А какого, собственно?

      — Ну какого ж так погано, матерь божья?..       Шаст с сочувствием вздохнул и погладил подругу по влажным от испарины волосам. Соня боднула лицом подушку, скуксила самую несчастную в мире морду и тихо захныкала: у нее уже пятый день не спадала температура, лицо распухло от нескончаемого насморка, а на крыльях носа кожа потрескалась до кровавых ранок — Антону было больно смотреть, как подруга снова тянется к салфеткам.       — Хочешь чай?       Антон, к сожалению, мог помочь чужому состоянию примерно никак, но пытался сделать хоть что-нибудь — поэтому на Сониной тумбочке стояла уже целая армия чашек из-под чая с лимоном, с вареньем, с имбирем, с медом, со снотворным, с малиной, с другим чаем…       — Давай. Вдруг полегчает, — хрипло хмыкнула девушка, переворачиваясь на спину и закрывая лицо рукой.       Шаст только кивнул и бесшумно вышел на кухню. Поставил чайник, который не успевал остывать, насыпал заварку, выудил из холодильника стакан с малиной, который сам же и принес. Разминая ягоды с медом в кашицу — его так всегда лечила бабушка — он снова вздохнул: еще неделю назад он хлебал из этой чашки вино на пару с самой Соней — и это ему определенно нравилось больше.       На дворе вот уже почти месяц как кипел новый календарный год, а Шастун как будто застрял в одном из первых дней каникул, даже не заметив этого. Впрочем, его можно было понять.       Жизнь Антона решила взять перерыв от самой себя — поставилась на паузу, если угодно — поздним вечером первого января, стоило ему хлопнуть дверью родной квартиры.       Мышь все еще доедала пензенское оливье, Дима продолжал болеть, Сережа умотал на праздники, Соня с них еще не вернулась; работы не было, школы тоже, вся страна дружно похмелялась по домам — вокруг не происходило ровным счетом ни-че-го. И Антон внезапно оказался полностью предоставлен себе да тишине пустых комнат.       Поэтому первые несколько дней он, в общем-то, следовал народным традициям: выбирался утром за некрепкой выпивкой, а потом весь день валялся с телефоном и посасывал алкоголь. Какая-то часть его была в курсе, что пить в одиночестве — это звоночек, но он только отмахивался: праздники же. А ему просто некому составить компанию.       Потом компания нарисовалась сама: Соня вернулась из Питера. Они встретились погулять и обменяться подарками, заболтались, как всегда, до позднего вечера, и девушка предложила остаться у нее на продолжение банкета.       Шаст и остался: они приговорили две бутылки вина, встретили поздний рассвет на кухне и разошлись спать только к обеду. Проснулись к вечеру, заказали еды, нашли в Сониных запасах еще вина — и история повторилась по кругу; они ели вечно остывшую пиццу, пили красное полусладкое, валялись перед телевизором, смотрели все подряд — от советских фильмов до «Спанч-боба» — откровенничали, снова пили, играли в «Правду или действие», гадали на таро, снова доедали пиццу и отрубались все на той же кровати перед телеком. Шаст перестал ориентироваться в днях еще в начале каникул, так что не помнил точно, сколько дней они провели в этой умиротворенной, вечно пьяненькой сиесте. Ему просто было охуенно: он ни о чем не думал, тащился и почти не вспоминал о том, что случилось в новогоднюю ночь.       Выныривать из этого мирка приглушенного света, вина и шуток Сквидварда не хотелось; но конечно же пришлось: в мире, в отличие от Антоновой головы, время не останавливалось. Последний вечер свободы парень собирался прочувствовать на полную, поэтому за день до конца каникул у Сони собралась вся толпа: Антон позвал и Оксану, и недавно вернувшегося Серого, и Диму, что все еще шморгал носом, но был полон решимости оттянуться за все праздники разом. Еще пришли несколько Сониных друзей из универа, а к ночи заявился даже Эд — закинул вещи домой и явился сразу с дороги, с кошачьей переноской наперевес.       Вечер вышел сумбурным: они напились вдрызг. Пьяно шутили, танцевали, разбили Соне две тарелки; Антон не был уверен, но он, кажется, с кем-то целовался; кто-то ревел кому-то в плечо, кто-то вырубился на балконе; Оксану утром нашли спящей в обнимку с Эдом — они валялись на полу на кухне, распластавшись на стащенном откуда-то одеяле и сжимая между телами пустую бутылку из-под водки. Проще говоря: праздник удался на славу.       Настолько, что последний день каникул все дружно проспали, но в школу все равно явились такими примятыми, будто этого дня и не было.       После затянувшейся феерии у Антона не очень получалось осознать себя в обычных буднях: он переходил из кабинета в кабинет, перед лицом менялись учителя, а парень пребывал в какой-то заторможенной прострации и смутно понимал, что происходит вокруг. Добивали его потерянность уроки химии — Арсений Сергеевич, который теперь не подходил к нему ближе, чем на метр, казался частью капитального бага в игре, в которой оказался Шастун. Или багом реальности, которую мозг не догружает во сне, типа умения читать или времени на часах: сперва тебе просто кажется, что что-то не так, а потом до тебя резко доходит суть странности — и ты просыпаешься. Но дойти до Антона дошло — а проснуться он не проснулся.       