По шею в воде

Прислонившись головой к проёму, Тэн сидел на ступеньках, отдыхая после утомительной прогулки. Солнце, впервые за долгое время осветившее небольшую полянку, заставляло его щуриться от ослепительных лучей и томиться в послеобеденной неге, а купание в холодной родниковой воде выжало последние силы, ушедшие на то, чтобы согреться. Он пребывал в постоянной дремоте, перебороть которую было невозможно – только поддаться тянущему липкому желанию, ненадолго прикрыв глаза. Сначала ему ничего не снилось, но когда видение пришло, оно напоминало счастливую сказку, собранную из воспоминаний. Беззаботное детство у родника, нежные руки мамы, летнее тепло и дурманящий медовый аромат полевых цветов. Звонкий щебет птиц, раздававшийся словно наяву, успокаивал тревожную, испещрённую огромными ранами душу. Он бродил по тем временам, в которые уже никогда не вернуться, и вновь переживал давно забытые чувства. Свои и чужие.

***

– Я не думаю, что нам стоит это делать. Таинственный свет единственной свечи плавно поигрывает на стенах небольшого чулана. Полуночная тишина изредка разбавляется лаем дворовых собак где-то в отдалении и особо сильным приступом грудного храпа. В крохотном пространстве жарко и душно, почти ничего не видно, и приходится щуриться, поднося руку близко к лицу, чтобы различить карты. Девичьи гадания, они такие – настойчивые и искренние, а оттого особенно близкие Судьбе. — Я не думаю, что нам стоит это делать, — повторяет Ёнхым шёпотом, будто кто-то, кроме сестры, может её услышать. — И я не хочу этого делать. В ответ раздаётся только разочарованный вздох, силы которого хватает, чтобы почти затушить слабенькое пламя. Огонь колышется некоторое время, а потом опять затихает, принимаясь за прежний танец. — Да почему нет? Это безобидно, всего лишь обмотать нитку на яблоко. Это ведь не приворот даже! Второй голос почти срывается на недоумевающий крик, из-за чего Ёнхым приходится шикнуть. Никому лучше не знать, чем они тут занимаются. — У меня плохое предчувствие, — нахмурившись, говорит она. – Ты же знаешь, за всё нужно платить. По чулану снова разносится разочарование, смешанное с обидой и каплей раздражения. Настойчивые и искренние. Именно такие гадания – такая любовь – у девиц. Затуманенный новыми сильными чувствами разум не может найти себе покоя, мечется во вьюге мыслей, пытаясь с ними совладать, но потом всё равно сдаётся, уступая волю сердцу, которое только хочет. Хочет. Хочет. Хочет. — Да посмотри же ты. Карты говорят, что не суждено вам быть вместе, — Ёнхым указывает тонким пальчиком на перевёрнутую картинку, в очередной раз пытаясь доказать свою правоту. – Ну, а даже если и будете, то разве что хорошее выйдет? В попытке заставить сестру увидеть, она постепенно теряет терпение. Ну зачем быть такой упёртой? Ну неужели на этом парне свет клином сошёлся? Ёнхым чувствует, как в ней крупными пузырями кипит праведная ярость, и делает глубокий вдох. Спокойно. Она осторожно кладёт руку на сжатую в кулак ладонь сестры, мягко поглаживая пальцами. Та снова смотрит на расклад, на убеждающий, почти снисходительный взгляд Ёнхым, которая, конечно же, как всегда права. Понимает. Головой понимает, а сердцем не может. Оно хочет. Хочет быть с ним, с ним одним. И свет на нём сошёлся, и солнце только для него светит, и других таких не будет. Глаза влажно поблескивают в блеклом свете, дыхание сбивается, и в горле стоит непробиваемый ком. Ёнхым придвигается ближе к сестре, укладывая её голову себе на плечо. Мягко гладит по волосам, приговаривая слова утешения. Яблоко остаётся лежать на полу, отсвечивая румяным ярко-розовым боком, а пламя танцует под горькие слёзы. Ёнхым молится, чтобы бедняжке поскорее стало легче; чтобы глупое сердечко перестало томиться. Глупое сердечко крепко сжимает в руке нитку. Оно хочет. Хочет. Хочет.

