По шею в воде

Утро застигает их врасплох. Алая заря, поднимающаяся над деревней, неугомонно слепит обессиленному Тэну прямо в глаза. Его тело, с каждым прошедшим мигом становящееся будто и не его вовсе, наотрез отказывается выполнять приказы, отчаянно посылаемые разумом. Жизненное тепло медленно, но верно покидало Тэна через открытую кровоточащую рану, и он мало что мог с этим сделать. Надежда на очередное чудо постепенно угасала, и даже размеренно бьющееся под ухом чужое сердце не раздувало эти тлеющие огарки. Вероятно, его порез не так уж и страшен сам по себе – об этом парень думает, окончательно смирившись с незавидной участью – но бессонные ночи и кое-как пережитая сегодняшняя окончательно превратили Тэна в тряпичную куклу, брошенную на пол. – Ёнхо. Его голос звучит совсем не так, как надо. Хриплый, буквально сухой, он приводит хозяина в ужас и разочарование. Слова едва-едва выходят с воздухом из легких, с каждым звуком больше походя на болезненное сипение или сквозняк. – Ёнхо, – ещё раз пробует Тэн. Он должен сделать хоть что-то, продержаться ещё немного. – Ёнхо, пожалуйста. Если ты сейчас не очнёшься, – он делает перерыв на очередной вдох и облизывание потрескавшихся губ. – То мы умрём. Я – точно. Проходит некоторое время. Тэн не знает, сколько точно, но ему кажется – вечность. Ничего не меняется. Он смиренно закрывает глаза. Надоедливые солнечные лучи, до последнего приводившие его в чувства, теперь не имели никакого значения. Что же. Главное – оставаться хорошим человеком до конца, верно? Ускользающая вереница мыслей всё меньше и меньше напоминает нечто хоть отдаленно здравое. Тэн делает вдох тяжело, полной грудью, поднимаясь всем телом, и выдыхает, уже почти не осознавая этого. Медленное угасание прерывает толчок в плечо. В первый раз он кажется видением умирающего разума, но, когда трясти начинают усерднее, осознание действительности постепенно приводит в чувства. – Эй, проснись! Тэн приоткрывает налитые свинцом веки. Перед ним по-прежнему высокие ножки кровати, темнота под ними и лучи солнца из окна. Голова, до этого покоившаяся на чужом торсе, начинает постепенно сползать, скользя по тонкой ткани рубахи. Ёнхо поднимается на локтях, недоумённо наблюдая за происходящим. – Ты живой? – спрашивает он, и Тэн думает, что выглядит наверняка ужасно, если его можно принять за мертвеца. Взгляд падает на собственную белёсую руку, начавшую отдавать синевой, и лужу крови под ней. Парень пытается сказать хоть что-то в ответ, но изо рта выходит лишь нечленораздельное блеяние. Ёнхо чертыхается, нечаянно скидывая с себя чужую голову, что, ударившись о пол, теперь гулко звенит и болит. Тэн морщится, но молчит, наблюдая за суетливым топотом грязных сапог. Где-то вверху слышится шорох и треск ткани. Надоедливые лучи света, наконец, затмеваются широкой спиной. Глаза не сразу улавливают смену освещения, но, когда это происходит, Тэн может видеть обеспокоенное лицо Ёнхо, его руку, зажимающую какую-то тряпку, смутно напоминающую занавеску, и свою ладонь, бережно, но плотно в неё заматываемую. Во рту сухо и обкусанные губы противно стягивает. Ёнхо переворачивает его на спину, оставляя в покое на какое-то время, и парень, боясь отключиться, напряжённо рассматривает потолок собственного дома. Замечает паутину по углам, какие-то масляные пятна и серые разводы на извести. Рана неприятно пульсирует, зажимаемая повязкой, а сбоку скрипят пружины кровати, поддаваясь человеческому весу. – Спасибо, – раздаётся там же. Тэн едва кивает головой, мол, обращайся. Ближе к обеду им всем становится заметно лучше: Донхёк пробуждается от своего долгого сна, Тэн