По шею в воде

Донхёк клюёт носом, повиснув над краем стола. Ложка, ещё недавно крепко сжимаемая в пальцах, теперь выскальзывает, падая на пол. Задремавший мальчик дёргается, испугавшись внезапного звука. Ему едва удаётся держать сонные глаза раскрытыми, борясь с навалившейся послеобеденной усталостью. Ёнхо смотрит на него, подперев щёку рукой. Конечно, он не позволит разморенному ребёнку грохнуться с лавки, только вот удержаться от созерцания умильных попыток не уснуть почти невозможно. Даже Тэн, сидящий на противоположном конце стола, с волнением наблюдает за развернувшимся сюжетом. И в отличие от Ёнхо, он не так уж и спокоен – картинка того, как Хёк набивает огромную шишку, ударившись лбом о столешницу, упорно сидит в его голове, заставляя при каждом неоднозначном покачивании младшего вытягивать руку вперёд. Тэн бросает полный обеспокоенности взгляд. Он выглядит, будто вот-вот расплачется: брови тревожно сведены к переносице, чёрные глаза влажно посверкивают, а нижняя губа подмята верхней. Ёнхо от растерянности приоткрывает рот, словно собираясь что-то сказать. В последний раз он становился причиной такого выражения лица, когда очень долго дёргал за косы соседскую девочку. Для него это была шутка, довольно глупая стоит признать, но бедняга в итоге не выдержала, села прямо в траву и разревелась. Парень до сих пор отчётливо помнит те крупные горькие капли, что скатывались по её щекам от бессилия и обиды. Ёнхо следом зачем-то представил, как выглядел бы Тэн со слезами, стекающими по острому подбородку и шее, и на сердце стало как-то нехорошо, тяжело что ли. Он со вздохом наклоняется, чтобы, наконец, поднять ложку, а затем берёт брата на руки. Тот почмокивает губами и жмётся сильнее, видимо, неосознанно ища защиты. Боится ли брат незнакомого места, Тэна, или чего-то ещё сказать сложно, и от этого Ёнхо накрывает волна неуверенности. Отец. Было бы странно, не догадайся он, где их искать, особенно после такой громкой ссоры. Ёнхо ни на что не рассчитывал, уходя ночью; он, по правде говоря, вчера и соображал не очень хорошо. Однако последствия наступили как-то неожиданно быстро, не дав времени на передышку. Ещё и пятна эти. Взгляд сам по себе падает на сидящего за столом Тэна. Он ведь предупреждал, просил. Кажется, стоило действительно послушаться, но было ли всё действительно в порядке? Были ли бы они живы, не поддайся Ёнхо тревожному наваждению? Или Тэн справился бы сам, и сейчас ему не пришлось бы расхлёбывать ещё и проблемы старшего брата? – Болит? – лоскут, которым была перевязана рана, уже давно насквозь пропитался кровью, и теперь стал алого цвета с бледными, словно выцветшими, разводами ближе к пальцам и запястью. Следовало бы его сменить, но Ёнхо не решался окончательно рвать чужие занавески. Зря он, конечно, это сделал, но, откровенно говоря, они не выглядели так, будто были новыми или, по крайней мере, любимыми. Тэн пожимает плечом. Едва сгибает пальцы, проверяя, и морщит нос. – Немного, – отвечает он. – Только когда шевелишь. Ёнхо, конечно, кивает, якобы довольствуется ответом, но внутри неприятно щемит – рука рабочая, и шевелит ей Тэн, по меньшей мере, всегда. – А у тебя? – шёпот не сразу достигает его, и требуется некоторое время, чтобы понять вопрос. Хозяин дома смотрит с искренним беспокойством в глазах, хмурится, осматривая доступные для взгляда открытые участки посеревшей кожи. Ёнхо мотает головой. – Вообще ничего не чувствую. Не болит, не чешется. Только кожа слетает, как пепел. Тэн не отвечает ничего. Уходит, относя грязную посуду, из которой они ели, и скрывается в закутке. Оттуда доносится шорох, звон