Искушение тьмы

      — Сильно ударилась? — Тео ехидно вскинул бровь, оглядывая Гермиону с нарочитым интересом.              На какое-то мгновение ей показалось, что она ослышалась — настолько внезапный переход случился в беседе. Гермиона несколько раз моргнула, пытаясь осмыслить его слова. Обычно ее разум работал со скоростью «пара книг в час», но сейчас мысли застряли. Наконец переспросила:              — Что, прости?              — Я видел, как ты поскользнулась в моей прихожей и ударилась о дверной косяк, — Тео говорил медленно. — Так спешила зайти, что даже не заметила лужи от зонта. Вот и интересуюсь, насколько серьезной была эта травма. Учитывая твои… идеи, вопрос не праздный.              Гермиона осторожно отодвинула чашку, так и не сделав ни глотка. Хотя в горле пересохло после длинной и сбивчивой речи, размениваться на примитивные реакции организма она не собиралась — слишком важными казались мысли, скакавшие в голове. А если она не поделится ими, то взорвется — разлетится на тысячу крошечных Гермион с обрывками безумного плана.              — Знаешь, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно, — твой сарказм сейчас совершенно не к месту.              — О, ты заметила сарказм? — Тео подался вперед. — Прогресс налицо, значит, сотрясения нет.              Впрочем, какой еще реакции ожидать от этого законченного реалиста? Гермиона всегда считала себя воплощением логики, но рядом с Теодором теперь казалась хаосом. Вот уж кто тщательно вымерял каждый шаг, вычисляя оптимальный путь от кровати до туалета даже спросонья. Возможно, еще и пользовался транспортиром для достижения нужного угла, оказавшись перед сантехникой.              Наверное, сейчас она действительно выглядела крайне растрепанной, с безумным блеском в красных от недосыпа глазах, так что Тео был отчасти справедлив. Гермиона машинально пригладила волосы, что, впрочем, не помогло им обрести хоть сколько-нибудь приличный вид.              — Со мной все в порядке, — она расправила плечи. — И я прекрасно понимаю, что мой план пока… немного не проработан. Но это не значит, что он неосуществим.              Тео, наблюдавший за ее манипуляциями со вздернутой бровью, шумно выдохнул. Видимо, наконец осознал, что для розыгрыша она зашла слишком далеко. Откинулся на спинку стула и возмущенно всплеснул руками.              — Немного не проработан? — Янтарные глаза сердито сверкнули из-под косой челки, падавшей на лицо. — Давай кратко резюмирую все, что ты сказала. Ты хочешь, чтобы мы создали мощный маховик времени, дабы с его помощью вернуться в прошлое и предотвратить войну. При этом ты не знаешь, как далеко сможешь переместиться. Повезет, если выиграешь хотя бы пару дней и спасешь Гарри. Не от него ли ты подхватила этот синдром «Избранного»? И это ты называешь «немного не проработанным».              Упоминание Гарри больно кольнуло. Стоило вспомнить о нем, об их совместных приключениях — бесконечных, как лестницы Хогвартса, и таких же непредсказуемых, — как сердце защемило. Когда Гермиона ухватилась за безумную идею, кинулась с головой в построение планов и алгоритмов, случившееся еще вчера отошло на второй план. Не исчезло, но словно отделилось мутным стеклом.              Сомнения Тео звучали здраво — маховик, которым она пользовалась на третьем курсе, мог отмотать время лишь на три часа назад. Конечно, она больше и не пробовала — профессор МакГонагалл заставила ее вызубрить правила наизусть, и Гермиона следовала им неукоснительно. Даже когда они с Гарри спасали Сириуса и Клювокрыла, перемещаясь на те же три часа, маховик работал иначе. Не как обычно, при коротких скачках на урок, а на пределе возможностей — гудел низко, колба вибрировала в пальцах.              Эти артефакты стали редкостью не без их участия. Во время битвы в Отделе Тайн была уничтожена лаборатория, где их производили, и теперь даже простейшую модель не достать. Тогда они пытались спасти Сириуса. Безуспешно, как всегда безуспешно — война забрала слишком многих, подобно катку сровняла с землей молодые, едва проклюнувшиеся побеги: их надежды на лучшую жизнь, мечты о безоблачном будущем. Вновь окунула в затхлую тину взаимной ненависти, доводящей до полной потери человеческой морали.              