Хотя, может, просто не успел: спустя три дня учебы их школу закрыли на карантин. Выяснилось, что гриппом на каникулах болел не только их класс, а с началом учебы народ слег повально — и ученики, и преподаватели. Даже директор, если верить слухам.       Когда Антон об этом узнал (о карантине, на здоровье директора ему было вежливо насрать), он почувствовал себя немного идиотом: на каникулах они с Арсением мало переписывались, потому что тот с первых же дней начал ссылаться на простуду и плохое самочувствие. И хоть одной своей частью Шаст ему верил и сочувствовал, другая настырно шептала, что тот, наверное, просто не горит желанием общаться после случившегося. Теперь стало стыдно: похоже, Попов действительно болел.       Но если в целом, то новость Антона обрадовала: читая в чате, что школу закрывают до конца месяца, он мысленно уже уплыл обратно в пьяное безделье. Однако планы повернулись жопой на следующий же день, когда Шасту пришлось неиронично осознать, в чем заключается разница между «каникулами» и «карантином». Не в окончании слова, не-а — на карантине, оказывается, люди болеют.       Это осознание пришло к нему с ночным звонком Сони, которая несчастно хрипела в трубку и просила приехать. Подругу Антон обнаружил в отвратительном состоянии: опасно горячей, почти без голоса и с потопом из носа. После отпаивания жаропонижающими выяснилось, что девушка простыла еще после их «вечеринки», поэтому головную боль сперва списывала на простое похмелье; поздно заметила простуду, потом резко стало хуже — и вот, получите-распишитесь.       А дальше все как сговорились: утром, с разницей в полчаса, о температуре отчитались и Суркова, и Матвиенко. Только Дима чувствовал себя бодрее всех бодрых: Антон небезосновательно подозревал, что тот всех и заразил. Ну логично, они почти сутки тусили в закрытом помещении, пили из горла все подряд и, в конце концов, сосались. Шаст, конечно, сомневался, что Дима лично всех перецеловал, но это был как раз тот случай, когда косвенный поцелуй очень даже считается.       Сам Антон уже готовился ложиться рядом с Соней в позу Ленина — с его-то иммунитетом он вообще должен был пасть первой жертвой любой заразы, — но ни к вечеру, ни на следующий день признаков простуды у себя не обнаружил. Может, потому что сгрыз целую батарею противовирусных еще в первый вечер у подруги; а может, он просто уже болел этой фигней — когда помирал незадолго до поездки и устраивал Арсу истерики. В любом случае, он на этой планете страдальцев остался стойким санитаром, в одной команде с Димой и Эдом. Да, Шаст не удивился, что тот тоже остался жив и бодр: на месте вируса он бы тоже испугался и за километр подходить к Выграновскому.       Позов большую часть времени проводил у Сережи; Эд пару раз заходил к ним с Рыжей, но чаще, как выяснилось, наведывался развлекать Оксану (как он договорился с ее отцом — вопрос, который не дает Шасту покоя всю неделю); а самому Антону «досталась» Соня.       Не в том смысле, что он этого не хотел, просто больше и правда было некому: размешивая один из чаев, Шастун неожиданно понял, что за почти неделю болезни Соню не навестил — даже не позвонил! — никто из ее университетских «друзей»: ни из подруг, с которыми она каталась в Питер, ни из одногруппников, ни из коллег-активистов. Макс не в счет — тот, как приличный носитель шила в жопе, порывался приехать, но Соня наотрез отказалась еще и его заражать. Раньше Антон бы никогда не употребил слова «одинокая» и «Соня» в одном предложении, но теперь, глядя на свернутую в несчастный калачик девушку, он прямо переполнялся сочувствием и обостренным желанием заботиться.       И нет, Антон не врал себе о причинах такой хлопотливости: Соню Шаст очень любил, но еще — в этой заботе, чаях и размышлениях он успешно топил ком переживаний, который проглотил вместе с вопросами после их с Арсом праздника. Хотя переживание — это ведь когда что-то пе-ре-жи-ва-ешь? А Антон ничего переживать не хотел — и пережевывать тоже: он лишь запихал все обрывки невнятных мыслей так далеко, как только мог, и они сами варились там друг в друге, обрастая такими же невнятными недочувствами и недопониманиями.       То, что они с Поповым продолжили общаться после его приезда, ситуацию никак не улучшало, а наоборот: комок в животе с каждой встречей шевелился активнее, на что Антон старательно пихал его глубже — но удавалось это все с большим трудом.       На второй день учебы у них были дополнительные с Арсением; и Антон, повинуясь то ли привычке, то ли всеобщему сбою в матрице, предложил тому пойти вместе поесть. Привычке — потому что обеды после «допов» давно стали их традицией, которая уже даже не обсуждалась; сбою в матрице — потому что в этот раз обыденная фраза ощущалась решительным шагом к чему-то новому, а Антон и первая инициатива — вещи, несовместимые по своей природе.       