горшков и изредка – тяжёлые вздохи. Парень слышит шёпот, похожий на молитву, но слов разобрать не может. Подперев рукой щёку, от скуки осматривает жилище в очередной раз, при дневном свете. Выглядит заброшенным, словно тут и не живёт никто, однако мелкие, почти незаметные черты, вроде тех же занавесок со странной вышивкой, говорят, что здесь когда-то было довольно уютно. Ёнхо интересно, как так вышло, и кажется, будто ответ известен одному лишь Тэну, а потом до парня доходит. В памяти, потревоженные любопытством, возникают услышанные рассказы. Ёнхо теперь уже не уверен, что из того, что он знает – правда, и оттого становится ещё горше и, почему-то, обиднее. – Плавать умеешь? – снова появляясь в комнате, спрашивает Тэн. Ёнхо только недоумённо кивает, ошарашенный внезапностью, но его ответ, кажется, всё равно ни на что бы не повлиял. – Сегодня уже будете дома. Тэн поправляет прикрытую тканью корзинку, висящую в сгибе локтя, и уверенно идёт на выход. Ёнхо хочет возразить, рассказать о приходе отца и обо всём, что случилось в его отсутствие, но в итоге тушуется под чужим нетерпеливым взглядом в дверном проёме. Неужели они настолько обременительны? Или дело в другом? Ёнхо возвращается к недавним размышлениям, и в голове что-то щёлкает. Конечно, у Тэна есть свои причины. Причины поскорее от них избавиться. Когда солнце немного переваливает за зенит, они заходят глубоко в лес. По дороге Тэн выглядит уверенно, словно шагая по прямым улицам какого-нибудь большого города. Казалось, он знает здесь каждое дерево, каждый куст, каждую кочку, в то время как Ёнхо слепо идёт по его следам, украдкой молясь, чтобы этот лес не стал его последним пристанищем. Очень сильно хочется верить, что своеобразное гостеприимство и доброжелательность Тэна не оказались напускными и умело разыгранными. В моменты, когда их молчаливое шествие становилось слишком уж напрягающим, Ёнхо смотрел на тонкую фигуру, острые запястья, представлял, как под домашней потёртой рубахой выпирают тесным рядом рёбра, и понимал, что даже при всём желании Тэн ему ничего не сделает – попросту не хватит силы. Затем он вспоминал рассыпанную по столу горсть брусники, которую Хёк мгновенно уплёл за обе щёки, руку, проткнутую кривым ножом, и кровавую лужу, стёкшую под пол, и корил себя за трусость и малодушие, осознавая, что ничем не отличается от своего отца и всех тех, кто пересказывает сплетни. Всех тех, кто довёл Тэна и его мать до жизни в лесу. Они спускаются в низину, блуждая между деревьями, и Ёнхо замечает, как постепенно становится светлее. Перед ними – небольшое озерцо, искрящееся под солнечными лучами, и его неглубокое дно, устланное гладкими камешками, хорошо видно в прозрачной воде. Тэн сходит по крутому берегу, подбираясь ближе, и на его лице медленно тает умиротворение. Уголки губ невольно приподнимаются, когда бликующее на воде солнце отражается на коже, а лёгкие наполняются свежей влагой. Он на несколько мгновений пропадает в собственных воспоминаниях и растворяется в навсегда ушедшем беззаботном мире. Взгляд наполняется печалью и тоской, и Тэн одёргивает себя, несмотря на то, как сильно ему хотелось бы остаться в мечтах. Он прочищает горло, встряхивая плечами, словно сбрасывая с них груз, и манит Ёнхо рукой, подзывая подойти ближе. Корзинка опускается у кромки воды, едва-едва её не касаясь, и Тэн достаёт оттуда один тяжёлый горшочек размером с ладонь и другой пустой, но побольше. Ёнхо заглядывает в корзинку через Тэново плечо и замечает переливающиеся на дне бусы. Небольшие камешки разного размера тесно собраны на нитке, завязанной в едва заметный узелок. Тэн