Что со стороны Пожирателей, что с их стороны — все были одинаково безжалостны в те дни, когда смерть витала в воздухе. Перед глазами до сих пор слишком ярко стояли все жертвы — длинная вереница, лица в которой не размывались никакими усилиями, отпечатались в сознании отвратительно четко. Даже в той битве в Отделе Тайн один из врагов упал лицом в огромный сосуд с самим Временем, а вынырнул из него с младенческой головой на широких плечах. Разве они жалели его? Нет, смеялись — молодые, жестокие, опьяненные адреналином.              Гермиона замерла, когда эта сцена вновь встала перед ней как наяву — комната, в которой все тикало так мерзко, словно секундная стрелка билась по виску, царапала кожу, и от этого ощущения было не избавиться, не убежать. Вокруг стояли огромные сосуды, а их подростковые фигурки отражались в них изломанными, искаженными.              — Но ведь можно создать не карманный вариант маховика, — медленно произнесла она. — А что-то больше, гораздо больше. Такое, что позволит пробить ткань пространства-времени и прыгнуть на годы назад.              Хриплый смех разорвал тишину. Гермиона взглянула на Тео — тот смотрел на нее как на сумасшедшую.              — У тебя где-то спрятаны несколько килограммов магического песка и огромная колба из закаленного особым способом стекла, и ты молчала? — усмехнулся он. — Или думаешь, что подобные вещи появляются из воздуха по мановению волшебной палочки?              — А ты уверен, что без этого никак? — спросила она с вызовом, хотя и понимала, что он прав.              — Абсолютно, — отрезал Тео. — Если бы все было так просто, думаешь, я бы не попробовал?              Видимо, последний вопрос был риторическим, поэтому Гермиона отвечать не стала, лишь неуверенно пожала плечами. Тео, раздраженный ее наивными предложениями, продолжил:              — Чтобы достать ничтожный пакетик магического песка из Египта, мне пришлось признаться Сфинксу в вечной любви. Потратил кучу времени, сил и денег. И ровно столько же сил — чтобы получить небольшую стеклянную колбу из Италии.              — Ради колбы ты тоже признался кому-то в любви? — не выдержала она, и уголки губ дрогнули в слабой улыбке.              — Мастеру-артефактору. Он нетрадиционной ориентации, но это уже неважно, — фыркнул Тео, отмахнувшись от ее слов. — Я к тому, что это практически нереально осуществить.              — И все же ты меня не прогнал, — заметила она. — Значит, считаешь, что шанс есть?              — Или мне нравится слушать твои безумные идеи, — парировал он, но без злости. — И это я еще не говорю о второй части плана — ведь перемещение в прошлое лишь начало твоих проблем.              О дальнейшем Гермиона пока не задумывалась. Пергаменты с расчетами на столе шелестели на сквозняке — точно насмехались над ее беспомощностью. Казалось, стоит сделать первый шаг в этой масштабной задаче, а потом она как-нибудь выкрутится, ведь самое важное — почти невыполнимое — будет готово. Никто не совершал подобных прыжков в прошлое, и сейчас это стояло перед ней непреодолимой стеной, которую она хотела снести простой Бомбардой. Однако до того, чтобы поднять голову и заглянуть поверх, за бетонный монолит, в мыслях она еще не добралась.              Оказавшись в прошлом, Гермиона собиралась все исправить. Однако теперь, когда Тео озвучил справедливый вопрос, четкая картина перед глазами расплылась в целое озеро неопределенности. Ответить на то, как именно она сможет все изменить, Гермиона была неспособна. Где окажется, кто будет вокруг и какие действия нужно совершить — все сливалось в один большой красный вопросительный знак, парящий между ними в воздухе. Но одно знала точно: она приложит все усилия, чтобы пустить историю по другому руслу, повернуть эту реку, что несет бурные воды к обрыву.              — Ты хоть представляешь, сколько переменных в этом уравнении? — Тео замолчал, нервно постукивая пальцем по столу.              — А сколько переменных в том, чтобы ничего не делать? — парировала Гермиона, машинально поправляя выбившуюся прядь волос.              Пока все, кого она потеряла, будут живы, надежда остается. А здесь… Она словно стояла посреди погоста и ощущала, как время утекает, впитывается в черную землю. Поэтому была готова на что угодно, лишь бы та вновь превратилась в цветущий сад.              — Я устала от войны, — она покачала головой. Часы на стене дразнили ее — вот оно, время, рядом, но попробуй поймай его пальцами. — И если есть хоть какой-то шанс предотвратить ее, подарить своим близким другую жизнь, то я не могу им не воспользоваться. Понимаешь?              — Нет. — Тео окинул ее взглядом и поджал губы. — От войны ты не сбежишь, даже если вернешься в прошлое. Она вновь будет вокруг во всей красе, куда более страшная, чем сейчас. Ты не можешь быть уверена, что у тебя все получится и тебя не убьют. А рисковать жизнью ради счастливого будущего других — непомерная глупость.              Гермиона сложила руки на груди. Вот теперь она видела слизеринца в своем друге слишком явственно — в первую очередь думает о себе и о безопасности. Впрочем, так ли многое он потерял на самом деле? Пригрелся в теплом месте, занимался кабинетной работой, семья сохранила и деньги, и имущество. За все эти годы Тео не лишился никого из родных, он даже не знает, каково ей сейчас — только сидит и отвлеченно рассуждает. Как он может понять ее попытки изменить настоящее, когда оно его, скорее всего, вполне устраивает?              — Глупостью? — голос Гермионы зазвенел. — А что, по-твоему, умно — сидеть и ждать, пока всех, кого любишь, уничтожат? Что же для тебя не глупость, Тео? — зло поинтересовалась она, барабаня пальцами по предплечью. — Быть эгоистом?              — Так ты тоже эгоистична, Гермиона, — не смутился Нотт. — Открою тайну: твой альтруизм — одна из граней эгоизма.              От таких инсинуаций она буквально задохнулась, поперхнувшись словами, и уставилась на него. Теодор продолжил:              — Когда ты узнала о смерти Гарри, о чем сначала подумала? О том, как мало он прожил и сколько всего не успел увидеть и сделать? О том, как перенесут его гибель Джинни и маленький Джеймс? Может быть, о том, как трудно будет Министерству вести войну без знамени Избранного? — голос звучал фальшиво мягко, но каждое слово било хлыстом. — Нет. Ты думала о том, как тяжело без Гарри будет именно тебе. И ты хочешь подарить ему другую жизнь потому, что так будет спокойнее тебе. Любое твое действие продиктовано личными желаниями. И не стоит называть меня эгоистом только потому, что наши желания не совпадают.              Как мог он рассуждать о Гарри так цинично? Гермиона сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, однако боли почти не почувствовала на фоне той, что царапала ребра острыми когтями. Из нутра будто вырвали кусок с мясом, и сейчас свежая рана кровила, а каждое напоминание, каждая мысль о друге заставляла сжиматься в комочек в надежде уйти от жестокого мира. Воздух в маленькой кухне, пропитанный запахом бергамота и пыльных книг, казался удушающе плотным. Поэтому она так отчаянно цеплялась за идею путешествия в прошлое. Это давало цель, позволяло не зацикливаться на горе. Запереть себя в маленькой комнате с большой идеей, что, подобно слону, вытесняла все прочие мысли.              Однако слова Тео ударили наотмашь, возвращая в реальность. К той липли руки, в той вязли ноги, и Гермиона чувствовала себя пойманной в паутину из непреодолимых обстоятельств — бесполезной бабочкой среди пауков. Слушать дальше его до зубовного скрежета логичные и приземленные рассуждения было невыносимо.              — Я тебя поняла. — Она посмотрела на часы и не смогла разглядеть — циферблат расплывался перед глазами. — Уже поздно, мне пора домой.              — Постой, — голос Тео звучал глухо. — Ты же понимаешь, что я прав. Нельзя так рисковать…              — Можно подумать, сейчас мы все в полной безопасности, — процедила она сквозь зубы, вставая из-за стола. Старый стул скрипнул, сдвинувшись по выщербленному полу.              Стараясь держать спину максимально прямой, она направилась к выходу. Шаги за спиной проигнорировала.              — Гермиона.              Она дернула плащ с вешалки. Рука никак не могла попасть в рукав, но Гермиона не оставляла попыток, пока Тео не схватил ее за плечи. Пальцы были теплыми, почти обжигающими сквозь тонкую блузку. Она замерла, комкая бежевую ткань.              — Извини, не хотел касаться этой темы. — Дыхание шевелило выбившиеся пряди у ее виска. — Просто то, что ты предлагаешь, звучит как план извращенного самоубийства. И я не хочу принимать в этом участие. Не хочу тебя потерять.              — А ты думаешь, я хочу потерять еще кого-то? — прошептала она, глядя в стену.              Рука наконец проскользнула на положенное место, и Нотт машинально помог ей надеть плащ, расправил по плечам. Убрал ладони, когда она медленно обернулась. В тусклом свете прихожей его глаза казались темнее.              — Если война продолжится в том же темпе, ты все равно потеряешь меня, Тео, — покачала головой, вглядываясь в его лицо. — В отличие от тебя, я не смогу оставаться в стороне и убеждать себя, что меня это не касается. А сейчас мне действительно пора.              — Гермиона, — его голос надломился. — Я хочу…              — Знаю, — оборвала она. — Знаю.              Гермиона позволила себе заплакать лишь тогда, когда оставила позади несколько лестничных пролетов старого здания. Выйдя на промозглую лондонскую улицу, она смахнула предательские слезы тыльной стороной ладони. Глаза горели от обиды и злости — на себя, на Тео, на весь этот безумный мир, в котором приходилось существовать. Фонари вдоль улицы мерцали через один. Тусклый свет превращал лужи на асфальте в расплывчатые озера ртути.              «Соберись», — приказала она себе, расправляя плечи. Нужно привести мысли и внешность в порядок, прежде чем возвращаться домой. Рядом с Роном она не имела права на слабость — ему нужна была опора, голос разума, а не размазня, готовая расклеиться от первой неудачи. Пальцы нащупали в кармане прохладное дерево палочки, такое знакомое и надежное. Один взмах — и темнота поглотила ее.              Защитные чары на входной двери встретили привычным покалыванием магии — все на месте, как и должно быть. Первая волна эмоций схлынула, оставив горьковатый привкус и болезненную ясность мысли. В их мире нельзя позволять себе забывать об осторожности даже на минуту. Паранойя здесь не порок, а залог выживания.              Гостиная встретила ее неестественной тишиной. Ни света, ни мерцания телевизора, который Рон так полюбил включать по вечерам — «для фона», как он говорил. Гермиона скинула туфли, поморщившись от холода пола. Палочка сама скользнула в ладонь. Рабочий день давно закончился, Рон должен был находиться дома.              Гоменум Ревелио подтвердило — в квартире никого. На полированной поверхности журнального столика белел сложенный пополам лист. Гермиона машинально проверила его на проклятия. На бумаге оказался почерк Рона, такой знакомый, что сердце на миг сжалось: угловатые буквы, чуть заваливающиеся влево, как пьяные.              «Ушел с Невиллом. Вернусь поздно. Не жди, ложись спать».              Записка легла обратно на стол. Конечно же, он не послушал. Руквуд стал его навязчивой идеей, и никакие доводы разума не могли пробиться сквозь эту одержимость. Оставалось надеяться, что умение просчитывать ходы не подведет его сегодня.              Спать? О нет, это последнее, что она собиралась делать. Если Тео отказался помочь — что ж, справится сама. Гермиона потянулась к расшитой бисером сумочке, пытаясь нащупать папку с расчетами. Рука ушла внутрь по локоть, пальцы шарили среди книг и свитков. И тут воспоминание ударило ее: бумаги остались на столе Тео, зажатые между двумя чашками из расписного китайского фарфора. В спешке побега она попросту забыла их забрать.              Сквозь стиснутые зубы вырвался раздраженный выдох. Нет, она не вернется сейчас к Нотту. Не выдержит этого снисходительного взгляда, этой маски холодной вежливости. К счастью, черновики расчетов остались в простом маггловском блокноте. Она начнет заново. У нее всегда получалось начинать заново.       