***

Веки Тэна едва подрагивают, пока образы во сне меняются один за другим. Его лицо, обычно бледное, покрылось жарким сонным румянцем, а губы обеспокоенно сжаты из-за происходящего во сне. Ёнхо сидит рядом на скамейке, наблюдая за спящим. Что же такого видит Тэн? Отчего брови так хмуро сведены к переносице? Почему тяжело вздыхает и шумно крутится? Иногда он ловил себя на том, что пальцем почти касался морщинок на лбу в попытке их разгладить, и каждый раз одёргивал руку, как от огня. В голое окно заискивающе и холодно светит луна. Тэн мурчит что-то несвязно, уже который раз, заставляя Ёнхо тихо смеяться в ладонь, удерживающую голову. Выглядит на самом деле забавно. По крайней мере, до тех пор, пока мурлыканье не сменяется плачевным стоном, а Тэн не приоткрывает рот в безмолвном плаче. Его боль резкими чертами отражается на лице; вскрик – и парень сидит на месте, жадно глотая воздух. Он касается руками лица и пальцами проводит по щекам, словно утирая слёзы. Глаза сухие, потому что сны только кажутся. Они не на самом деле. Правда?

***

Детский плач разрезает воздух в храме, и высокие каменные своды многократно отражают жалобный крик. Кажется, что он повсюду, но присутствующих это нисколько не пугает – наоборот, вызывает умильные вздохи. Ещё бы малышу не плакать: еле тёплая вода купели, прохлада храма, толпа людей, заунывные молитвы повсюду. Ёнхым и сама бы расплакалась, списав на обуявшие сердце чувства, но отчего-то это кажется неуместным, наигранным. Она нетерпеливо теребит платок, сдавливающий шею, и снова смотрит на плачущего малыша. Переводит взгляд на сестру и её мужа, воодушевлённых причастностью к чему-то божественно важному. На большую икону в позолоте, где на неё сверху-вниз смотрит Мать. Кажется, осуждающе. Ребёнка, наконец, пеленают. Сестра торопится взять дитя на руки и прижать к сердцу. На шею ему надевают простецкий деревянный крест, темным пятном выделяющийся на нежной светлой коже. Ёнхым отворачивается, тяжело вздыхая. Предчувствие, то самое, не покидавшее её уже несколько лет, противно бушует внутри. Толпа выходит из храма, где снаружи, покрытые налётом близости к таинству, стоят одухотворённые родственники. Каждый спешит поздравить родителей и ребёнка, пожелать какую-то несуразную чепуху – лишь бы сказать, лишь бы стать частью особенного. Ёнхым торопливо выходит за ворота и, развернувшись, для вида прижимает руку к груди. Стаскивает платок с головы и чувствует, как дышать становится легче. Она бы не пошла в церковь, если бы не сестра. Если бы не сестра, её бы не пустили. Счастливая мать, улыбаясь, подходит к Ёнхым. Светится изнутри, воплощая собой солнечный лучик, и спешит поделиться переполняющей её радостью, обхватывая руки и заключая в объятья. – Ты этого хотела? – со вздохом спрашивает Ёнхым, проводя ладонью по подрагивающей от нахлынувших чувств спине. Сестра упирается носом между плечом и шеей и кивает быстро-быстро, едва не переходя на восторженный писк. – Тогда будь счастлива. Сердце сводит ноющей болью. Предчувствие противно бушует внутри.