Но стоило Арсению согласиться, как под ребрами зашуршало стойкое чувство: что-то не так.       Вроде бы все было как обычно: они не спеша одевались, что-то обсуждали, шутили, фыркали; спускались по лестнице бок о бок, шлепали по слякоти по привычному маршруту, продолжали переговариваться через шум машин и капюшоны. Однако Антон не мог отделаться от странного ощущения... раздвоенности, что ли. Он вроде и участвовал в происходящем, разговаривал там, смеялся, но при этом существовал где-то вне — бестелесным роем мыслей, который только и мог, что парить где-то возле двух людей и молча наблюдать. Слушать со стороны другого себя, смотреть на ночную улицу чужими глазами, чувствовать, как собственные губы растягиваются кем-то другим в улыбку.       Он наблюдал, как они оба делают вид, что ничего не было, а сами то и дело одергивают руки — вот Антон сделал странный круг ладонью и опустил ее на капюшон, чтобы «поправить»; вот Арсений потянулся к парню рукой, завис на полпути и начал деловито подтягивать перчатку. Было бы смешно, если бы от каждого такого движения напряжение между не натягивалось еще одной невидимой нитью — в какой-то момент их точно запутает так, что игнорировать уже не получится.       Раньше, когда Шаст читал о таких моментах в сопливых романах, или слушал чьи-то истории о том, как один поцелуй «все испортил», закатывал глаза так, что те делали колесо. Потому что ну что тут такого? Зачем «делать вид», что ничего не было, если ничего по сути и не было — ну потрогали друг друга губами, что теперь?       А теперь, оказывается, это прикосновение будет висеть в воздухе каждую секунду вашего общения. На фоне, где-то, среди сотни натянутых ниточек общей неловкости, но ощущаться постоянно. Еще и тот недопоцелуй в прихожей… Да какое там, это был просто взгляд длиной в одну секунду, но воспоминание о нем почему-то вцепилось в сознание намертво: тонкой резинкой, которая натягивалась все сильнее с каждым взглядом, с каждым случайным облизыванием губ.       Кстати о взглядах. Раньше этого он будто не замечал, но теперь просто охреневал от того, как такое — то, как Арс на него смотрит, — можно было не заметить. Каждый раз, стоило Шасту неожиданно скосить глаза на Попова — он находил там такой взгляд, что...       Если в двух словах — Шастун назвал бы его «глубоко поплывшим». А если количество слов для описания не ограничено, то их все равно не хватит: в чужих глазах он замечал и теплую-теплую нежность, и радость, и пространную задумчивость где-то в глубине, и всегда искренний интерес — независимо от того, говорил Антон о ценах на хлеб или о сериале, который Попов даже не смотрел. И еще много оттенков, которые он не успевал различить, потому что Арсений моментально «трезвел», как только замечал, что на него смотрят.       С одной стороны эти взгляды заставляли улыбаться будто всем телом — что-то нежное распускалось внутри буквально повсюду, а в груди еще и дрожало от беззвучного писка. Проблема была в том, что сторон оказалось две: к концу прогулки Шаст не мог избавиться от ощущения, что этот взгляд его преследует. Бредет за спиной, липнет к коже, как мед — сладко, конечно, но хочется содрать и помыться.       Настолько, что когда они прощались, Антон даже не обратил внимания на привычный запах, которым обычно грелся в вороте чужого пальто. Арсений его обнимал, а Шаст только стоял истуканом, безэмоционально отмечал сжавшиеся на его спине пальцы и слабый порыв чужого корпуса потянуться вслед за Антоном, когда тот отстранился первым, — и нетерпеливо думал о том, что сейчас он, наконец, заткнет уши музыкой и пойдет домой — один.       Когда за Поповым закрылась дверь подъезда, а Шаст повернулся к нему спиной, ощущение все того же взгляда, липнувшего следом, заставило парня чуть ли не бежать до ближайшего поворота, на ходу нервно выковыривая наушники из кейса.       «И что это было?» — устало спросил он у самого себя, когда плюхнулся на лавочку у своего подъезда. За три песни Шаст успел успокоиться, прийти в себя и понять, что с ним происходит какая-то хрень.       «Ты видел, как он на тебя смотрит? Заботится? Тянется потрогать? И смотрит, опять, ну ты видел вообще?!» — тут же вскинулся мысленный Антон из отдела очевидных наблюдений — размахивая при этом распечатанной фотографией знакомых глаз крупным планом. Таких живых, что фантомное чувство липкости снова пробежало по позвоночнику. «И?» «И… — парень с бумажкой весь сдулся и опустил глаза. — И как будто… Ну это… Ты ему… нравишься?»       Головой Антон понимал, что эта фраза, пусть даже произнесенная в мыслях, должна вызывать в нем как минимум радость. Как максимум — эйфорию там, писки-визги, красные щеки и вопли в подушку.       Но в реальности он лишь почувствовал, как в желудке все застывает на месте, будто надеясь, что это остановит время и не даст словам дозвучать. А когда они все-таки дозвучали, захотелось закрыть глаза и потрясти головой, чтобы вызвучали обратно.       «Бред, — безапелляционно фыркнул он. — Выдавать желаемое за действительное — классика влюбленности, так что не гони коней».       