может сидеть без угрозы иссякнуть, как старый колодец, а Ёнхо не кусает локти, переживая за них двоих. Сам он тоже был довольно далёк от состояния «в полном порядке», испещрённый неисчезающими чернильными пятнами, но, по крайней мере, мог ходить, не путаясь в ногах, и здраво мыслить. – Есть хочу, – сонно бубнит Хёк, сидя на коленях брата и потирая заспанные глаза. Его мягкие щёки, по-детски пушистые, розоватые, покрытые россыпью веснушек и следами от подушки, приковывают Тэна, когда он оборачивается на голос. Мальчик смотрит на него в упор, молча и требовательно, заставляя пристыженно отвести взгляд, но избегание мало чем помогает – другая пара глаз не менее выразительна и сверлит так же выжидающе. «Я тоже», – читает Тэн между строк и измученно вздыхает. Как же сложно с этими людьми. После несчастного случая – не сказать горя – многое изменилось. С детства предрасположенный к ведовству, Тэн всегда чувствовал присутствие силы в себе и в окружающем мире. Она, эта сила, была не столько навязана рассказами и жизнью матери, сколько ими подтверждалась. Ещё не осознавая себя самого, Тэн уже знал и видел то, что было недоступно многим. Он не заигрывал с силой, жадный до её могущества, но послушно следовал по пути ученика, питая глубокое уважение к этому ремеслу и искусству быть проводником между мирами – по крайней мере, до тех пор, пока жизнь не перевернулась с ног на голову. После того, как тело и разум оказались во власти бездны, не было ни единого дня, когда Тэн не боролся с самим собой. Поддерживаемый матерью, он всё время учился держать внутренних чертей в узде, не позволяя им превратить себя в куклу – жалкий сосуд, утоляющий чужую жажду. Эта борьба естественным образом закаляла его и одновременно с этим загоняла в порочный круг: чем больше Тэн сопротивлялся, тем сильнее становился; чем больше у него было сил, тем голоднее становилась тьма. Задумана ли борьба изначально или же является неудачным совпадением? Кто знает. Ни Тэн, ни его мать так и не смогли понять и разбить бесконечный цикл, в котором он вынужден тянуть бремя жизни, даже когда это невозможно. В собачий холод по шею в воде; в страхе содрогаясь от собственной тени; иссыхая от жажды и голода. Тьма каждый раз вытаскивала его, продлевая мучения. И сейчас, когда желудок издаёт утробный рык впервые за очень долгое время, Тэн чувствует медленно просачивающуюся в сердце надежду и, почему-то, – смущение. Две пары голодных глаз всё ещё смотрят на него в ожидании волшебного трюка. Собственное нутро требовательно и болезненно сворачивается в узел, заставляя подняться. Его ведёт, но Тэн стоически пережидает, крепко сжимая здоровой рукой край кровати. Дома только чёрствая краюха хлеба, которую чудом не поели мыши, и безнадёжно затерявшиеся под полом картофелины. Не самое лучшее время для званного обеда, ровно как и для собственного возвращения к человечности. Тэн надеется, что хотя бы на ребёнка хватит, и с этой мыслью скрывается в чулане, провожаемый обеспокоенными взглядами. Когда тишина, прерываемая редкими и слабыми шагами, становится невыносимо неловкой, Донхёк первым срывается с места, опускаясь босыми ногами на пол. Живому, всё больше походящему на обычного себя, ему кажется необходимым помочь, и это чувство переполняет его. Глазки-бусинки горят и искрятся, как и положено ребёнку, и при этом зрелище сердце Ёнхо медленно тает, сбрасывая ледяную, тянущую ко дну корку беспокойства. Тэн тем временем уже висит головой вниз, склонившись над подпольем. Донхёк заботливо придерживает занавеску, отгораживающую тёмный чулан, напрямую связывая эту ответственную задачу с судьбой