***

Ёнхо старается даже не дышать. Сидит, словно на иголках, тревожно наблюдая за Тэном. Тот всё трёт глаза и щёки, пропадая в своих видениях, и не понимает, что давно проснулся. Его руки мелко, почти незаметно, дрожат от слабости, а сердце гулко бьётся в ушах. Ёнхо нерешительно шевелится, склоняясь над краем кровати, и кладёт свою ладонь на постель, привлекая внимание. Тэн от шороха испуганно дёргается, отпрянув назад, к стене, и жмурится, с замиранием ожидая очередной встречи со своим кошмаром. Ёнхо при виде этого зрелища лишь удивлённо вздыхает и с сочувствием поджимает губы. – Всё хорошо, – шепчет он в попытке успокоить. Тэн знакомый голос узнаёт, но глаза всё равно не раскрывает, всё больше сжимаясь в комок. Тогда Ёнхо ловит его холодные пальцы своими и медленно поглаживает напряжённые костяшки. Тэн вздыхает от неожиданности и нерешительно открывает глаза. Каждый раз, когда его кошмар притворялся матерью, липкие ледяные лапы выдавали его злую сущность. У Ёнхо тёплые шершавые ладони, а в тонкой венке на запястье размеренно бьётся сердце. Проходит некоторое время, прежде чем Тэн совсем успокаивается. Он делает пару долгих вдохов и поднимает подбородок, встречаясь с Ёнхо взглядом. Тот выглядит обеспокоенно, но всё равно растягивается в мягкой полуулыбке и добродушно поднимает брови. Глаза привыкают к слабому лунному свету, и Тэн, осматриваясь по сторонам, видит, что причин для страха нет. Отчего-то его кошмары не хотят встречаться с Ёнхо, и от собственной слабости становится неловко. Тэн вытаскивает ладони из чужих, разрывая касание, и прячет их, складывая руки на груди. – Что тебе снилось? – нарушая тишину, спрашивает парень. Он выглядит действительно взволнованным, нервно играясь с опустевшими пальцами, и Тэн в нерешительности сминает губы. Сказать или нет? Лунный свет прохладно освещает жемчужины на чужой шее и заискивающе поблескивает перламутром. – Мама.

***

Когда первенец сестры заболевает, Ёнхым кажется, что земля медленно уходит у неё из-под ног. Предчувствие, то самое, уже не громоздким камнем покоится где-то внутри, стягивая органы в тугой узел, а увеличивается, разрастается до невероятных размеров, вот-вот норовя разорвать её на тысячи кусочков. Она приходит на помощь первой, но знает, что ничего исправить не в силах. Ни неистовые молитвы, ни заунывный плач не спасут ребёнка. За всё нужно платить. Особенно за свои желания. Сестра умоляет, извиваясь в истерике. Требует, набрасываясь с кулаками. Торгуется. Угрожает, грязно ругаясь. Ёнхым пытается – честно, изо всех сил, откинув собственную приверженность строгим порядкам Судьбы и забыв часть себя. Ту, что всё давно знала; ту, что давно знает наперёд. Сестра её прогоняет. Щедро и зло посыпает солью, выплёскивая горе, винит во всех бедах и упрекает за бессилие. Хочется надеяться, что брошенные слова сказаны не всерьёз, что не копились долго в одиноком сердце, выискивая подходящий случай, чтобы выбраться наружу. Надеяться, что когда-нибудь она поймёт. Не отвернётся навсегда. Но только когда Ёнхым приходит зимой, шатко перебираясь по сугробам, и трясущимися руками прижимает истошно плачущий свёрток, дверь, за которой ей всегда были рады, теперь равнодушно закрыта. – Когда я умоляла тебя спасти моего ребёнка, ты ничего не сделала, – слова по ту сторону хлещут по сердцу больнее колючей вьюги. – Что же ты теперь хочешь от меня?