И только теперь, оправдываясь опоздавшим автобусом, в грудь ворвалось запыхавшееся чувство «А вдруг?»: под ребрами что-то быстро затрепетало, в животе защекотало тепло, смущенная полуулыбка налезла на лицо, и Антон тут же заткнул ее электронкой.       Еще несколько минут его разговор с самим собой звучал как спор трехлетних детей: «Да!», «Нет!», «Я сказал да!», «Дурак!», «Сам дурак!» — голоса перебивали друг друга все громче, пока не слились в сплошной неразборчивый ор.       Шаст попытался его заткнуть, но тот перестал поддаваться контролю: Антон уже не понимал, о чем спорит и с кем, что чувствует и к чему хочет прийти — море мыслей вздыбилось в огромную волну ора, от которой так и подмывало сбежать.       Что делает Антон Шастун, когда ему хочется сбежать от самого себя? Правильно: сбегает. В ванную.       Десять минут спустя парень устало сидел со спущенными штанами на холодном чугунном бортике. Пятая точка уже успела отмерзнуть, лезвие в раковине — покрыться тонкой коркой высыхающей крови. Стало ли Антону спокойнее? Определенно стало: настолько, что у Шаста даже сил шевелиться не было. Понял ли он, что только что произошло? Ни на йоту.       Новый порез лишь отогнал стадо эмоций от комка проблемы, который они все норовили растормошить. Тот был как не видное под челкой воспаление на лбу, которое пока только зреет, — если не трогать, то вполне можно и не замечать. Но его, конечно же, трогали: каждое недоприкосновение к Арсу, каждая заминка в их разговоре, каждая минута простого нахождения рядом. Иногда Антон отвлекался — погружался в беседу или заслушивался, зависал на курносом профиле или рассыпался в сопли от какой-то шутки. А потом ловил себя на том, как тянется лбом к плечу Попова, — и резко выныривал, снова ощущая навязчивое присутствие всем своим существом.       А самое раздражающее было в том, что метафорические пальцы сами тянулись к болезненной припухлости, — и тыкали в нее раньше, чем Шаст успевал одернуть.       Переводя с метафор на человеческий: два дня спустя Шаст опять позвал Попова гулять. И опять, стоило Арсу согласиться, задался философским вопросом «А нахуя?» Все повторилось как по накатанной: Антон нервничал, витал в своих мыслях и не мог перестать наблюдать за Арсом — а чем больше наблюдал, тем больше убеждался в том, что симпатия ему не привиделась. И это не радовало — пугало.       Точнее, пугала собственная реакция. Каждый раз, когда Антон ловил на себе поплывший взгляд, его передергивало от отвращения; стоило в голосе Арсения появиться заботе, как Шасту хотелось отрезать в ответ что-то грубое. Сообщения Попова — даже самые безобидные мемы — вызывали желание отбросить телефон подальше.       Если вы спросите Антона, какого лешего он тогда позвал Арсения в кино на следующий же день, он только спрячет лицо в ладони и тихо пошлет вас по небезызвестному адресу. Шаст просто разглядывал афишу фильма, который давно хотел посмотреть, — а потом вдруг уже читал, что да, Арсению в семь удобно.       Задней пяткой мозга парень, конечно, понимал, что на самом деле все просто: Антон ненавидел неопределенность ровно в той же степени, в которой терпеть не мог разбираться в ней, — поэтому продолжал слепо нестись вперед к той точке, когда что-нибудь да взорвется.       К середине фильма — Антон так и не уловил, как зовут главного героя, — его взвинченность достигла такого уровня, что было неясно, чего хочется больше — встать и уйти или засосать Арсения прямо здесь. Нет, правда, после того, как на напряженном моменте рука Попова потянулась к нему — и снова развернулась на полпути, Антон был в полушаге от того, чтобы плюнуть на все, схватить его за подбородок и поцеловать.       Чтобы Попов хоть ответил, хоть оттолкнул, заорал на весь зал или завел бы лекцию о нравственности, да хоть джигу бы начал танцевать — чтобы хоть что-нибудь наконец произошло, и все стало понятно само собой.       Остановила его тогда только тень здравого смысла — вокруг были люди. Сзади, сбоку, везде — по закону подлости среди них вполне мог оказаться кто-то, кто сможет одним фото испортить Попову всю репутацию и карьеру.       Стоило этой мысли отрезвить Антона, как он пришел в ужас от самого себя: что с ним творится, боже? Сразу из кинотеатра он тогда умчался к Соне, хотя его обещал до завтра подменить Эд — и почти с боем выбил себе право сидеть с подругой самому. Чаек заваривать, толочь малину — ни о чем не думать. Хотя бы стараться.       Было это, собственно, позавчера. За все это время Шаст уходил от Сони только в магазин и аптеку.       Из призрачных воспоминаний Антон очнулся от щелчка закипевшего чайника. Ягоды в чашке давно превратились в жидкое пюре, часть которого каким-то образом оказалась на штанах у Шастуна, и парень с тихим ворчанием потянулся к салфеткам.       — Ты как? — В тридцатый раз за день поинтересовался он, вплывая в комнату с горячей чашкой в руках.       — Хуево, — лаконично прогундосила Соня и завозилась, чтобы приподняться на подушках.       — Может, вызовем врача? — в тридцатый раз за неделю предложил Антон, осторожно вкладывая чашку в чужие руки. — Пятый день температурить — это не окей, Сонь.       — Как же ты заебал, а, — едва слышно пробурчала та без капли злости.       — Заебал — не выебал, выебал — не хвастайся, — хмыкнул Антон игриво, чтобы хоть немного поднять подруге настроение. Он не учел, что веселить человека с кипятком в руках, — так себе идея: Соня фыркнула прямо в чай, забулькала смехом и пролила часть прямо на одеяло.       — Блять, Шастун, — прохрипела она, безуспешно пытаясь стереть пятна запястьем, — что ты прицепился с этим врачом? Как мамочка, у которой пупс впервые чихнул, честное слово.       — Как нормальный человек, который переживает о твоем здоровье, — парень плюхнулся в уже обжитое кресло напротив кровати и поджал ноги. — Если завтра опять будет тридцать восемь, я сам вызову.       — Он пропишет постельный режим, обильное питье и прыскалку в горло. Ой, надо же, я и так лежу, пью и брызгаю эту фигню.       — Бу-бу-бу, — только и передразнил в ответ Антон.       Еще какое-то время они препирались — для приличия, ведь Шаст все равно вызовет, а Соня знает, что Шаст все равно вызовет. Поэтому даже засыпая, она бурчала в ответ какие-то малоразборчивые возражения, в которых не звучало и тени несогласия, на самом деле.       Когда девушка совсем затихла, Антон потянулся к телефону. Что-то делать было лень, да и скоро должен был прийти Выграновский, чтобы сменить его на ночь. Вот на этот счет Соня упиралась всеми четырьмя лапами: ей не было настолько плохо, чтобы дежурить круглосуточно, но Шастово «мало ли» было непобедимо. К тому же Эд его решение поддержал, так что Соне осталось только скрестить руки и обиженно булькнуть соплями из своего одеяла.       В шторке висели непрочитанные от всех подряд. В чате, который «ЦАИ», явно прошла какая-то важная дискуссия — Шаст молча приподнял бровь на четыреста непрочитанных и пролистнул ниже. В школьном чате тоже что-то бурно обсуждали — сообщения продолжали приходить каждую секунду, но это Антон прочитает потом, когда все успокоятся. Писала Окс — ей он ответил; отчитался Эду; оценил смешную собаку от Сережи. И — надо же, как неожиданно — ему нечего было делать, кроме как зайти и почитать чат с Арсением. А потом еще и ответить, потому что нет, тот неправ, в магической Британии точно существует институт изучения маггловских технологий!       Как беседа из Гарри Поттера пришла к воспоминаниям об августовском квесте, на который они ходили всем классом, — загадка, ответ на которую, в общем-то, не имеет значения. Что реально имеет (значение или Антона — спорный вопрос) — так это последнее сообщение Шаста, в котором он, кажется, только что напросился в гости к Попову.       Как? Ну как обычно, слово за слово… Шастун признался, что ни разу не смотрел ужастики, потому что там кровь, Арсений начал возражать, что хороший хоррор напугает до инфаркта и без капли крови; Шаст не сдавался, требуя доказательств, — и закончилось все тем, что он предложил вместе посмотреть какой-нибудь триллер, который Попов привел в пример «хороших». Более того — абсолютно ненавязчиво добавил, что свободен сегодня вечером.       И не успел он донести ладонь до лица, чтобы смачно хлопнуть, как Попов — черт бы его побрал — согласился.       «Отлично. Восторг. Превосходно», — тупо перебирал в голове Антон, пялясь на сообщение с временем встречи.       На нем беседа замолчала сама собой. Как будто Арсений на том конце провода и сам сидел с таким же набором эпитетов в голове и нелепо моргал. Хотя Антон не брался даже думать, что происходит в голове у Попова, — эту затею он нашел безнадежной еще в первую их встречу после Нового года.       Разглядывая обои, которые сам же когда-то клеил, Шаст довольно быстро перешел из состояния матерного шока к необъяснимой уверенности: сегодня что-то будет. Что именно — он не имел понятия, но всеми фибрами души чувствовал, что до точки «ба-бах» осталась всего одна искра: не начнет Арсений, так взорвется сам Антон. Может, они поругаются в клочья, может, поговорят; может вообще подерутся — Шаст заранее принял все возможные и невозможные повороты событий, отложил телефон и начал бездумно перебирать кольца в пальцах, которые теперь чесались от неопределенного предвкушения.

