По шею в воде

Запахи крови, серы и гари, смешавшись в отвратительное целое, едко осели внутри, пробирая от носа до глотки. В голове всполохами возникали яркие воспоминания прошедших дней: духи, питающиеся завистью и корыстью, злые языки и люди, не понимающие, что сами являются источниками своих проблем. Раздражённо вздохнув, Ёнхым продолжила пробираться сквозь прелую траву, тяжело клонящуюся к земле. Их избы не было видно за деревьями, но женщина знала, что осталось чуть-чуть, и мысль о тёплом уютном доме, пропитанном ароматами высохших на солнце сборов, вкусной пищи и медовых свечей, прибавила ей сил. Кучные облака, с самого утра заволокшие небо, не давали пробиться лунному свету, из-за чего приходилось идти по наитию, полагаясь на удачу и то и дело набредая на кочки. Измотанная духовно и телесно, Ёнхым желала лишь поскорее переступить порог дома и обнять сына. Её славный, послушный мальчик уже три дня совсем один на границе дремучего леса, ждёт, наверняка тоскливо сидя у окна. Обнадёженная предстоящей встречей, Ёнхым вскоре вернулась домой. Первая дверь скорбно скрипнула, приветствуя хозяйку. Через несколько мгновений раздался топот босых пяток. – Мама! Тонкие руки крепко обвили её шею. Тэн, уткнувшись носом в копну густых волос, громко засопел, словно довольный ёжик. Женщина опустила свой дорожный мешок на пол, обнимая сына в ответ. Они долго стояли на пороге в темноте, слушая лишь дыхание и сердца друг друга. Когда они, наконец, отстранились, Тэн, крепко сжимая в одной руке ладонь матери, взял её тяжёлый мешок и потянул женщину за собой в дом. В избе таяла свечка, блекло освещая небольшое пространство. Воздух был сухим и тёплым, почти жарким, и от этого становилось так ленно и сонно, что сложно было сопротивляться. Ёнхым с шумным выдохом опустилась на кровать. Тэн, затащивший мешок в чулан, уже вернулся и теперь стоял напротив матери, рассматривая её изнурённое лицо. Маленькие ладошки охватили впавшие от усталости и непрерывного напряжения щёки, а живые детские глаза встретились взглядом с почти блеклыми, затуманенными и болезненно покрасневшими. Было стыдно. Стыдно оставлять маленького ребёнка одного в лесу. Стыдно лишать его детства, взваливая заботу о себе и доме. Стыдно, что они жили в отчуждении, не принятые деревенской общиной. И ещё стыдней – всё равно срываться по первому зову, когда все и так знают, что ничего уже сделать нельзя. «Если не получится, так это её вина. Не сильно хотела помочь или, чего пуще – специально загнала в могилу. Кто, её, бесовскую знает». Без «спасибо», за жалкий мешок муки да горсть медяков по щелчку пальцев призывали Ёнхым деревенские, а она приходила, не в силах отказаться из-за страха умереть от голода или от разъярённых человеческих рук. – Иди ко мне. Обхватив сына, женщина откинулась на кровать, падая в ворох одеяла. Тэн положил голову на плечо, улёгшись под боком и перекинув руку через её грудь. Ёнхым щекой чувствовала всегда прохладный лоб сына, а под пальцами – мягкие тонкие волосы. Она обняла его, крепче прижимая к себе, поцеловала макушку, уткнувшись в неё носом и закрыв глаза. Маленькая ладошка подбадривающе похлопала её по боку. На лице женщины впервые за несколько дней появилась искренняя улыбка. – Когда ты только стал таким большим? – удивилась она и блаженно закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. Тэн ничего не ответил – только лишь потёрся щекой об её руку, словно ищущий ласки котёнок. – Тебе нужно переодеться и поесть, – напомнил мальчик спустя некоторое время. Сердце кольнуло от его трепетной заботы и осознания неправильности их нынешней жизни. Ёнхым, напряжённо вздохнув, согласно кивнула. Сил встать не было совсем, ровно как и желания. Она перевернулась на бок, зажимая сына в объятьях, и сонно пробормотала: – Только давай полежим так ещё чуть-чуть…