достаёт украшение в последнюю очередь, немного теребит холодные бусины, пропуская их между пальцев, а затем опускает в пустой сосуд, заливая его водой из озера. – Это мамины, – наконец, говорит он, разрывая тишину. – Точнее, не только её. Моей бабушки, её матери и матери её матери и так ещё несколько раз. Я слышал, что это подарок от какой-то богатой женщины, которую спас кто-то из моих предков. Они укрепляют здоровье и лечат душу, а ещё должны были приносить семейное счастье, но... как видишь... – Тэн горько усмехается, поднимаясь с корточек в полный рост, и поворачивается к парню, уверенно глядя на него. – А ещё они копят чувства, хорошие, плохие – всякие – и возвращают их обратно. Если человек счастлив – бусины светлые и нежно переливаются. Хлебнёшь горя – бусины потемнеют, станут мутными, как сейчас. Как у меня. Ёнхо наблюдает за ним тревожно, с обеспокоенным надломом бровей. Он снова и снова возвращается к сегодняшней ночи, к первому впечатлению, к тому, каким Тэн вышел на порог дома. Измученный, бледный, почти убитый – ему самому нужна помощь, и нет никого, кто мог бы справиться с его недугом. – Это озеро образовано лечебными источниками. Раньше, когда я приходил сюда с мамой, оно было заметно меньше… Впрочем, я думаю, вода здесь всё такая же чистая. Грязь и горе вымоются из бус, они зарядятся на солнце, и ты заберёшь их себе. – Я не возьму их, – Ёнхо качает головой, поражённый чужими словами. – Это твоя память о матери, я не могу её забрать. Тэн некоторое время молчит, всматриваясь другому парню в глаза, словно пытаясь заглянуть в его душу. Ёнхо поступает так же, и видит скорбную мольбу. – И всё-таки, – сдаваясь, говорит Тэн. – Тебе они нужнее, а мои воспоминания у меня в сердце. Просто возьми их. Послушай меня хоть в этот раз. Он отворачивается, ставя точку в споре, а Ёнхо нечего ему ответить. Они снова молчат, пока Тэн срывает несколько жёлтых цветов, растущих неподалёку от берега, и растирает их с содержимым полного горшка, напоминающим жир. Со завороженно наблюдает за его неспешными действиями, задумываясь о всём, что успело произойти за это небольшое время, и в растерянности не замечает, как Тэн что-то говорит. – Раздевайся, – повторяет тот громче. – Что?.. – переспрашивает Ёнхо, сомневаясь в собственном слухе. Тэн со вздохом поворачивается к нему и обдаёт холодным взглядом. – Рубаху, – безразлично поясняет парень, для наглядности дёргая собственный ворот. – Штаны можешь оставить, конечно, если хочешь идти обратно в мокрых. Не дожидаясь туго соображающего, он цепляет пальцами ткань своей рубашки и стягивает её через спину. Как и предполагалось, взгляду предстают выпирающие рёбра под молочной кожей, острые плечи и лопатки, и, неожиданно – алые корки засохших царапин и лилово-жёлтые синяки. Ёнхо честно старается умерить любопытство и не пялиться, но получается не очень хорошо. Помогает ему в этом уже сам Тэн, следом за верхом стягивая штаны – тогда уже приходится отвернуться, переключаясь на рассматривание веток над головой. Вообще, Ёнхо сложно смутить, и он сам себе об этом напоминает, прокручивая мысль в голове снова и снова, но собраться удаётся только через некоторое время, когда до уха доносится плеск воды. Тэн заходит в озеро без колебаний, но мурашки, протянувшиеся вдоль позвоночника, выдают, что вода далеко не парная. Зайдя по пояс, он оборачивается через плечо и недовольно хмурит брови, осознав, что Ёнхо даже и не думает шевелиться. – Ну? Голос звучит требовательно, и такому сложно не подчиниться. Со раздевается, нехотя переминаясь на берегу. Всё это время Тэн смотрит на него пугающе грозно, и парень