По шею в воде

Слабое тельце, тусклая тень ещё совсем недавно полного жизни Донхёка, лежит посреди кровати не в силах пошевелиться. Голова со взмыленными от пота волосами и осунувшимся бледным лицом утопает в ворохе подушек, усердно взбиваемых каждый вечер в надежде уснуть. Единственный лучик света из дальнего окна пробивается через занавеску, отгораживающую закуток от остальной избы. Тихо. Только болезненный кашель и сухой скрип досок на каждый приступ сотрясают застоявшийся воздух комнатушки. На улице глухо стучит топор и под окном квохчут куры. Донхёку очень хочется как раньше бегать босяком по траве с деревенскими ребятами, смотреть на мальков в пруду неподалёку и гоняться за взъерошенными воробьями. Приходить домой в сумерках, получать нагоняй за опоздание и грязные щиколотки. А вечером после ужина лежать на прохладном полу и наблюдать за подрагивающем пламенем свечки, которую мама зажгла, засидевшись за вязанием. Хочется ходить со старшим братом на речку ловить рыбу и купаться, пытаться поймать курицу руками и много чего ещё, да только Донхёк уже как месяц лежит с болезнью, и силы медленно покидают его. Мама каждый вечер обессиленно вздыхает, гладя по мокрому лбу, а брат смотрит пристально, поджав губы. Хёк видит в их глазах беспокойство и страх, и от этого лучше не становится нисколько. На их семейное горе быстро махнули рукой те, кто считался друзьями. Пожав плечами, покачали головой и отвернулись. Когда у Донхёка ещё были силы хотя бы встать с постели, к нему во двор приходили ребята. Он выбирался к окну, рассматривая забавные штуки, которые они ему тащили, и надеялся очень скоро поправиться. Когда стало понятно, что болезнь его просто так не оставит, дети, подстрекаемые взрослыми, начали его сторониться. Несправедливо заклеймённый заразным, Донхёк однажды в последний раз распахнул створки окон, а на следующий день уже окончательно слёг. Отвернувшись к тёмной стенке, колупал пальцами сруб, выдёргивая плохо законопаченный мох с болота. Он сам помогал его собирать отцу и брату, хоть мама и говорила, что маленький ещё по топям шляться. Комары его тогда чуть живьём не съели, и всё чесалось потом, зато весело. Утомлённый скукой и постоянно поднимающимся жаром, Донхёк засыпал в середине дня, когда дома никого не было, и просыпался к вечеру, чувствуя запахи предстоящего ужина. Есть не хотелось совсем, ни утром, ни вечером. Мама сокрушалась, при этом нервно сжимая замазанный сажей подол, но Донхёк ничего не мог с собой поделать и, процедив немного через зубы, ложился обратно. Пришлось забить поросёнка. На ужин были особо любимые младшим рёбрышки, которые готовились только по большим праздникам. В тот вечер брат насильно вытащил Донхёка из постели и, усадив на коленки, как в совсем недавнем детстве, заталкивал ложку за ложкой в рот. Одна, другая, и Донхёк будто ожил, распробовав не приевшийся вкус. Сам взялся ужинать и даже умял часть брата, крепко державшего его за спину, чтобы не свалился. К несчастью, это были первые и последние просветы. Той же ночью, словно раззадорившись, болезнь взялась за него ещё крепче, теперь уже не разжимая цепкой хватки. На следующее утро к ним пришла старуха-знахарка. Донхёк её нечасто видел, так как она постоянно сидела дома, лишь изредка выходя до рынка. От неё пахло жжёной травой и какой-то сыростью. Её морщинистые, бледные, покрытые мелкими розовыми пятнами руки со скрюченным длинными пальцами, несмотря на кажущуюся слабость и мелкую дрожь, крепко обхватили его голову. Почти незрячие, белёсые глаза с мутным, как у мёртвой рыбы зрачком, заставили Донхёка покрыться мелкими мурашками и резко встряхнуться, от чего старуха недовольно зашипела, как болотная змея. Она долго