***

– Мам, ну пожалуйста, я хочу пойти с тобой! Тэн, обиженно надув губу, вцепился в подол материнской юбки, то и дело капризно её дергая и норовя оборвать край. Он редко когда был таким, и Ёнхым, застигнутая врасплох неожиданностью, не знала, что и делать. Она собиралась сходить в деревню на рынок, обменять подсобранные за несколько месяцев деньги на продукты для зимовки, и это заняло бы у неё не больше пары часов, но Тэн упёрся рогами, чуть ли не требуя взять его с собой. С самого рассвета он носился по избе с небольшим заплечным мешком, куда по детской наивности собирался положить кучу вещей, которую мама не смогла бы унести сама. Но дело было в том, что денег у них было не так уж и много и дай бог хватило бы на вообще что-нибудь. Кроме того, деревенские не особо любили, когда Ёнхым открыто расхаживала по улицам, боясь её «любопытного носа и косого взгляда». До чужого добра женщине не было никакого дела, но жадные, а оттого и вечно настроженные жители постоянно видели в ней угрозу. Что будет, когда в деревню придёт Тэн, думать не хотелось. Она знала, как о них отзываются за спиной, думая, что не слышно или не думая об этом вовсе. Им вдвоём там точно делать нечего. Только вот как это объяснить ребёнку? – Лисёнок, послушай, – Ёнхым со вздохом опустилась на корточки, смотря сыну в глаза. Тот всё ещё обиженно хохлился сычиком, углядев в поведении матери великое горе. – Я вернусь очень быстро, туда и обратно. А ты пока посидишь дома, почистишь картошку, чтобы, когда я вернулась, мы быстро пообедали, а потом пошли к источнику, как ты и хотел. М? Тэн недовольно засопел. – К источнику мы можем сходить в любой день – тут рукой подать, а в деревню ты меня никогда не берёшь! Он едва ли удержался от того, чтобы раздосадовано топнуть ногой, посчитав, что это ну как-то уже слишком, но, в любом случае, продолжил стоять на своём, чувствуя, что мама вот-вот поддастся. По крайней мере, он на это надеялся, потому что наигранно обижаться ему самому не очень-то и хотелось. А хотелось просто выйти за границы леса, посмотреть, как живут другие люди, и почему они сами так далеко от остальных. Детское любопытство, не более, но отчего-то именно сегодня оно разыгралось сильнее обычного. Тэн проснулся и подумал, что было бы неплохо помочь матери и заодно прогуляться вместе с ней. Ему казалось, несмотря на её предостережения и опасения, что вдвоём им точно нечего бояться. Мама ведь такая сильная, такая могущественная, столько всего умеет и знает! – Малыш, нет, – со вздохом разочарования говорит Ёнхым, при этом точно закрывая разговор. – Я обещаю, что мы сходим вместе, но не сейчас. Потом, когда ты подрастёшь... «И люди не смогут навредить тебе», – добавляет она мысленно. На том, казалось, и решили. Тэн, как всегда, остался за главного, одиноко провожая уходящую мать. Чем ниже спускалась она вниз по склону, тем более размытым становился её силуэт. Когда от него осталась лишь подрагивающая при ходьбе точка, мальчик юрко выскользнул из дома, оставив после себя ничего, кроме сквозняка, захлопнувшего за ним дверь. Тэн следовал за матерью, словно тень, ступая шаг в шаг по протоптанной тропинке вниз по холму сквозь деревья, по полю через высокую мокрую от утреннего тумана траву, мимо первых накренившихся калиток и плетней. Деревня оказалась не такой уж и большой – около пары десятков домов или больше – но даже при этом людей здесь было так много и выглядели они так неприветливо, что Тэну быстро стало не по себе. Жители, давно знавшие друг друга в лицо, сразу заприметили в мальчике чужака. Кто-то, видимо, догадавшись, шептал под нос молитвы, а кто-то шипел, прогоняя его от своего двора. Немудрено, что мама так настойчиво отговаривала его не ходить. Он решил вернуться. Отвлёкшись, Тэн давно потерял след матери и заблудился сам, а попытки вспомнить путь обратно оказались безуспешными. Гулко стучащее от волнения сердце мешало здраво мыслить, и испуганный мальчик долго блуждал между незнакомых дворов, пока, наконец, не вышел к чьему-то пруду с мирно плавающими в нём утками. Толстые, готовящиеся к зиме, они медленно и чинно перебирали яркими лапами, совсем не обращая на Тэна никакого внимания. Их безмятежное общество