не знает, куда уж и деться. Он медлит, зацепившись пальцами за верёвку, обвивающую пояс. Идея идти в мокрой одежде, обычно такая дикая и неразумная, сейчас кажется единственно правильной, но из воды доносится нетерпеливый вздох разочарования, и Ёнхо приходится в очередной раз себе напомнить, что он не из стыдливых. Вода оказывается намного холоднее, чем можно было представить. Как бы не хотел парень побыстрее добраться до середины, его тело просто отказывалось двигаться. Мышцы словно сковало льдом, и это оцепенение болезненной тяжестью отдавалось в затылке. Оттого ещё более удивительным казался Тэн, с неземным спокойствием стоящий в воде. Его руки заняты двумя горшочками, а сам он смотрит вверх, на солнце, наблюдая за его размеренным ходом. Когда они, наконец, оказываются в расстоянии пары шагов друг от друга, Ёнхо чувствует, как горят кончики его ушей. «Это от холода», – думает он. – Окунись, – просит Тэн. Парень морщится, но, стиснув зубы, приседает, мгновенно покрываясь мурашками. Он достаёт дна коленями, когда вода оказывается ему по шею. – Голову тоже. Со вздохом парень закрывает глаза, и вскоре почти не чувствует холода, как и чего-либо вообще. Когда Ёнхо выныривает, снова становясь на ноги, Тэн протягивает ему горшки и просит подержать. Он растирает освободившиеся ладони, согревая их, а затем кладёт парню на плечи, поворачивая лицом к солнцу. От прикосновения Ёнхо передёргивает, и он снова мгновенно покрывается гусиной кожей. Тэн, несмотря на все старания, тоже ледяной, и от этого немного беспокойно. Глаза сами по себе закрываются под ярким светом, тут и там отражающимся от воды. Ёнхо вскидывает подбородок, подставляя лицо под солнце. Он слышит и чувствует, как его обходят, пуская крупную рябь, и от любопытства клонит голову вниз, открывая глаза. Щурясь, видит тёмную макушку и пальцы, тянущиеся к бусам в одном из сосудов. Тэн полощет и без того мокрые жемчужины в озере, а затем надевает их на чужую шею. Камни приятной тяжестью ложатся на кожу, но Со всё равно чувствует некоторое сожаление, принимая дар. Он наблюдает, как парень в задумчивости поглаживает самую крупную бусину, а затем отпускает её, накрывая кончиками пальцев поверх яремной ямки. Тэн ободряюще улыбается, решительно выдохнув. Так лучше. – Я буду беречь их, – Ёнхо кажется, что он обязан это пообещать, и на сердце теплеет, когда видит удовлетворённый кивок. Тэн обращается ко второму сосуду. Он зачерпывает пальцами содержимое, от которого сильно пахнет травой, и растирает его в ладонях. – Может быть неприятно, но ты уж потерпи, ладно? – ведя плечом, предупреждает Тэн и тянет руки к чужому лицу. Ёнхо поначалу отстраняется, дёргаясь, но затем всё равно возвращается обратно. Он закрывает глаза, стоит только холодным пальцам коснуться его лба. Кожа сразу становится масленой, словно грязной, но парень терпит, стараясь не думать об этом. Вскоре думать приходится о другом – о всё тех же пальцах, мягко втирающих мазь на лбу. Ведущих вдоль бровей, по вискам, от носа к щекам, к подбородку, случайно задевая губы. Всё это время Тэн едва слышно шепчет, заговаривая; нельзя разобрать ни слова, но Ёнхо кажется, что ему желают только хорошего. Мазь оказывается в тех местах, где пятна наиболее плохи. На самых болезненных ранах Тэн задерживается ощутимо дольше, словно намереваясь протереть в коже дырку. Поначалу Ёнхо чувствует лёгкую щекотку, особенно рядом с шеей, но, когда чужие руки переходят к плечам, он начинает напрягаться. Всё ещё холодные пальцы надавливают на ключицу, будто стирая пятно. Тэн всё шепчет и шепчет, опускаясь ниже и ниже, в один момент достигая