как два магнита с одинаковыми полюсами; Антон не помнил, чтобы хоть раз провел столько времени рядом с Арсом, ни разу его не коснувшись.       Пока Шаст мыл посуду, ему все время казалось, что Попов сверлит взглядом его спину. Убедиться в этом — хотя бы через глянцевую поверхность шкафчика — он не решался, но с каждой минутой напрягался все больше. Пару раз даже чуть не уронил тарелку, потому что руки отказывались слушаться. Но когда зудеть стало невыносимо, и Антон все же резко обернулся, он обнаружил, что Арсения на кухне и след простыл — побродив глазами по комнате, он нашел того на кресле в гостиной, смотрящим вообще в сторону балкона.       «Чертов параноик с манией величия», — пробурчал Шастун про себя, осознав, что мылил одну чашку уже не первую минуту. Но расслабиться у парня не получилось от слова совсем: застывшая поза Арса, над которым чуть ли не туча из мультиков висела, не сулила ничего хорошего.       Впрочем, как будто Антон не знал, о чем там ворочается эта туча. Пожалуй, ему и самому стоило об этом подумать, но он же Антон Шастун: на него, как затишье перед бурей, накатило совершенно беззаботное спокойствие. И с ним он намеревался просто плыть по течению, не думая о проблемах, пока те сами его найдут. Поэтому, домыв последнюю тарелку, парень выключил воду и специально хлопнул дверцей шкафчика — чтобы Арсений, повернувшись на звук, выдохнул ожидаемое:       — Кажется, нам есть, о чем поговорить.       «Когда кажется — креститься надо», — бездумно хмыкнул парень про себя, пока шагал через комнату на предстоящий эшафот. То есть да, он все еще был спокоен, но ноги ощущались подозрительно ватными, а по позвоночнику пробегали неуловимые разряды тока.       — Не стоит, Шаст. Сядь туда, — Арсений помотал головой, когда подросток двинулся к углу дивана, что ближе к креслу Попова. Антон остановился на полушаге, не сразу понимая, о чем речь. А потом проследил за рукой, которая указывала на кресло напротив, и почувствовал, как что-то внутри покатилось вниз, набирая обороты по мере осознания фразы.       Казалось бы, ничего особенного не произошло: Попов просто попросил сесть не рядом, а напротив. Но на сиденье парень не сел, а просто плюхнулся, потому что ноги превратились в кисель. Одно дело — выяснять отношения, сидя в тридцати сантиметрах и зная, что в сложный момент можно, например, сжать руку Арса; даже если вы до этого не разговаривали две недели и распухаете от претензий друг к другу, все равно так есть чувство, что вы собрались тут вместе драться с одной проблемой.       А сейчас, глядя на футболку Арсения через стол, Шаст начинал захлебываться в холодной панике, потому что слишком остро почувствовал, что остался один. Арс вдруг оказался по другую сторону баррикады — ту, что ближе к лагерю проблемы, чем к его собственному. Двое на одного — от неожиданности это ощущалось предательством. И пугало.       Хотя Попов еще не сказал ни слова, а Шаст все еще не поднял глаз с его футболки, сердце парня колотилось неестественно быстро, собственное дыхание казалось слишком шумным, а пальцы —непослушными и холодными.       «Но почему?!» — почти сорвалось у него с языка.       А потом до Антона дошло. И вот тогда он понял, что до этого ему страшно не было: страшно стало сейчас. Арсений собирался говорить не о поцелуе, боже; тот, очевидно, стал всего лишь подтверждением арсеньевских догадок — поводом обсудить то, что нельзя называть, потому что если Шаст назовет хотя бы в мыслях, то у него точно случится инфаркт.       А еще он сгорит заживо, потому что еще больше, чем страшно, Антону было жгуче стыдно – за то, что его «спалили» на идиотских чувствах, как тринадцатилетнего подростка.       «Спокойствие, только спокойствие, — у Антона даже внутренний голос дрожал так, что слова было сложно расслышать. — Сперва слушаем, потом отрицаем. Сперва слушаем, потом…»       — Ты хочешь начать? — выдал парень вслух, чтобы перебить эту мантру, которая только усиливала панику и стыд. Как ни странно, голос реальный у него вышел очень даже ровным. Хотя нет, не странно — что-что, а амплуа каменного изваяния у Антона отточено до безукоризненности: чем больше он истерит внутри, тем спокойнее выглядит внешне. Сейчас Шаст как никогда радовался этой своей способности.       — Да. Да, пожалуй.       Руки Арса сцепились в замок, подбородок дернулся. На лицо Антон поднять взгляд не решался.       — Хочу, но не знаю с чего, — грудная клетка Попова сдулась вместе с интонацией и снова замерла на вдохе. — Пожалуй, с того, что… Антон, я не жалею о том, что произошло.       Арсений подчеркнул последнюю фразу отточенным, медленным голосом, но мозг Шаста, не способный анализировать никакие посылы, только лихорадочно застучал ногой в ожидании продолжения.       «Не жалею, потому что рано или поздно нам бы пришлось об этом поговорить», — невольно додумывал за Арса парень, не выдерживая паузы и чувствуя, как желудок сворачивается в ледяное кольцо.       — Возможно… — Арсений дышал неровно, кольцо сворачивалось все туже, — мне кажется, рано или поздно это все равно бы произошло. И этот разговор бы все равно состоялся.       На долю секунды у Антона потемнело в глазах — так резко все органы рухнули куда-то в пустоту. Серьезно? Попов почти дословно попал именно в то, что парень больше всего боялся услышать. И паника Шаста достигла той точки, где тело будто отключилось вместе со всеми чувствами, включая слух.       Все, что Арсений говорил дальше, Антон слышал будто через радиоприемник, который воспринимает информацию с какой-то совершенно третьей стороны, и то — выборочными кусками.       «…да, можно все списать на алкоголь…»       «…одинаково ли мы понимаем то, что случилось…»       «…отрицать, что в этом был не только джин, уже глупо…»       Каждая из этих фраз казалась натянутым луком, который целился аккурат в Антона, чтобы выстрелить, как только Попов договорит. И с каждой из них в нем все больше напрягались пружины для ответных ударов — он чувствовал себя спринтером на низком старте, на какой-то межпланетной олимпиаде, где от его пробега будет зависеть как минимум судьба Земли. На словах о «Глупо отрицать» натяжение достигло апогея, все внутри подскочило и ощерилось — мол, «Я тебе, блять, покажу глупо! Давай, закончи, и я тебе охуеть как покажу…»       Шаст не думал о том, почему вообще собирается отрицать и зачем; не вспоминал, что еще пару недель назад даже хотел, чтобы Арс сам догадался. Он вообще сейчас существовал не столько мозгом, сколько чистой воды животным инстинктом: сперва защищаться до последнего — а потом уже разбираться, кто на кого нападал.       — Шаст?       Черт, Антон даже не заметил, что Попов уже договорил. От тихого оклика его взгляд сфокусировался — и он только сейчас осознал, насколько глубоко отключался: силуэт Арса не просто стал резче, он тупо возник из темноты, которая стояла перед глазами.       — Две секунды, — отозвался он глухо, в голове собирая всё, что успел придумать за это время.       Глубоко вдохнув, Шастун мысленно пробежался по телу, будто проверяя настройки — сердце все еще пытается сломать ребра, щеки горят, а пальцы и легкие леденеют; но где-то в этом холоде Антон нашел то уверенное спокойствие — как минимум, в своих актерских талантах, — с которым смог вступить в такт с идеально ровной ноты:       — Арс. Это был просто поцелуй, — полууставший вздох, небрежно приподнятые брови. — Я о нем тоже не жалею. Правда, это был хороший вечер, мы приятно провели время. Как и всегда в компании друг друга, впрочем. И в том, что два близких одиноких человека, которые празднуют Новый год наедине и много пьют — целуются, я не вижу ничего… — Шаст повел руками, подбирая наиболее нейтральное слово. — Да вообще ничего не вижу.       Антон метнул взгляд на лицо Попова, которого до этого упорно избегал — так откровеннейше пиздеть, глядя в глаза — особенно в эти — было выше его сил. Но нужно же было понять, куда гнуть линию дальше?       