***

      Когда экран с открытым диалогом молчаливо погас, Арсений невольно представил, как Шастун на том конце провода сидит с таким же набором саркастичных эпитетов в голове и нелепо моргает. Впрочем, он не брался даже предполагать, что происходит в этой кудрявой голове: эту затею он нашел бесполезной еще на первых порах их знакомства.       Окей, допустим, что мотивы поведения Антона человечество разгадает не раньше, чем научится делать двигатели на антиматерии; это он может принять. Но вот собственные действия вызывали у Попова куда более насущные вопросы.       Ведь всего две недели в назад, проведя в раздумьях весь полет до Омска, Арс твердо решил, что он все твердо решил. Какие-то подробности вроде «мы с Антоном просто друзья» даже не было необходимости отдельно обговаривать, даже про себя — ведь аксиомы в этом не нуждаются.       «У тебя здесь кофе», — все еще саркастично звучало в голове, когда дверь за Шастуном закрылась с тихим щелчком. Если до этого у парня еще были шансы понять его неправильно, то этой фразой Арсений явно их перечеркнул.       «Я педофил?» — тупо спрашивал он у пары носков, которые уже двадцать минут сматывал и разматывал над дорожной сумкой.       «Ну нет», — носки, связанные узлом, полетели к куче вещей.       «Я отвратителен?» — Арсений задумчиво глядел на свое отражение, приложив к плечам два почти одинаковых свитера.       «Возможно», — оба вернулись обратно в шкаф.       «Я идиот?» — спросил Попов у пустой квартиры, оглядывая ее напоследок.       «Определенно», — вздохнул он, закрывая дверь уже с другой стороны.       И нет, даже не потому, что влюбился в ученика (пару часов раздумий привели Арса к новаторскому выводу о том, что чувства — это не финансовые потоки компании, их невозможно контролировать); орден Федора Михайловича он заслужил за то, что позволил этой бесплотной влюбленности руководить своей реальностью.       Когда на его скомканное недопризнание — через три версты, две пизды и что-то о том, что алкоголь, конечно, весомая причина, но, возможно — вдруг, это неточно — не единственная… — Шастун ответил небрежным «Просто поцелуй», Арсу было больно. Оказалось, что он был готов к отказу, но не к легкому и беспечному «приятно провели время», которое превращало одно из самых особенных воспоминаний в его жизни в незначительное ничто.       Больно было настолько, что в какую-то секунду Попов даже словил себя на том, что картинка перед глазами замылилась от невольно подступивших слез.       Но когда Антон проронил фразу о границах тела...       Попова будто огромной чугунной шар-бабой пнули с обрыва в ледяную прорубь. Сперва Арсений задохнулся, а потом вдруг протрезвел — так резко, как не трезвел никогда. Потому что никогда он не был настолько пьяным.       Арс будто впервые — походу, реально впервые — осознал: Антон — его ученик, он учится в одиннадцатом «А». Арсений — учитель химии. Ему двадцать шесть. Шасту — семнадцать. Они живут в реальном мире, вот прям настоящем, где есть люди, общество, материальные вещи, которые можно потрогать, воздух состоит из молекул, в гостиной стоит кресло, Арсений на нем сидит, оно шершавое и набито синтепоном.       Его буквально выбросило в реальность, где он только что на полном серьезе — вот прям полном, прям как тетушка Мардж, — собирался предложить встречаться ученику. В красках представляя, как тот застенчиво признается во взаимных чувствах, целует его и утягивает за руку в мир любви и разноцветных пони.       «Арсений, блять, Сергеевич...» — только и присвистнул он тогда в мыслях. Вслух же тупо повторил:       — Приятно провели время?       Попов и соображать в тот момент были вещами несовместимыми. Арс находился в полнейшей прострации от шока, а произнес это лишь для того, чтобы перекатить на языке и безуспешно попытаться понять: в какой конкретно момент он свихнулся настолько, что за приятное времяпрепровождение стало считаться пьяное сосание с учеником?       Чувствовать — окей; мечтать — сомнительно, но тоже окей; но вот жестко путать с мечтами реальность, натягивая ее на свой глобус, — это жопа. Именно она как раз-таки и стала аксиомой.       Но, к его сожалению, в ночных рейсах была одна особенность: в салоне выключали свет.       И если первые полчаса полета между сиденьями еще слонялась тихая возня пассажиров, то к середине полета весь борт погрузился в тишину, которая из-за монотонного гудения двигателей и темноты казалась объемной, заглатывала без спроса и целиком. Арсений листал одну за другой песни, пытался читать скачанную книгу, считал звезды за окном; но стоило на секунду отвлечься — и темнота салона снова оказалась темнотой гостиной в его квартире.       Перед глазами опять замерцал знакомый задумчивый взгляд, фантомный запах шампанского коснулся языка, и Арс почувствовал влажное тепло на своих губах таким живым, будто он все еще тогда и там, все еще целует Антона, задыхается от скулящей нежности и сжимает через футболку крепкую талию так же сильно, как сжимается все у него в груди.       В реальности Арсений сжимал пальцами воздух, а сам вжимался в кресло, пытаясь то ли отодвинуться от слишком реального видения, то ли провалиться сквозь дно самолета от стыда. Ему было стыдно за то, что это случилось; но еще больше — за то, часть его — розовая сопливая блядь — все еще хочет остаться жить в той минуте, когда в голове был только джин, а в руках — Антон.       Всю дорогу от аэропорта до родной пятиэтажки Арсений думал не о том, как обнимет родителей, а о том, что ему, собственно, делать с этим Антоном; точнее, с собой — когда он окажется рядом с Антоном. В такси, как назло, играли то «Нервы», то «Градусы», и думы Попова несколько теряли в здравости, когда из магнитолы доносилось задушевное «Ничего мне в этой жизни не надо — лишь бы ты ходила голая рядом…» Но, приложив нечеловеческие усилия (к тому, чтобы попросить таксиста сменить пластинку), Арсений мужественно определился с планом дальнейших действий: по приезде он ограничит не только прикосновения, но и их общение вообще.       