По шею в воде

Ёнхо стоит посреди густого хвойника, тяжело дыша после изматывающего пути по разбитому ливнем полю. Ноги тонут в лесной грязи, скользя на уклоне, и приходится немного присесть, чтобы не упасть. Очередная вспышка где-то за спиной расчерчивает белёсым небо, и от грохота над головой становится жутко. Ёнхо зябко жмётся, жмурясь от холодной воды, стекающей по лицу. В нескольких шагах перед ним – накренившийся дом, едва заметный в черноте еловых лап, что непроглядной стеной возвышаются к самому небу. Идти дальше страшно. Несмотря на шум ветвей и заунывный скрип качающихся деревьев, раскаты грома и собственное колотящееся в ушах сердце, он всё равно слышит, как там, в этом мрачном пристанище, что-то громко и глухо бьётся о стены. Хёк на закорках жалобно стонет и из последних сил цепляется за рубаху. Его влажный и горячий от лихорадки лоб, обессиленно уткнувшийся в плечо, отрезвляет. Пути обратно нет. Ёнхо берёт Хёка на руки и крепко прижимает к себе, неохотно поднимаясь по скулящим ступеням. Странных звуков больше не слышно, и от этой резкой тишины ещё хуже. В голове навязчивым роем жужжат дурные мысли, но парень всё равно заносит руку и стучит в дверь, пытаясь перебороть разошедшуюся грозу. В ответ – гложущая изнутри пустота, но Ёнхо не хочет ей поддаваться. Снова стучится и стучится, пока вздувшаяся от сырости дверь не вылетает, являя единственного здешнего обитателя. Тёмные испуганные глаза. Пальцы, крепко впившиеся в стену. Разодранный ворот рубахи, скатившийся на плечо. Тревожно бьющаяся жила на шее и чёрные, словно угольные, следы пальцев на ней. Всё это Ёнхо успевает рассмотреть при трепещущем свете лампы в чужих руках. Оно тоже рассматривает пришедших. Редко дышит, покрывшись испариной, совсем не естественной для холодной дождливой ночи. Затуманенный взгляд скользит по Ёнхо, обволакивая и поглощая, но он сам существу не интересен. Оно внимательно изучает Донхёка, словно пытаясь дотянуться до самой души, и от жутких историй, невольно всплывших в голове, по позвоночнику бегут мурашки. Ёнхо трусливо отступает назад, сам того не заметив, и встречается с тяжёлым взглядом. Существо перешагивает через порог, выбираясь из своего логова, и холодно требует: «Покажи», заставляя пристыженно подчиниться. Оно осторожно дотрагивается до лба Донхёка, приподнимая мокрую чёлку. Тот болезненно сводит брови и кряхтит на выдохе, но всё равно льнёт к чужой руке. Существо хмурится, отстраняясь. Трёт кончики пальцев, словно от ожога, и молча сверлит взглядом больного ребёнка. Вера в чудо стремительно тает. Тёмные глаза бегают в поисках ответа на неизвестные вопросы, разрушая надежду, и Ёнхо, чувствуя, как его сердце с каждым прошедшим мгновеньем раскалывается очередной трещиной, умоляюще блеет: – Пожалуйста. Существо молчит, решаясь. Мнёт дрожащие губы, раздумывая о чём-то своём, и с глубоким вздохом отходит в сторону, пропуская незваных гостей. Сочувствие и сожаление во взгляде так напоминают человечность, что, когда дверь за ними захлопывается, Ёнхо больше не страшно.