Лучше бы он этого не делал, честное слово. Стоило глазам наткнуться на пронзительный взгляд, до последней знакомые морщинки и поджатые губы, как Шасту тут же захотелось послать все к чертям и сдаться с потрохами — мысли в голове, будто надеясь, что Арсений их услышит, просто орали о том, что этот поцелуй был лучшим моментом в его жизни, что он там умер и воскрес в этой гостиной, что он жалкое создание, которое не способно даже трех минут держать оборону собственного вранья.       Ведь Арсений выглядел так, будто он разочарован, причем глубоко и по-настоящему. Хотя почему будто: Антон снова врет ему в лицо, когда тот, кажется, только минуту назад говорил что-то о честности друг перед другом. После всего, что они говорили и чувствовали, после всей той сокровенности между ними, которая была и в разговорах, и в молчаниях, и в том же чертовом поцелуе – она ведь была, и то, что Антон делал сейчас, было чистой воды ее предательством.       Но Шастун так просто не сдается — он заставит Арса ему поверить или умрет прямо тут. Прицелится виском в угол стола (стол, правда, круглый, но Антон человек многих талантов) и погибнет с честью.       — Но я понимаю, что это, ну, не тот поцелуй, который можно просто скинуть на алкоголь, — Антон смутился и потупил взгляд вполне искренне — от фантомного ощущения влажных губ и языка во рту в животе пробежала дрожь. — Я… бля, да чего уже там — я думаю, ты и сам заметил, что у меня есть, м-м, некоторые несостыковки с социально принятыми границами тела. «Во-первых — это правда, — тут же рыкнул парень на свою совесть, которая, точь-в-точь как кошка диван, начала драть когтями его внутренности. — А во-вторых, лучший способ откреститься от одного косяка — признать другой».       — Как бы, наши взаимоотношения всегда были близкими в тактильном плане, — он продолжал нести чушь все более уверенно (точнее, все более правдоподобно неуверенно), — очень и весьма, согласись. И для меня это всегда было нормально — что-то очень приятное, но, как сказать, не выходящее хоть за какие-то рамки моего допустимого. И держаться за руки, и лежать в обнимку, и все остальное. И сосаться на Новый год — в принципе тоже, — на то, чтобы проговорить все это и не дать тону опуститься до полушепота, которым говорят о самом теплом и сокровенном, у Антона ушел, кажется, весь его актерский гений. — В какой-то момент нашего общения мне стало казаться, что ты это воспринимаешь так же — люди склонны судить по себе, всё такое, — поэтому я вообще перестал об этом задумываться. И да, блин, когда задумался — я понимаю, что это перебор, что об этом нужно было поговорить, что границы вообще стоит обсуждать и устанавливать вслух. Прости меня, правда, если тебе было неприятно. Точнее, если я тебя, эм, вводил в заблуждение и непонимание. Хотя это и есть неприятно, так что да. Прости. И нет, в этом не было ничего, кроме теплых человеческих чувств и отсутствия тактильных рамок.       Последней фразой Антон, судя по ощущениям, запер сам себя в железобетонном бункере навечного вранья и сам же сожрал единственный ключ. Сперва тщательно разгрыз для надежности, а потом уже сожрал. Потому что для того, чтобы сделать ее правдоподобной, пришлось поднять на Арсения свой самый честный и спокойный взгляд — глаза в глаза, душа в душу. Без него все увещевания полетели бы коту под хвост, но он же был последней надеждой той истерики внутри, которая все еще мечтала о розовых соплях взаимной любви и домике на берегу Флоренции.       Антон знал, что Арсений ему поверит, и от этого становилось все хуевее с каждой секундой. Во-первых потому, что эту секунду ему снова и снова приходилось отвоевывать: у самого себя, то и дело порывающегося выплюнуть хотя бы остатки блядского ключа. А во-вторых — потому, что стадия «защищаться до последнего» начала медленно поднимать забрала; дыхание стало замедляться, руки переставали дрожать, а комната на фоне Арса – расплываться. Впереди неизбежно замаячила та часть, где все-таки придется выяснять, от кого и нахуя все защищались. Шаст вот был совершенно не уверен, что он хочет это выяснять.       Попов же, который за всю его речь даже не пошевелился, молчал. И смотрел в ответ — совершенно нечитаемо. Последний раз такое выражение лица Антон видел у него где-то на первых порах их знакомства, но понимать, что там за этими глазами происходит в этот момент, так и не научился.       — Приятно провели время? — низко уточнил Попов. Обычно после вопроса, заданного таким тоном, люди говорят что-то в стиле «понял тебя» и идут собирать вещи для переезда в другую страну. По крайней мере, так показалось Антону. Но он — бездумно, по инерции — кивнул со всей небрежностью, которую мог изобразить.       — Пожалуй, ты прав, — некоторое время Арсений помолчал, глядя все так же серьезно и будто в себя, — нам стоит поговорить о границах. Не уверен, что их можно как-то конкретно определить, но так… так дальше нельзя.       Всему существу Антона претила даже мысль о каких-либо «границах» в вопросе Арсения, но тот выглядел так, что спорить не хотелось: Арсу это важно, а Антону не пять, чтобы ныть и топать ножкой. По крайней мере, его не послали, этому стоит радоваться. Но все же парень не удержался от нотки пассивно-агрессивной иронии:       — Тогда давай так: определим допустимую норму интимности прикосновений по шкале, где «0» — это здороваться кивком головы, а «10» — сосаться сорок минут каждый раз, когда остаемся наедине. Шкала, кстати, стобалльная.       Шастун пожалел о своей дурацкой шутке еще до того, как успел договорить. И слишком поздно осознал, что он, кажется, он сказал что-то… очень не то.       — Шаст, ты… — Арсений смотрел на него так, как будто видел впервые. Не в хорошем смысле, отнюдь — во взгляде читалось что-то среднее между неверием, неопределенными ругательствами и внезапно огромным расстоянием между ними двумя. Губа Попова на миг изогнулась в кривую, слишком похожую на презрение, и Антон весь замер, не понимая, что только что произошло. Но Арсений, пару раз разведя руками в поисках слов, вдруг поджал губы и весь сдулся, то ли что-то для себя поняв, то ли просто решив, что объяснять ему нечего.       — Смешно.       — Прости, — торопливо встрял Шаст, виновато поджимая уши и мысленно пытаясь поймать остатки своей шутки в воздухе, чтобы запихнуть ее обратно в небытие, — я не хотел сказать ничего такого, Арс, это же…       — Проехали, — Арсений только отмахнулся. А Шасту захотелось заорать, потому что нет, не проехали! Все же шло хорошо, почему Попова вдруг как подменили? — То, что произошло — мой косяк. У меня нет — по крайней мере, никогда не было — проблем с «социально принятыми границами тела», и я не раз задумывался о том, что мы общаемся слишком близко. Но ничего с этим не делал, вообще никак не поднимал вопрос, хотя должен был. Так что претензий к тебе не имею, правда, — Арсений говорил низко и спокойно, а Шасту с каждым словом хотелось сжаться до все меньшей точки. Тот правда подумывал, как бы его помягче послать?.. А Антон даже не замечал. Пиздец. — Просто давай договоримся, что с сегодняшнего дня постараемся разграничить общение на нейтрально-дружеское и то, которого стоит избегать.       — Конкретнее, Арс, — тихо и осторожно попросил Шаст, рассматривая свои же руки, — где заканчивается «нейтрально-дружеское»? — в это словосочетание хотелось влить столько сарказма, что он грозил потечь у Антона из ушей. Но парень пересилил себя и добавил совершенно серьезно: — Я сейчас не стебусь и не издеваюсь. Не хочу, чтобы тебе приходилось постоянно следить за этим и каждый раз ждать с моей стороны «вольностей» — ограничь их сейчас, и я обещаю в эти рамки вписаться.       Попов медленно вздохнул. Антон терпеть не мог такие вздохи, потому что в них так и слышалось отвратительное «Как же с тобой много мороки». Как будто ему снова девять, и он снова уговаривает мать явиться на собрание в школу.       — Объятия при встрече и прощании, когда вокруг нет людей, — тем же тоном, каким читает лекции на уроках, начал Арсений, — касания к верхней части тела по необходимости. Так достаточно конкретно?       — Вполне, — коротко кивнул Шаст, понимая, что нихера это не конкретно — технически, в таких рамках можно и потрахаться при желании. Но желания у Попова, очевидно, не было, а Шастуну уже просто хотелось свалить из этой гнетущей атмосферы и пойти повыть на луну.       — Эй, Антон, — окликнул его Попов, поджав губы. — Если что – я сейчас не пытаюсь... — он помахал руками в неопределенном жесте, — "перестать общаться"? Или что ты уже успел подумать. Просто…       — Слегка подвинуть границы, угу. Я понимаю, все окей, — отозвался Антон глухо.       — Да.       — Да.       В гостиной повисла пауза. Высосанная и смятая, как коробка из-под сока, из которой отчаянно тянули последние капли последние минут десять. Антон первым нашел в себе силы сдаться и все-таки ее выбросить.       — Я пойду, пожалуй. Тебе еще собираться, если я правильно понял, — он поднялся с кресла, оглядел комнату, как будто прощаясь с ней, и, дождавшись негромкого «Да, самолет же ночью», развернулся к коридору.       На сбор вещей по комнате у него ушло минут пять — из одного рюкзака особо много не разбросаешь. Упихивая пакет с пижамой на дно, парень тихо выматерился, потому что что-то, развалившееся поперек портфеля, упорно ему мешало: вывалив вещи обратно на кровать, он нащупал внутри коробку.       «Точно, блять».       В руках Шастун держал невзрачно упакованный подарок для Попова — аккуратный коричневый шарф с лого сериала «Друзья» на концах и смешная шапка с помпоном в комплекте. А то тот вечно ходил с воротником на ушах, как последняя чукча.       «Может, просто тут оставить?» — неуверенно подала голос та часть Шаста, которая не любила процесс дарения подарков за неизбежную неловкость.       «Да ладно уж, чего там, — невесело хмыкнул он в ответ. — Хуже уже не будет».       Поэтому, дождавшись, пока Арсений явится его провожать, Антон просто всучил ему коробку прямо в руки с порога комнаты.       — Это подарок. На Новый год, — зачем-то пояснил он. Как будто Арсений мог решить, что это заранее на Восьмое марта. — Потом откроешь.       — Спасибо, — Арс слегка растерянно перевел взгляд с коробки на Антона и обратно, а потом резко вспомнил: — У меня же тоже был, погоди.       И скрылся в комнате, чтобы нырнуть куда-то под стол и зашуршать ящиками. Антон, если честно, не ожидал такого поворота, и смутился еще больше, чем до этого: получать подарки он не любил вдвойне, потому что каждый раз казался себе бревном, неспособным выразить радость даже на один процент от той, что испытывал. Слава Богу, Попов спас его от необходимости что-то говорить волшебной фразой:       — Открой тоже потом.       — Хорошо. Спасибо, — Шаст тупо кивнул, вертя в руках прямоугольный сверток в коричневом пергаменте. В том, что это была какая-то книжка, сомнений не было — как и в том, что он откроет этот пакет, как только окажется в подъезде.       — Ну я… пойду, получается. Хорошей тебе дороги, — парень неловко переступил с ноги на ногу, не зная, что еще сказать. Но когда не знаешь, что сказать — скажи то, что думаешь: — Знаешь, это был лучший Новый год в моей жизни, несмотря на все, ну… что пошло не так. Спасибо тебе. За него и просто.       Он поднял взгляд на Арсения и мягко улыбнулся, чуть поджав губы. Ведь сказать хотелось больше, громче, сентиментальней, и вообще в идеале поцеловать, потому что Арс снова оказался слишком близко. А Шаст, кажется, не мог воспринимать такое расстояние нормально — лично его границы после вчерашнего стерлись окончательно. Ведь все то, что уже произошло в реальности, в его голове неизбежно переводилось из разряда «Заоблачно и нельзя» во «В принципе, это возможно». И хоть ты ебнись со своими правилами, Попов.       Поймав себя на том, что бессовестно пялится на губы Арсения, Шастун резко подпрыгнул взглядом обратно на голубые глаза — и подавился воздухом. Потому что те тоже смотрели куда-то подозрительно вниз. Подозрительно до той степени, что подавился Антон буквально — он сглотнул и шумно втянул воздух, от чего Арсений дернулся, очнулся и моментально поднял взгляд. Но Шаст-то видел. А когда Попов понял, что он видел, то потупил глаза и, черт подери, покраснел!       «Какого хуя?» — хотелось громко спросить Антону.       — У тебя кофе… вот здесь, — пробормотал мужчина, проводя пальцем по своей нижней губе. Видимо, вопрос в глазах парня читался слишком явно. И все бы замечательно, если бы Шаст только десятью минутами раньше не вертелся перед зеркалом в ванной — он никогда не умел проходить мимо них спокойно, и, поверьте, заметил бы дурацкий кофе.       — Угу, — в голове звенел уже не один вопрос, но сформулировать хоть что-либо Антон пока не мог, поэтому только растерянно повторил движение Арса, стирая невидимое пятно.       — Да, все, — торопливо отозвался тот, — и тебе тоже спасибо. Новый год был хорошим.       Объятия, которыми они обменялись после еще одной неловкой паузы, получились скомканными — оба не могли определиться, в какой степени крепко можно сжимать, несколько раз невпопад порывались отпустить, а закончилось все тем, что Антон наступил на ногу Попову и окончательно стушевался.       — Все, давай, хорошей дороги. Напиши, как прилетишь, — замявшись на секунду уже в дверях, Шаст зачем-то решил оправдать свой порыв заботы, — не доверяю я этим самолетам.       — Да, окей. Тебе хороших каникул.       И, после сотого, кажется, «Ага», дверь за Шастуном наконец-то хлопнула.       «Что это было?» — в голове Антона творился кавардак, пока он спешно бежал по лестнице вниз. Про существование лифта он вспомнил только на шестом этаже, но ноги требовали беспокойного движения, а мысли — хорошей встряски, потому что что-то явно было не так.       Парень остановился в пролете между третьим и четвертым этажом, чтобы отдышаться. И осознание, которое до этого только зрело неясным туманом, бахнуло его по затылку так, что внутри задрожало все.       Возможно… возможно, говоря о чувствах, Арсений имел в виду… не Антона?       Чисто гипотетически… в самой сухой теории… это, вообще-то, бы объяснило многое. Но это же глупо, да?       Шастун, неуклюже плюхнувшись на подоконник, уставился тупым взглядом в лестницу. Даже если — в са-амой абстрактной теории — это действительно было так, то уже, получается, поздно брать свой пиздёж обратно.       «Да и вряд ли бы у нас что-то вышло, — то ли уговаривал себя, то ли утешал Антон. — В таких симпатиях здорового ничего нет и быть не может. И вообще…»       Что там «вообще» придумать он так и не смог, поэтому завертел головой, пытаясь смешать все мысли обратно в неразборчивую кучу. Чтобы чем-то себя отвлечь, парень начал торопливо разрывать бумагу на свертке, который все еще держал в руках. Стянул ее, не развязывая веревки сверху, потому что хотелось побыстрее, и оторопел.       В руках у него и правда лежала книжка. Обычная такая. В мягком переплете. Сборник сочинений Бродского. Еще была какая-то ручка, кажется, с наконечником из перышек, но на нее Шастун даже не обратил внимания — он нелепо таращился на книжку и по-коровьи жевал губу.       Дело было в том, что когда-то, лет, наверное, пять назад — точного момента парень не помнил, — у Антона откуда-то появилась дурацкая идея-фикс: чтобы кто-нибудь подарил ему томик Бродского — обязательно случайно, не зная о его желании, и строго в мягком переплете. То ли Шаст тогда не нашел его в книжном, то ли наоборот случайно где-то увидел — он правда не смог бы сейчас сказать. Но эта мечта идиота с тех пор прочно поселилась в его в мозгу, и как-то раз он даже ляпнул Оксане, что будет считать её условным знаком для вселенной — цитата: «Если кто-то подарит, сразу женюсь».       А сейчас Антон сидел на холодном подоконнике, слушал ровное жужжание лампы над головой, пялился на чертов сборник — и был готов истерично рассмеяться.       Он не говорил Арсению. Никто из друзей не мог сказать Арсению. Он даже ни разу не упоминал, что как-то особенно этого Бродского любит! Арсений просто… блять, он просто решил подарить ему сборник Иосифа Александровича — ну действительно, больше же подарков в мире не существует. И книжка была в «Читай-городе» ровно одна. Угу.       И Антон, сползая с подоконника под батарею, все-таки заржал. Истерично так, от всей своей души, которая отказалась вывозить последние сутки и эту жизнь.       Пожалуй, ему надо просто поспать, да.       Ведь это временный — но выход.