Перед Шастом, конечно, придется объясниться — Арс же не козел какой-то там; но эта малоприятная перспектива маячила где-то в заоблачном, далеком будущем: впереди еще целых десять дней жизни с родными — прогулок по городу, радостных и не очень встреч с давними знакомыми, ужинов с семьей, ностальгии по детству, игр с терьером сестры и сплетен с ней самой, противной простуды, в конце концов, хоть о ней он тогда еще не догадывался, — а потом, как-нибудь, когда-нибудь, в следующей жизни он приедет в Москву уже совершенно другим человеком и будет об этом думать.       Хотите ужасный спойлер? Арсений не понял, как так могло получиться, но в Москву почему-то вернулся все тот же он. И разговаривать с Антоном, представьте только, тоже предстояло ему — к такому повороту Попов оказался совершенно не готов, поэтому беседа как-то… задержалась.       Ей-богу, сколько таких разговоров у них уже было — а Арсу было не то что не проще, а даже наоборот: казалось, что с каждым их шагом вперед (хотя Попов уже не был уверен, в каком направлении они шагают) слова, сказанные друг другу, приобретали все больший вес — и потому подбирать их нужно было все точнее, а говорить становилось все труднее.              И, конечно же, Арсений пиздел. Под этой красивой метафорой он стыдливо прятал до жалкого банальное нежелание воплощать собственное решение в жизнь — упирался, как побитый щенок, всеми четырьмя лапами, волочился на поводу тающей ответственности и жалобно скулил, потому что одно дело — твердо принять правильное решение у себя в голове, самому себя по ней погладить за то, какой Арсений умный-взрослый-молодец, и совсем другое — по-настоящему, собственными руками, поставить точку в их общении. По-настоящему перестать видеться вне школы с Антоном, к которому все его существо тянулось с неистовыми силой и нежностью.       Арсу просто не хватало на это сил. За две недели в Омске он по-человечески — хотя казалось, что нечеловечески — соскучился. На уроках в одиннадцатом «А» его глаза сами находили знакомую макушку и будто трепали ее взглядом, снова и снова, мурча от удовольствия и тепла.       А когда ребята болтали на перемене, и Шастун так по-родному рассмеялся над шуткой кого-то из друзей, Арсений почувствовал, что он не из дома вернулся, а домой — и захотел врезаться головой в доску, на которой тогда что-то писал. Не так сильно, как когда согласился пойти на обед двумя часами позже, но желательно до сотрясения. Вдруг бы помогло.       Но Попов не нашел в себе сил даже это проверить — от фразы про совместный борщ в его груди разлилась лужа из расплавленного солнца, а изо рта вырвалось нагретое им «Давай». Арсений, кстати, не любил борщ.       Он вообще много чего не любил: борщ, рыбу, зиму, группу «Open kids», тупых людей, а еще — включать голову и думать ей о последствиях своих действий.       Например, Арсений мог бы подумать, что поход в кафе мало приближает его к точке «меньше общаться». Но вместо этого он бессовестно тащился от тембра знакомого голоса, смеялся над Антоновыми шутками, которые сегодня казались смешнее, чем когда-либо еще, и чувствовал себя до чертиков живым: рядом с Шастом мир всегда становился ярче и громче, но после двух недель в холодном, тотально сером Омске контраст ощущений бил под дых — Арсению казалось, что он под ЛСД. Арс, правда, никогда не пробовал подобного, но эффект представлял примерно таким.       Попов, конечно, заметил, что парень нервничал: время от времени застывал с непроницаемым лицом, весь подбирался. Но Шастун — он как плащ на ветру: вроде кутается, запахивается, но все время забывается и отпускает себя. Навстречу ветру, навстречу жизни; просто чувствует, как трепещут рукава, и дышит будто всем собой.       Да и если честно, его привычка сворачиваться в бронированный клубочек чуть что давно не злила; Арсению и она казалась родной — знаете, как черты собственного лица, к которым привыкаешь настолько, что уже не можешь оценить их как привлекательные или не очень: каждый недостаток кажется таким естественным, что теряет свою суть.       Больше того, со временем эти изъяны начинают нравиться — своим особым глубоким шармом. Арсений ловил себя мысли, что контраст искренности и замкнутости в Антоне, мелькающих, как ток на кардиограмме, его завораживал. В нем ощущалась какая-то необъяснимая сила, прямо-таки стихия: сила любить жизнь, быть, самобыть, упорно топать куда-то в свою сторону и пробивать внутренним светом собственную же броню, которую парень когда-то отрастил, чтобы выжить в том пиздеце, который подбросила ему жизнь.       Арсений замечал это и раньше, просто сейчас чувствовал острее, чем когда-либо: каждое слово и жест Антона попадали будто прямо по голым нервам, вызывая то взрывы эйфории, то приливы необъяснимой нежности, то острую потребность сжать в объятиях.       