***

Донхёк, неподвижно прикованный к постели, теперь походит на жертвенного агнца, который вот-вот неизбежно познает конец крохотной жизни. На его бледном лице пылает нездоровый румянец, а неспадающий жар вызывает у Тэна всё больше беспокойства. Сначала он просто надеялся, что ему почудилось; что потревоженный очередным ночным кошмаром разум подвёл его, выдав обычную болезнь за одержимость, но крохотное тело излучает столько тьмы, что её, медленно сочащуюся из переполненного сосуда, можно ощутить пальцами. Тэн растирает горькую настойку по горячей, покрывающейся от каждого прикосновения мурашками коже, и не знает, что ему делать дальше. Тьма липнет к ладоням тонкими нитями, а по жилам уже разливается приторно-сладкое предвкушение её силы. Внутреннее чудовище жадно обливается слюной, наконец, добравшись до пищи. Оно ласково шепчет вспороть ребёнка, словно неразумного зайца, и поглотить его очернённую душу, и Тэна от этого голоса в голове почти выворачивает. Он прикусывает щёку до крови, чтобы собраться с мыслями, и резко встаёт. Ёнхо, встревоженный внезапным порывом, поднимается со своего места тоже, и они неуклюже сталкиваются нос к носу, сразу же отстраняясь. У Тэна сердце едва не выскакивает из груди от неожиданности, но он быстро прячется в блеклом свете, натягивая маску. Он бы и привык к посторонним в доме, да только стоит ли привыкать? Ёнхо смотрит на него ожидающе, словно по одному взмаху руки произойдёт чудо небесное, и Тэн спешит скрыться на кухне – лишь бы не ощущать возложенное на него бремя надежды. Чудес не бывает. Он слишком часто о них просил. В окружении пыльных полок и жухлых веников, оплетённых толстой паутиной, Тэн даёт своему отчаянью пролиться через край. Когда мать умерла, он поклялся ни за что больше не колдовать, даже если это означало медленную гибель. Он заслужил такой конец и, как казалось, был готов его принять, но отчего-то каждую ночь выбегал в страхе на улицу, пытаясь скрыться от преследующего кошмара. Ни запрятанные в дальний угол книги, ни сожжённые в приступе ярости травы, ни заброшенный тряпьём сундук с бесценными волшебными сокровищами не могли перебороть его страх смерти и были всего лишь лицемерием, напоминанием о собственных никчёмности и трусости. Он разом отказался от всего в надежде, что это поможет скорее искупить свою вину перед несчастной женщиной, убитой его глупостью, но в итоге сам же отсрочивал час расплаты. Не стоило открывать дверь. Нужно было позволить чудовищу сожрать его сегодня и положить конец мученьям. Тэн вспоминает угасающего ребёнка на кровати и его отчаявшегося брата с плаксивым умоляющим взглядом и тяжело вздыхает. Умирать нужно было раньше, а сейчас, по заветам матери, придётся быть человеком с добрым сердцем. Осталось ли только что от того сердца и человека? Или внутри ничего, кроме чёрной порчи? – Выйди, – холодно приказывает Тэн, возвращаясь обратно. Ёнхо смотрит на него с недоумением, сомневаясь, правильно ли расслышал сказанное. – Выйди из дома. Возьми лампу, спрячься в сарае и ни за что не заходи, пока я сам тебя не позову. Что? Спрятаться? Ёнхо бросает взгляд на колдуна, едва держащегося на ногах, на жалкий огрызок свечи, что тот зажимает в руках, и на своего маленького брата, скрутившегося на кровати в тревожный комок, и не может сдержать усмешки. «Ну уж нет», – отражается на его лице, и Тэн, заметив это, раздражённо цокает, закатывая глаза. Он поворачивается к окну, где в небольшом просвете между шторами понемногу белеет ночное небо, и нетерпеливо идёт до двери, раскрывая её. Ещё несколько секунд они упрямо прожигают друг друга взглядом, пока Ёнхо, наконец, не сдаётся. Тэн следит в окно, как парень скрывается за поворотом, и задёргивает занавеску, окончательно погружаясь в темноту. Совсем скоро начнёт светать и лучше бы не упустить ни одного солнечного луча – у Тэна не так уж много сил, чтобы пренебрегать помощью самой природы. Зажжённые в изголовье свечи коптят по-чёрному, стекая такого же цвета жирными каплями, а слабое пламя неровно колышется, словно от сквозняка. Тэн напряжённо вздыхает, решаясь, и забирается на кровать. Внутри всё перемешивается в отвратительную гущу, а голос чудовища становится всё отчётливее, пробиваясь через мутную пелену мыслей. Тэн садится в ногах мальчика, зажимая коленями хрупкое тело, и старается усмирить своё сердце. Он тянется за кривым ритуальным клинком, что всё это время колючим металлическим холодом обжигал кожу под рукавом рубахи, и на мгновение – на крохотное мгновение – почти поддаётся соблазну. Лезвие зависает незадолго до предсмертно трепещущего сердечка, а по жилам растекается противный хохот, заставляя испуганно всхлипнуть. Парень проводит ладонью по детскому лицу, нежно оглаживая горячую щёку, и едва ли не плачет от ужаса. Длинные, выгоревшие под летним солнцем ресницы Донхёка часто дрожат, и мальчик приоткрывает глаза, смотря перед собой затуманенным взглядом. – Скоро всё пройдёт, – шепчет Тэн, убеждая в этом скорее себя, чем ничего не понимающего ребёнка. – Совсем скоро. Он смотрит сквозь пыльную ткань занавесок в окно, ощущая необъяснимую тяжесть и тревогу, и смиренно принимается за дело, давясь шёпотом от страха. Вопреки всему, слова слетают с губ легко, а голова проясняется, как будто высшие силы, дожидавшиеся этого часа, ведут Тэна по сияющему пути сквозь терновые заросли. Огонь свечей дрожит, не переставая, отчего тени зловеще пляшут на стенах, напоминая еженощный кошмар, а воздух постепенно становится гуще, едким туманом стелясь по полу. Парень повторяет заклинание снова и снова, чеканя каждый звук и не замечая даже, как внезапный порыв ветра гасит слабое пламя и обдувает могильным холодом. Тэн слышит, как вокруг, принесённый сквозняком, раздаётся жуткий шёпот. Донхёк ясно распахивает глаза и дёргается, заставляя отпрянуть. Тэн запинается, едва успевая завершить предложение, и, прижав мальчика, с большей решимостью возобновляет ритуал. – Больно… – слабо скулит ребёнок, выкручиваясь из хватки. – Отпусти... Его глаза наливаются мерцающими слезами. У Тэна внутри всё рвётся на части, жалостливо откликаясь на мольбу, и одновременно с этим жадно стремясь к черноте. – Пожалуйста, хватит, – уже громче говорит Донхёк. Его трясёт в мелкой судороге, и последние силы уходят на то, чтобы просто совладать с ним. Тэн, тяжело дыша, переходит на слабый шёпот и видит, как в чужом зрачке наливается нечто зловещее. Донхёк впивается ногтями в его руки, надавливая до крови, и, рыдая, мычит:

О С Т А Н О В И С Ь

　 Взвиваясь в воздух, чёрный дух с рёвом покидает тело мальчика, опрокидывая Тэна на спину. Обретя в темноте плоть, нечисть нависает над ним, крепко обхватывая когтистыми лапами шею. В глазах плывёт. Тэн шарит по постели в поисках ножа, но тот, как назло, не попадается под руку. Под нечеловеческой тяжестью чудовища становится нечем дышать, и звон в голове перебивает собственные мысли. Глаза закатываются, и парень чувствует, как последние капли жизни покидают его тело вместе с сочащейся кровью. Дверь с громким хлопком раскрывается, и яркий свет лампы заполняет комнату. Чудовище вопит; обожжённое оно осыпается пеплом и перевоплощается в тени. Струится по полу навстречу прервавшему расправу Ёнхо, сбивая того с ног и впиваясь в тёплую плоть. Его прикосновение высасывает жизнь, и жертва сначала бледнеет, жадно хватая посиневшими губами воздух, а потом начинает покрываться чёрными пятнами, расплывающимися по телу, словно чернила по воде. Хрипя, Тэн сваливается с кровати и с металлическим звоном утаскивает за собой клинок. Предрассветный крик петуха вдалеке заставляет чудовище испуганно оторваться от жертвы. Вот-вот взойдёт солнце, не оставив от тьмы ничего, и призрак порывается бежать. Обращаясь ядовитой дымкой, сочится под пол, разрываясь довольным хохотом, что похож на клёкот кладбищенских птиц. Злобная радость сменяется испуганным визгом, когда Тэн ловит призрака за хвост. Парень заново шепчет прерванное заклинание, кончиками пальцев удерживая чудовище. Он клинком рассекает воздух там, где видно туманное тело, но ничего не происходит. Тогда, замахнувшись, он вонзает нож в собственную руку, крепко удерживающую духа. Пересохшие губы с трудом шепчут последние слова, завершая обряд, а первые солнечные лучи пробиваются под задёрнутыми занавесками, испепеляя налившееся кровью и вновь обрётшее плоть зло. Тэн, тяжело дыша, ползёт к окну. Дёргает ткань, беспощадно срывая её с верёвки, и сумеречный свет, наконец, полностью озаряет комнату. Больно. В груди всё словно горит огнём, а каждый вдох отдаёт уколами множества острых игл. Открытые раны ноют, не давая забыться. Парень поворачивает голову в сторону дверей и пытается рассмотреть Ёнхо. Тот, кажется, не шевелится, и только этого ещё не хватало. Тэн, скрипя, на четвереньках добирается до него и припадает ухом к груди. Из-за собственного сипения не слышно ничего, и приходится ненадолго задержать дыхание. Тук... тук... тук... Чужое сердце слабо отзывается, бьётся медленно и тихо, но всё же бьётся. Тэн шумно выдыхает, чувствуя, как с плеч падает огромный груз. Он остаётся в таком положении ещё на некоторое время и пытается перевести дух. У него было много ужасных ночей, когда он оказывался на краю смерти или безумия. Но сегодняшняя... сегодняшняя затмила все до этого.