***

Свечка медленно тает в крохотном блюдце, расплываясь жирными блестящими каплями. Её крохотное пламя то раздувается, то затихает, подрагивая от вздохов, и словно вторит Тэновым переживаниям, пока он пересказывает свои сны. Вся его тонкая фигура острыми углами сложилась на скамейке у стола, и, подтянув колени к груди, он медленно раскачивался, заходясь в странном таинственном ритме из горячего свечения и собственного шёпота. Ёнхо от его рассказов тревожно, будто неприятности настигают его самого, но он всё равно слушает, надеясь хоть как-то облегчить тот груз, что давно тянет чужую душу в самую бездну. Тэн рассказывает про колючее зимнее утро, случившееся уже очень давно. Про февральские метели, безразлично застилающие опрометчиво проснувшуюся после оттепели природу, и серое тяжёлое небо, лишающую солнечных надежд. Про тощих диких зверей, едва плетущихся по заснеженным тропам в поисках добычи, и маленького тёплого мальчика, оставленного под одинокой сосной в качестве гостинца. Про только что родившегося мальчика, пахнущего кровью и плачущего от несправедливости и жестокости собственной матери, которой он был не нужен. Той матери, что почти год проклинала каждый день собственной жизни и той жизни, что ещё даже не началась. Рассказывает, как духи затащили отринутую всеми женщину в голодный смертельно-белый лес и завороженно провели по узким волчьим следам. Как она, слишком добрая, забрала проклятого мальчика себе, прижимая к сердцу и напевая давно забытую сказку. Тэн затихает, опустошённо выпадая из своего прошлого. Нерешительно поднимает голову и всматривается в чужое лицо напротив, ожидая увидеть застывшую маску страха. Ищет трусливую дрожь глаз или нервно бьющуюся жилку на виске, хочет услышать шумно стучащее сердце или застывшее дыхание, но... Ёнхо смотрит на него сочувствующе и мягко, а его наверняка тёплая рука непозволительно близко и приглашающе раскрыта ладонью вверх, словно дожидаясь момента, когда в неё в поисках поддержки лягут чужие пальцы. Кажется, что всё это сказка, наваждение. Сладкий сон, который с минуты на минуту обернётся самым страшным кошмаром. Тэн так долго был один, что, видимо, теперь сходит с ума; и чем дольше он бредит – тем сильнее дрожат его руки, желая зацепиться за обман. Он толчками-упрёками пытается себя разбудить, щиплет, болезненно скручивая кожу, чтобы очнуться, но наяву слишком страшно быть. Одному, со своими бесами; тлеть, постепенно рассыпаясь в пепел, пока во сне кто-то, не боясь измазаться золой, раздувает огонь из остывающих углей. Ёнхо терпеливо ждёт, пока Тэн пытается разобраться в своих чувствах. У него на лбу написаны все переживания и страхи, и Со не хочет заставлять – он хочет доверия. Парень не знает, какая тайна скрывается в чужой бездонной душе, но точно знает, что готов её разделить. Он не боится Тэна, даже если тот сам боится себя. Даже если считает себя чудовищем, не заслуживающим чужого сочувствия и тепла. Потому что Ёнхо привык судить о людях по их поступкам, и Тэн всего за сутки сделал очень многое – больше, чем кто-либо. Когда небо сереет, покрываясь призрачной дымкой, а по склонившемуся от тяжёлой росы полю стелется густой туман, они стоят на ступеньках мрачной лачуги, наблюдая, как медленно вдали разгорается розовая полоска. Холодный влажный воздух оседает в лёгких и пробивает мелкой дрожью, но даже он не может заставить сделать первый шаг. – Обещай, что не вернёшься, – шепчет Тэн, боясь даже взглянуть. Если он повернётся, то отпустить будет сложнее. Если поддастся – никогда не проснётся от сладкого сна. – Только если ты этого действительно хочешь. Ёнхо чувствует, как крепко чужие пальцы цепляют его собственные. Тэн решительно кивает, не замечая, что его сердце и разум идут вразрез. – Обещаю.