И лишь несколькими часами позже, когда постэффект встречи в виде желания петь, бегая по комнате, наконец-то выдохся, а в голову виновато постучался блудный мозг, Арсений кое о чем задумался.       Например о том, как он неуклюже поперхнулся борщом (тот потек у него и изо рта, и из носа, а кусочек свеклы долетел аж до чужой толстовки), а Шаст не то что не заржал — он, протягивая салфетки, выглядел лужей чистейшего умиления. Или как Антон несколько раз на автомате натягивал Поповскую шапку (с логотипом сериала «Друзья», верно) обратно на ухо, с которого она то и дело сползала. И невесомо проводил кончиками пальцев по шее, когда убирал руку. А рассматривая смазанные кадры со скрытой камеры памяти, Попов поперхнулся снова, на этот раз воздухом — когда долистал до момента их торопливого перекура: на темных картинках Шастун неотрывно и будто пьяно следил за его сигаретой, провожая ее до губ и обратно каждую затяжку.       В папке воспоминаний оказалось много таких «например» — и, просмотрев последнюю страницу, Арсений нашел там лаконичный вывод собственным стройным почерком: «С некоторой вероятностью можно предположить, что Антон Шастун об отсутствии чувств пиздит». А ниже, под звездочкой, было мелко добавлено: «С учетом статистических наблюдений за корреляционной взаимосвязью субъектов «Антон Шастун» и «пиздеж», вышеуказанную вероятность можно считать высокой».       И вот лучше бы Арсений этого не читал, честное слово. До этого ему все было прозрачно ясно: он — слабовольный идиот, а у Антона глубоко постироничное отношение к концепту тактильных границ. Как белый день, как вечный пень. А теперь… А теперь Арсений сидел на диване в обнимку с литровой чашкой кофе и нервно тряс ногой, потому что в его голове снова расшумелся целый базар противоречивых мыслей.       Одна из них — та, что меньше всего тянула на определение «мысль», — бешено прыгала по прилавкам и орала каждому встречному в лицо, что еще не все потеряно!       Другая — уже больше похожая на продукт сознания, — гонялась за первой со скалкой наперевес и пыталась докричаться до болезной: даже если — допустим, в чистой теории — Антон малость недоговаривает, то у него ведь наверняка на это есть причины! Как минимум — адекватность, которой в голове Арсения и не пахнет; может, Шастун за двоих осознает абсурдность таких отношений и выступает голосом разума.       Отдельная группа крикливых сплетниц уже вовсю придумывала, какие еще могут быть у Шаста «причины» — но там невозможно было что-то разобрать, поэтому Арсений их даже не слушал.       Он сидел где-то на окраине творящегося безобразия и вел беседу с единственной адекватной мыслью, которую смог в себе найти: та, вздыхая под весом жизненной мудрости, посмотрела на него с тоскливой снисходительностью и нехотя показала недавнюю прогулку с другой стороны. Той, где Антон отдергивал руку, уходя от касаний; где замирал, как кролик, стоило Арсу слишком мягко улыбнуться в его сторону — короче, с той трезвой стороны, откуда становилось очевидно, что Шастун, на самом деле, весь вечер держался крайне холодно и отстраненно по сравнению с обычным с собой. И объяснялось это тоже совершенно очевидно: ему было неприятно.       Вот кто-кто, а Антон идиотом не был никогда — и он конечно же отлично понял все еще давно. А теперь тупо и закономерно старается держать дистанцию.       С этой мудрой мыслёй Арсений приговорил бутылочку крепкого русского, пожаловался ей на жизнь свою тяжелую, повздыхал — и пообещал, что завтра же поговорит с Антоном.       Ровно через два дня после клятвенного обещания — оба, как назло, оказались очередными сегодня, так что поговорить все не получалось — Арсений радостно пошел наворачивать круги по окрестным дворам с Антоном под ручки. Метафорические, конечно, но не так уж прям.       Он не хотел, честно (нет), но Шаст сам позвал! И будто чтобы убедиться, что тому не противно, что хоть что-то в порядке, Арс пошел снова.       И снова.       Да, друзья тоже ходят в кино — но мозг Попова закрыл уши и вальсировал по черепу, намурлыкивая под нос, что это свидание.       О чем там была аксиома? Вроде что-то про жопу и глобусы… Арсений, слепо размахивая руками в едком розовом дыму, все еще пытался запихнуть остатки мозга на место, но тот уже сдал позиции: в какой-то момент он начал утверждать — со слюной изо рта и глазами на выкате, — что Антон ну вот точно только что собирался его поцеловать.       Справку о подтвержденном сумасшествии Арсений выдал себе сам, когда собственными дрожащими пальцами позвал Шастуна смотреть страшилку. В гости. На ночь.       Но просидев над погасшим экраном еще с полчаса, мужчина вдруг выдохнул, закрыл глаза и решил… просто отпустить ситуацию. Больше он действительно ничего не мог сделать — только раскрыть руки, блаженно улыбнуться и сигануть с обрыва в свою розовую туманность. Мозг был уверен, что Попов умеет летать — что же, он позволит ему так думать.