собственного обеда. Хозяйская рука шарит в пустоте, натыкаясь лишь на отсыревшие балки, что заставляет нагибаться всё ниже и ниже в попытках достичь самых укромных углов. Здоровая рука, уже порядком замлевшая от бесплодных потуг, начинает подрагивать, и Тэн, полностью позабыв о ране, опирается на другую. Резкая боль – и он едва не ныряет в темноту, испуганно при этом охая. Спасает его Ёнхо, вовремя подхвативший тонкий локоть. – У тебя такие холодные руки, – между прочим замечает спаситель и помогает Тэну вернуться в устойчивое положение. Сердце испуганно колотится в груди, и парень не сразу отвечает на замечание: – Они всегда такие. Когда же мысли срываются с губ, кажется, что в них не было смысла, и Тэн, вновь смущённый собственной неожиданно проявившейся нескладностью, замолкает, наблюдая, как другой парень забирается в неглубокую ямку вместо него. Наверное, так стоило сделать с самого начала. Высокий и плечистый Ёнхо едва помещается под низкими досками даже на корточках, выискивая будущий обед (или перекус?), и просит брата раскрыть занавеску пошире. Тот, привстав на цыпочки от усердия, задвигает ткань до конца, а Тэн любопытно тянется носом к дыре, пытаясь рассмотреть, как обстоят дела. – Нашёл, – наконец, разгибается Ёнхо. В его ладони несколько средних корнеплодов, кое-где подгнивших, но, в целом, вполне годных для употребления, и Донхёк при виде них радостно припрыгивает в пороге, напоминая щеночка. Тэн лишь облегчённо выдыхает, пряча подобие улыбки в тени опущенной головы. Старший из братьев помогает закрыть подпол толстыми досками, несколько раз поворачиваясь с вопрошающим взглядом, мол, «так?», и принимать чужую помощь так странно и непривычно, что остаётся только неловко кивать дурачком и скрываться от неудобства за мелкими делами. В походе за сырыми дровами скрыться не удаётся, как и затем развести печь. От постоянного чирканья быстро сдают и без того некрепкие нервы, и Тэн кусает губы, очень сильно стараясь не беситься. Ёнхо стоит немного поодаль, почти не мешая, но само их с братом присутствие заставляет напрячься. – Давай я попробую, – предлагает он, то ли потеряв терпение, то ли сжалившись. Тэн вручает ему кремень, обижаясь на свою неожиданную неумелость, и уходит. Зубы сводит от напряжения, в котором он находился всё это время, пытаясь совладать с нежелающими гореть щепами. После нескольких месяцев непрерывного оцепенения, накрывшего снежной лавиной, ощущать что-то очень непривычно, и расходовать скромные остатки сил на это не хочется совсем, как и срываться на невиновных. Тэн надеется, что у Ёнхо получится лучше, чем у него, но при этом совершенно точно не хочет быть тому свидетелем. Донхёк сидит за столом, грустно положив голову на сложенные руки, и смотрит на появившегося в проёме Тэна с надеждой и ожиданием. – Сильно есть хочешь? – смягчившись, спрашивает старший. Мальчик молча кивает, надув губы, а его опущенные, белёсые от жаркого солнца брови выдают крайнюю степень печали. Парень только вздыхает, бросив взгляд на то немногое, что у них есть, и думает о том, что в лесу, кроме ягод и шишек, искать нечего. Для грибов рано, но поливавший со вчерашнего дня дождь и собственная неуместность заставляют его попробовать. – Скоро вернусь, – неизвестно зачем предупреждает Тэн и сам себе удивляется. Донхёк тут же соскакивает с лавки, увязываясь хвостом, и парень тормозит его в пороге, качая головой. – Ты ещё не поправился, – неожиданно мягко говорит Тэн, выставляя вперёд руку. Маленький смешно куксится, отчего его невольно хочется погладить, но старший осекается, в последнее мгновенье пряча ладонь за спину. Не стоит.