груди. Ёнхо не сразу замечает собственные стиснутые челюсти и чужую заминку в заговоре. Под чужой ладонью быстро бьётся сердце, грозясь выскочить наружу, и только сейчас приходит осознание, насколько происходящее странно. После этого время летит незаметно, и Ёнхо в задумчивости не слышит, как его зовут с берега – настолько сложно уцепиться хоть за одну связную мысль. Обратно они идут в тишине, лишь только глиняные горшки звенят каждый раз, когда Тэн пропадает в ямке, да крупные бусины с шорохом трутся друг о друга на шее нового владельца. Когда они возвращаются домой, солнце неспешно клонится к горизонту, знаменуя вторую половину дня. Послеобеденное тепло приятно греет, и Ёнхо довольным котом тянется к нему, нежась в лучах уходящего лета. Его кожа без намёка на уродливые пятна, оставленные призраком, словно сияет изнутри. Щурясь в ярком свете, он смотрит в сторону дома. Там Тэн, прильнув головой к проёму, сидит в пороге, устало закрыв глаза. – Ты в порядке? – осторожно спрашивает Ёнхо, подойдя ближе. Тэн лишь мычит что-то в ответ, не меняясь в выражении. При виде этого даже Донхёк, только недавно проснувшийся и увлечённо рассказывавший про большого жука, которого он видел на одной из сосен, обеспокоенно замолкает. Ладошками сжимает бледную руку, немного потряхивая её в попытках растормошить, но Тэн лишь морщится слабо и шумно выдыхает в полную мощь лёгких. После, словно вместе с воздухом вышли и остатки сил, он расслабляется. Безвольной куклой парень отклоняется назад, падая, и Ёнхо едва успевает схватить его за плечо. Донхёк испуганно охает, смотря по очереди то на одного, то на другого, и не отпускает чужой руки. – Что с ним? – черные глаза-бусинки со сведенными бровями сверлят старшего взглядом, но тот не знает ответа. Он прислушивается к Тэнову сопящему дыханию, следит за движением век, подрагиванием ресниц. Парень выглядит усталым и истощённым, но, тем не менее, умиротворённым. Наверное, впервые за то время, что они провели вместе. – Он спит, – наконец, говорит Ёнхо, смотря на брата. – Давай не будем его будить, ладно? Донхёк часто кивает, соглашаясь, а затем замечает: – Наверное, ему будет удобнее спать внутри. Ёнхо вспоминает, в каком виде они оставили дом с утра, и морщится. Запятнанные кровью пол и постель, пыль, поднимающаяся в воздух при каждом шорохе, застывший воск свечей, гарь и сажа не кажутся ему приятной обстановкой. С другой стороны, и спать, сидя на пороге, ему приятным не кажется. – Да. Посиди пока с ним, ладно? Они стаскивают спящего с порога, чтобы тот ненароком не обернулся, и Хёк, ответственно отнесясь к поручению, садится рядом, распрямляя ноги. Ёнхо кладёт Тэна на спину, головой брату на колени, и окидывает обоих взглядом. Убедившись, что всё в порядке, он спешно скрывается в доме. Донхёк сначала лишний раз вдохнуть боится – лишь бы не разбудить. Любопытно рассматривает чужое лицо, подмечая каждую хмурую морщинку. Ему кажется, что Тэну снится что-то неприятное. Мальчик осторожно кладёт ладошку на бледный лоб и проводит по волосам. Мама часто гладила его, когда он болел или когда снились страшные сны. Так их и застаёт Ёнхо, вернувшись через некоторое время. Внутри странно теплеет, заставляя улыбнуться, и парень треплет макушку Донхёка, опускаясь на корточки. – Ну что, пойдём? – шепчет он, просовывая одну руку под шею Тэна. Второй Ёнхо подхватывает его под коленями и легко поднимает. Пожалуй, даже слишком легко. От этой мысли становится неуютно, и Со отбрасывает её в сторону. Он осторожно идёт вдоль сеней, словно несет нечто очень ценное и бесспорно важное, и от этого в груди разливается трепет.