дарило блаженное спокойствие, а размеренный плеск воды напоминал голос матери. Мальчик осторожно подошёл поближе, стараясь не потревожить птиц, и свесился с мостка к воде, чтобы умыть лицо. Холодные капли стекали по подбородку вниз, по шее за шиворот, и по телу пробежалась толпа мурашек. Обычная собранность постепенно вернулась к Тэну, и он, вздохнув, поднялся, чтобы уйти. Внезапная боль, пронзившая затылок, небольшим камнем глухо ударилась об отсыревшие доски. Место, куда он прилетел, отдавало стуком сердца, и Тэн, потрогав ноющую рану, почувствовал тёплую влагу. Его пальцы были покрыты яркой кровью, а её солёный металлический запах резко ударил в нос. Тэн растерянно поднял голову. В отдалении, у хозяйского забора, стояло несколько мальчишек, горделиво нахваливающих одного из них за меткость. – Убирайся отсюда! – зло крикнули они, надвигаясь. Ещё несколько камней полетели в сторону Тэна, попадая точно в скованную страхом цель. Очередные уколы боли пробудили мальчика, и он попятился назад, закрыв руками голову. Шаги раздавались всё ближе. Шелест травы сменился скрипом досок, а Тэн оказался на краю мостика, едва не оступившись. Ему больше некуда было убегать. Ватные ноги еле держали его, собственная кровь быстрым ручейком стекала по шее, а в глазах начало мутнеть. – Пожалуйста... – из последних сил взмолился Тэн. Едва удерживая глаза раскрытыми, он вновь взглянул на деревенских ребят. На чужих лицах без единого проблеска сочувствия застыла злоба и ярость. Тэн снова зажмурился и жалобно всхлипнул, когда с очередным шагом раздался деревянный скрежет. Едкий смех окружил его, заставив попятиться назад, и уже в следующее мгновенье мальчик оказался в воде. Резкий холод сковал непослушное тело. Тэн вскинул руки, пытаясь удержаться на плаву, и закричал. Перед глазами поднималась и опускалась кромка мутной воды, а на языке появился её песочный, болотистый привкус. Его обидчики уже давно скрылись во дворах, испуганно убежав от собственного злодейства, и рядом больше никого не было. Тэн продолжал кричать, захлёбываясь и плеща руками, с каждым новой попыткой выплыть всё сильнее опускаясь под воду. Наконец, торопливо заскрипели доски. Над беспомощно бултыхающимся ребёнком появилась человеческая тень. Надежда угасающим угольком вспыхнула в его сердце и сразу же потухла. Протянутую руку никто не схватил, и последнее, что Тэн увидел, запрокинув голову для вдоха, был красный, колыхающийся от ветра платок. Умирая, Тэн не чувствовал сожалений, не видел картин прожитой жизни, даже не вспомнил о матери, так горячо любимой. Тело и разум сковал страх, цепкий, липкий, ужасающий. Мальчик медленно опускался к илистому дну, пока взвившийся облаком песок не окутал хрупкое тело. Сердце, только недавно выскакивающее из груди, остановилось. Наступившая тьма прекратила всё: переживания, ужас, тоску. Стало тихо, настолько, что, вопреки всему, можно было услышать тонко-тонко звенящий писк. И он разрастался, усиливался с каждым моментом времени, словно приближаясь на большой скорости. Во внезапной вспышке увиделись чьи-то клыки. Белоснежные, словно пустое поле в погожий морозный день, они клацнули где-то совсем рядом, пробуждая. Бездна ласково сипела, притворяясь сладким раем. Она окутывала бездушной нежностью и качала на волнах мёртвой материнской заботы. Гладила запачканный глиной и тиной лоб, прижимая к пустой груди и обещая сказку. – Дитя, – прошептала бездна, поправляя на плечах овечью шкурку из облаков и одуванчиков и опаляя тлетворным дыханием. – Хочешь ли ты жить, дитя? Конечно. Бездна улыбнулась, как ей казалось – безобидно – но её острые клыки были похожи на оружие самой смерти. Её морозящий душу хохот разрезал пустоту. Бездна сжалась и с оглушающим хлопком взорвалась тысячами чёрных игл. Снова стало тихо. Мокро. Холодно. Страшно. В тот вечер по деревне разнёсся слух о чудовище, выбравшемся на берег из старого пруда, стоило только луне взойти на небо, а на границе чёрного леса ещё долго не стихал горестный материнский плач.