***

О стенки корзинки бьётся небогатый урожай – с десяток лисичек и несколько съедобных мухоморов, которые и стоило бы оставить, да голод не тётка. Глубоко в лес Тэн нарочно не пошёл, зная, что особо рассчитывать не на что. Так, побродил по обычным местам, знакомым с детства, и, тяжело вздохнув, развернулся. На обратном пути, правда, наткнулся на брусничный куст, помигивающий спелыми красными бусинами среди зелёных листьев, и полная пригоршня ягод теперь подрагивала на каждом торопливом шаге в подоле Тэновой рубахи. Вскоре среди высоких стволов мелькнул дом, заставив удивлённо застыть на месте. Всегда ли он был таким? Ужасающим и уродливым? Или обветшал за прошедшие месяцы вслед за единственным оставшимся хозяином? Тэн неизбежно погружается в детские воспоминания и сожалением отмечает их яркость и чистоту. Ни серых брёвен, покрывшихся мхом, ни кривого забора, поваленного буранами. Ответ становится болезненно очевидным, и, забывшись в раздумьях о нём, Тэн выходит из леса. Приближаясь, он слышит голоса, с каждым шагом становящиеся всё громче и отчётливее, и с непривычки пугается. В одном из говорящих можно различить Ёнхо, но легче от этого не становится. Тэн осторожно пробирается через ограду, и остановившись в отдалении, снова прислушивается. Чутьё, как обычно, не подводит – другой голос, который нельзя было расслышать до этого, явно не принадлежит маленькому Донхёку. Низкий, даже слишком, с глубокими оттенками злобы и безукоризненной власти, он внушает страх и заставляет затаить дыхание. Сердце бьётся чаще, чувствуя надвигающиеся неприятности, и требуются огромные усилия, чтобы хоть немного успокоиться. – Я до последнего не хотел верить, что ты здесь, – почти рычит незнакомец. – Ты ослушался меня! Посмотри, что теперь с тобой стало. Может, ты и не Ёнхо вовсе? Где Донхёк, говори! Тэн вздрагивает от неожиданного крика, но любопытство подстёгивает его заглянуть за угол. Перед ним Ёнхо и взрослый мужчина. Они похожи чертами лица, ростом и фигурой, а также несдерживаемыми гневными взглядами, обращёнными друг на друга. Ёнхо, судя по всему, в крошечном шаге от ответного выпада – вены на его шее выпирают и нервно пульсируют, а точёный угол челюсти становится более острым от того, как сильно парень её сжимает. – Донхёк жив и здоров, твоими молитвами. «Чудовище», которого вы так боялись до дрожи в коленях, исцелило его за пару часов, исправив всё то, что вы наделали за месяц! Или не сделали… Теперь уж не знаю, кто из нас «желал его смерти» больше. Ёнхо звучит резко, звенящей сталью и зимним морозом, недовольно цедит слова сквозь зубы, выказывая пренебрежение. Но помимо этой враждебности Тэн замечает ещё кое-что. «Чудовище» врезается в голову тысячью игл, а толпа мурашек покрывает спину, когда воспоминания накрывают бушующим потоком. Да, люди думают о нём так. И о матери думали так же. И Ёнхо, пришедший с надеждой и поселивший её в Тэновом сердце, только что напомнил об этом, прижав, словно букашку, к полу тяжёлым мыском сапога. – Щенок! – вопит другой. – Следи за своим языком, пока я не решил, что ты и сам уже не человек! – мужчина стремительно наступает, выглядя твёрдо настроенным на драку. Ёнхо не медлит с ответом, сжимая пальцы до белёсых костяшек и выпячивая грудь колесом, и они сталкиваются нос к носу, едва не скатывая друг друга со ступенек. Мужчина твёрдо намерен войти в дом в поисках младшего сына, но старший упорно преграждает ему путь, заслоняя собой дверь. Тэн думает о том, стоит ли ему вмешиваться, но, откровенно говоря, ему слишком страшно, чтобы сделать хоть что-нибудь. В памяти всё ещё свежа свойственная чужим людям жестокость, знакомая с детства. Она приколачивает к земле и не даёт возможности даже дышать спокойно, не то что разнимать кого-то. Да и стоит ли помогать? Ёнхо может упрямиться сколько угодно, но отчего-то кажется, что он всё равно вернётся домой, стоит им с Донхёком окончательно поправиться. Тэн бы так и поступил. И это правильно. Поэтому вряд ли его отцу нужно убеждаться в опасениях о «сделке» с чудовищем. Пока Тэн перебрасывает мысленные «за» и «против» на чашах весов, старший Со отступает, не сумев пробиться внутрь. Он смотрит на сына со злостью и почти что ненавистью, словно заподозрив в предательстве, а ноздри широко раздуваются от того, как тяжело мужчина дышит, пытаясь успокоиться. – Ты можешь играться бесконечно, Ёнхо, но знай, что я ещё вернусь, и тогда… – предложение он не заканчивает, оставляя сына думать о последствиях самостоятельно. Тот напуганным не кажется совсем – всё так же горделиво держит подбородок, смотря невыносимо колючим взглядом. Не добившись своего, мужчина уходит. Наверняка скоро в деревне узнают, что произошло. И Тэн почти уверен, что история мало будет походить на правду, склоняемая острыми языками на все лады. Нужно поторопиться, прежде чем комок сплетен будет невозможно распутать.