смотрела ему куда-то в лоб, щупала запястье, прислушиваясь к стуку сердца, и даже заглянула в рот, вытащив сухими солёными пальцами язык. Домашние наблюдали за ней с тревогой и опаской, но чувствуя, наверное, какую-то важность, молчали, не шевелясь. Вскоре старуха закончила своё дело и вытерла руки о подол промасленной юбки. – Малец совсем плох, – неутешительно проскрипела она, с трудом поднимаясь со скамейки, на которой сидела. – Его хворь – не просто чахотка или горячка. У него беда вот тут, – дрожащий палец ткнул Донхёка в грудь, куда-то между рёбрами, где медленно и устало колотилось сердце. – Лечить душу я не умею. Просите Бога, может, Он поможет. За местным священником, единственным в деревне, послали брата. Тот, быстрый на ногу, скоро привёл пропойного, с залитыми глазами попа. От него несло кислятиной, словно от закваски на хлеб, а длинная, местами седая, борода была вся спутана и похожа на пеньку. Едва волочась, он важно расхаживал из угла в угол, снова и снова спрашивая, чего от него хотят. Когда обычно спокойный отец, сжав кулак, утробно зарычал, набирая в грудь воздуха для очередного пересказа их несчастья, поп икнул, то ли испугавшись, то ли начиная трезветь, и, наконец, подошёл к Хёку. Сев на ту же лавку, на которой ещё недавно разместилась знахарка, он, едва заметно покачиваясь, посмотрел на больного. Сидел недолго, морща веснушчатый лоб, пока вдруг не вскочил с места, тут же рухнув на пол. Его странная шапка, упав с головы, укатилась в дальний угол, а сам священник, крестясь, отполз подальше от кровати. Он, цепляясь за стены, поднялся и на дрожащих ногах выскочил в сени, громко хлопнув дверью. Рванувшийся вслед брат быстро нагнал его на пороге и, схватив за шиворот, резко встряхнул, чтобы привести в чувства. – Это бесовщина! – надрывно визжал поп. – Господи, помилуй мою душу грешную! Что угодно просите – к нему не подойду. Его сам дьявол жрёт. Господи, помилуй. Донхёк почувствовал себя как никогда до этого уставшим. Рухнув в кучу подушек, он едва развернулся к уже тщательно изученной вдоль и поперёк стене. По телу прошёлся озноб и пришлось поджать ноги к самой груди, чтобы согреться. Глаза нещадно жгло, и, даже закрытые, они не переставали болеть. Голова раскалывалась от нервного родительского хождения, причитания, слёз. Донхёк тяжело вздохнул, сам не заметив этого. Впервые захотелось, чтобы всё просто закончилось, а не прошло. С тяжёлой головой он провалился в сон, от которого очнулся ближе к вечеру. Жёлтый свет проникал сквозь щёлку в проёме, едва-едва разбавляя темноту закутка. Донхёк не сразу понял, что проснулся от шума, и не сразу его услышал. Мать и брат истерично кричали друг на друга, иногда резко затихая, словно вспомнив о спящем. Родители что-то пытались доказать, но брат всё равно твёрдо стоял на своём. Он никогда не спорил с родителями и, тем более, никогда не повышал голос. Хёк, застыв так, как проснулся, прислушался к разговору, не сразу разобрав, о чём речь. – Пока ты будешь кататься, будет поздно! – Как ты можешь такое говорить? – ахнула мать. – Желаешь ему смерти? – Я всего лишь говорю то, что вижу. Посмотри на него сама: он едва дышит, ничего не ест, постоянно дрожит, как лист. А его глаза? У него глаза мертвеца! У нас нет выбора, кроме как отнести его туда. – Я не отдам своего сына какому-то чудовищу! – Как ты не можешь понять? Если это действительно дьвольщина, то кому, как не ему лучше знать? – Довольно! – отец крикнул так громко и так зло, что Донхёк вздрогнул на кровати. – Всё решено: я сегодня же отправляюсь за врачом в город, и вы будете ждать меня. А ты, – он, очевидно, обращался к брату, – даже не подумаешь что-то сделать. Понял? Ответа Хёк не расслышал.