***

             Гермиона стояла на крыльце поместья Селвинов, и прохладный ветер лениво трепал подол мантии. Стопка бумаг парила рядом, слегка покачиваясь от порывов.              Угнетенность накатывала волнами. Тупик сложных вычислений обступал со всех сторон, будто стены лабиринта, и каждая новая попытка найти выход лишь истощала силы. Сомнения, мучившие ее при написании письма Лоису, все еще грызли изнутри. Признание собственного бессилия перед задачей горчило на языке.              Искушение развернуться и аппарировать домой нарастало с каждой секундой. В висках пульсировала тупая боль от усталости. Но образ того, к кому она пришла за помощью, удерживал ее на месте.              Лоис Селвин всегда казался солнечным бликом на темном стекле — полной противоположностью Нотту. Его улыбка освещала любую комнату, а дружелюбие согревало окружающих, как глоток горячего грога в морозный день. С ним можно было обсуждать что угодно: от последних исследований в области трансфигурации до маггловских философских теорий. В его компании время летело незаметно, а проблемы теряли остроту. Он обладал редким даром — умением напоминать ей, что жизнь не сводится к бесконечной череде препятствий, которые нужно преодолеть.              — Если продолжишь топтаться на пороге, протрешь дыру до подвала, — насмешливый голос сверху заставил ее вздрогнуть. — А там у меня коллекция редких вин. Было бы обидно их разбить.              Гермиона запрокинула голову. Лоис, облокотившись о подоконник распахнутого окна на втором этаже, изучал ее с притворной укоризной, но глаза лучились теплом.              — Я оцениваю архитектуру, — парировала она. — Не каждый день выпадает шанс полюбоваться родовым поместьем Селвинов.              — Поверь, изнутри оно куда интереснее. — Он взмахнул палочкой, и массивная дверь медленно распахнулась. — Входи. Проведу экскурсию. Заодно расскажешь, что за загадка довела тебя до такого отчаяния, что ты решила обратиться ко мне.              Отбросив последние сомнения, Гермиона переступила порог. Впервые за долгое знакомство с Лоисом она оказалась в его доме, и любопытство искрилось внутри. Огромные окна вдоль стены пропускали закатное солнце, чьи лучи играли на едва заметных узорах стекол. В углах коридора стояли мраморные статуи матаготов с характерными худощавыми силуэтами и пустыми глазницами, светящимися холодным голубым светом. При виде них Гермиона невольно фыркнула, вспомнив Долорес Амбридж и ее хвастливые россказни о родстве с Селвинами. Любовь к кошачьим тарелочкам теперь казалась жалкой пародией на фамильную традицию.              Но внимание неумолимо притягивал огромный гобелен, занимавший целую стену. Серебристые рамки портретов мерцали на черном полотне, как звезды на ночном небе. Гермиона отвела было взгляд — изображения мертвых напоминали о том, насколько хрупка жизнь, и что смерть следует за каждым незримой тенью, готовая забрать дорогих людей. Однако глаза сами зацепились за знакомые черты. В углу гобелена висел портрет девушки, удивительно похожей на нее. Ноги сами понесли Гермиону вглубь коридора, к загадочному изображению.              — Это Мэриан, моя двоюродная тетя, — голос Лоиса прозвучал неожиданно близко, заставив сердце сделать кульбит.              Он бесшумно возник за спиной — видимо, спустился по старинной лестнице напротив входной двери. Гермиона обернулась и не смогла сдержать удивленного вздоха. Вместо привычного образа безупречного аристократа перед ней стоял совершенно другой человек: в свободной серой футболке и спортивных брюках, со слегка растрепанными светлыми волосами. Неизменной осталась лишь улыбка — теплая и искренняя.              — Она мне чем-то напомнила… — Гермиона вновь повернулась к портрету, чувствуя, как щеки предательски теплеют под его внимательным взглядом. Теперь, рассматривая черты Мэриан, она понимала, что сходство — не более чем игра воображения. У той было точеное лицо с аристократической горбинкой на носу, а светлые волны волос спадали на плечи подобно шелковому водопаду.              — Тебя?              Гермиона неуверенно кивнула, мысленно отчитывая себя за поспешные выводы.              — Да, что-то общее у вас есть. Если бы ты была блондинкой, я бы, пожалуй, решил, что ты моя родственница.       Смех Лоиса прокатился по комнате легкой волной, и он направился к дальней двери. Гермиона последовала за ним.              Гостиная встретила их теплом камина и уютом старинной мебели. Но взгляд Гермионы, словно намагниченный, притянулся к стеллажу, где теснились сотни книг в кожаных переплетах. Среди магических фолиантов она с удивлением заметила томики Шекспира, Байрона и других маггловских классиков. Внезапно все встало на свои места — те литературные отсылки в его речи были неслучайны.              — Уединение с книгой определенно лучше общества с глупцами, — произнес Лоис, и теперь эта цитата Буаста звучала как дружеский подкол. — Но тебе все же придется пообщаться со мной, Гермиона, ведь ты сама желала этой встречи.              Теплая ладонь легла ей на плечо, останавливая неосознанное движение к книжным сокровищам: Гермиона даже не заметила, как начала приближаться к стеллажу. Лоис мягко, но настойчиво развернул ее к креслу, стоявшему так, что книги оказывались вне поля зрения.              — Если кто и глупец в этой комнате, то точно не ты, — она опустилась на сиденье. Переваривая впечатления от его дома, спросила: — У Мэриан не было семьи? Извини за личный вопрос. Я несколько удивилась тому, что на уровне ниже увидела лишь твой портрет.              Она знала, что ступает на тонкий лед — Лоис всегда виртуозно уходил от разговоров о семье, превращаясь из искрящегося остроумием собеседника в замкнутую крепость. В такие моменты его глаза тускнели, а голос становился безжизненным. Но что-то подсказывало Гермионе — сегодня все может быть иначе.              Магический чайник, похожий на маленького серебряного дракона, величественно воспарил над столом, окутанный облачками пара. Лоис взмахнул рукой, и тот опустился к чашкам.              — Мэриан была первой женой отца, но она, к счастью для меня, не смогла подарить ему детей. Хотя даже не знаю, к счастью это или к сожалению, — в усмешке Лоиса промелькнула застарелая горечь. Тонкая струйка чая наполнила воздух запахом каких-то трав. — Их брак продлился недолго: она не выдержала давления со стороны семьи и уехала из Англии. И только спустя двадцать лет отец решился на новые отношения, несмотря на то что моя мама была младше его почти в два раза.              Гермиона обхватила ладонями теплую чашку, вдыхая пряный аромат. В словах Лоиса прозвучала щемящая нота привязанности, и она невольно ловила каждое слово. Воспоминания о собственной семье кольнули сердце. Где-то там, на другом конце света, в залитой солнцем Австралии, мистер и миссис Уилкинс жили свою новую жизнь, даже не подозревая о существовании дочери. Эта мысль отзывалась тупой болью, но Гермиона заставила себя сосредоточиться на словах друга.              За все время их знакомства Лоис никогда не говорил о родителях — словно эта тема была запретной территорией, огороженной невидимыми барьерами. Теперь же, когда он сам приоткрыл дверь, любопытство разгорелось с новой силой. Почивший мистер Селвин, которого она знала только по газетным заметкам и официальным отчетам как одного из последователей Волдеморта, вдруг обрел человеческие черты — черты отца, пусть и не самого лучшего. А вот его жена оставалась полной загадкой, белым пятном на семейном портрете Селвинов.              — А твоя мама?.. — слова сорвались с губ прежде, чем Гермиона успела подумать, стоит ли задавать этот вопрос.              — Мертва, — отрезал Лоис, и его лицо застыло безжизненной маской. — Умерла при родах.              Гермиона молча отпила чай, позволяя тишине стать данью памяти женщине, которую никогда не знала. По лицу Лоиса скользнули едва заметные эмоции — он явно ждал потока банальных соболезнований, что, должно быть, преследовали его всю жизнь. Когда же те не прозвучали, в его глазах мелькнула благодарность, и напряженная линия плеч чуть расслабилась.              — Знаешь, прошло уже пять лет, как отца нет, но я все еще не могу его простить, — голос Лоиса стал глубже, словно звучал из темного колодца памяти. — Он будто считал, что я виноват в смерти матери, сбросил меня гувернантке, а сам примкнул к Пожирателям. Видимо, пытался найти смысл жизни в войне.              Лоис говорил ровно, но кривая усмешка, застывшая в уголках губ, выдавала глубину старых ран.              — Но последнее даже неудивительно. Я помню свою первую встречу с Сама-Знаешь-Кем. Мне тогда было пять, отец взял меня с собой на какой-то вечер, и там я увидел его.              Взгляд затуманился. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок — в глазах Лоиса промелькнуло что-то похожее на восхищение, отблеск далекого пламени. Она крепче вцепилась в подлокотники кресла.              — Ты бы видела, с каким благоговением слушали его все присутствующие, — он подался вперед, забыв об остывающем чае. Фарфоровая чашка с золотым ободком качнулась в руке. — Каждое его слово ловили, как последнюю каплю воды в пустыне. Правда, тогда я не понял и половины его речи, слишком мал был. Помню только, что он говорил о величии магии и ничтожности магглов.              — И это произвело впечатление? — Гермиона старалась, чтобы голос звучал ровно.              — На пятилетнего ребенка? — Лоис горько усмехнулся. — Когда повзрослел, мне ужасно захотелось узнать, из какой же семьи этот человек, раз одни из сильнейших родов, включая наш, готовы следовать за ним. Я спросил отца и немало удивился, услышав лишь фамилию несчастных вырожденцев — Гонт.              Гермиона покрутила чашку в руках, подбирая слова. Фарфор был теплым, но мысли стыли. Как назвать человека, превратившего жизни стольких людей в руины? Какие слова могут описать монстра, не ранив при этом сидящего напротив друга, чей отец пошел за ним? В голове крутились сотни определений, одно ядовитее другого.              — Его лидерские качества и харизма не отменяют того, что он… — она сделала неопределенный жест в воздухе, оставив фразу незаконченной. Кольцо на пальце тускло блеснуло в свете камина.              — Превратил магическую Британию в поле боя? — Лоис помог закончить мысль. — Да, понимаю, о чем ты, — он устало провел ладонью по лицу. — Но он все равно был гениален. Уверен, если бы Волдеморт вложил все свои силы в совершенно другое русло, не пошел по пути разрушения, мир изменился бы к лучшему.              — Слишком много «если бы», — Гермиона покачала головой. — История не терпит сослагательного наклонения.              Лоис улыбнулся несмело. Ее спокойная реакция на откровения явно его подбодрила. Взглянул на часы над каминной полкой.              — Давай вернемся к насущным вопросам. По поводу твоего письма, — он отодвинул в сторону остывший чай. — Я прекрасно понимаю твои чувства и желания. Потому готов тебе помочь, но с одним условием…              — И с каким же? — переспросила Гермиона с настороженностью.              Тут камин с громким шипением вспыхнул зеленым пламенем, и комната озарилась ярким светом. Изумрудные отблески заплясали по стенам и потолку. Гермиона устало запрокинула голову на спинку кресла. Желания смотреть в сторону гостя не было — она поняла, о каком именно условии шла речь. Мысленно она уже составляла список самых неприятных проклятий для Лоиса с его извечным девизом «Давайте жить дружно».              — Вечер добрый, — тихо произнес Тео, но Гермиона не удостоила его ни словом, ни взором, ни жестом.              Послышался скрип половиц за спиной, и вскоре перед взором возник Тео с лихорадочным блеском в светло-карих глазах. Навис над ней, предоставляя возможность рассмотреть себя во всей красе и определить, сколько именно ночей он не спал. Несмотря на раздражение, Гермиона отметила про себя с непрошенной теплотой, как они с Тео похожи сейчас — оба измотанные и взъерошенные.              — Твои расчеты помогли, Гермиона, — в голосе звучало то же возбуждение, что горело в глазах. — С теоретической частью покончено, и мы наконец можем приступить к практике.