По шею в воде

Всё-таки приехавший вместе с отцом врач из города тем же вечером осмотрел Донхёка и естественным образом не нашёл ничего странного или опасного. Обеспокоенные родители попросили проверить ребёнка ещё раз, как можно тщательнее, но добродушный усатый мужчина, щекотавший Донхёка своими шершавыми пальцами, лишь снова заверил их в крепком здоровье мальчика. Несмотря на хорошие новости, отец, отвозя врача обратно в город, был в заметном смятении, а мать, хоть и надела на лицо несмываемое выражение облегчения и нежности и говорила самым мягким голосом, всё равно с опаской посматривала на играющего во дворе сына, будто вот-вот произойдёт что-то страшное. Как бы то ни было, но тяжёлая болезнь осталась позади, и поэтому, когда Ёнхо утром вернулся домой, никто ничего не сказал. Это не было хорошим знаком, но также не было и плохим. Родители всеми силами старались делать вид, что ничего не произошло, неловко обходя любые разговоры стороной, а Ёнхо даже не пытался. Он не собирался возвращаться к прежней жизни и, кроме того – не смог бы, даже если бы ему захотелось. Слишком много он узнал и увидел, чтобы теперь притворяться глупцом и проглатывать нелепые байки. Что же до Донхёка, запечатлевшего детской памятью произошедшие события слишком ярко, чтобы просто с ними распрощаться, то ему предстояла нелёгкая участь немого или сумасшедшего, которого никто не понимал или не хотел слушать. Родители несколько раз зло шикнули, прервав его впечатления от встречи с «добрым колдуном», а друзья, снова вернувшиеся в его жизнь, слишком трусливые для того, чтобы перевернуть свой трепетно сотканный изо лжи мир, не хотели ему верить. Мальчик вынужден был похоронить в себе тот короткий миг, что он провёл на поляне в лесной чаще, и только ободряющий взгляд старшего брата, будто говорящий «я тоже знаю», помогал ему не расстраиваться. Вскоре их небольшая тайна перестала тяготить его и стала в один ряд с остальными детскими воспоминаниями, лишь изредка проявляясь в каракулях на земле. Дни медленно тянулись к середине августа. Ночи становились всё длиннее и холоднее, облачаясь во влажную туманную вуаль и светясь полной луной у самого небосклона. Кошмары, ненадолго отступившие, пока в Тэновой жизни были люди, снова принялись за своё мрачное дело, голодно подтачивая душу. В самых страшных снах снились бледные дети со вспоротой грудью, кривые ножи с острыми клинками и многозубые усмешки, издевающиеся над бессилием и слабостью. Их чёрные, сотканные из самого зла, морды жутко скалились над телами несчастных жертв, попавшихся в когтистые цепкие лапы, и, низко клонясь, отрывали тонкие полоски плоти, обливаясь чистой кровью и упиваясь невинными душами. Вдоволь насытившись, чудовища отвлекались от безжалостной трапезы, чтобы, раскатисто смеясь, обернуться на Тэна. В их мордах он видел собственные черты лица, их клёкот превращался в его собственный голос, а лапы сжимали растленные тела недавних гостей, и в эту секунду, не в себя от ужаса, он просыпался, мокрый от холодного пота и дрожащий в крупных судорогах. Сердце звенело в ушах, и становилось так плохо, будто сознание вот-вот его покинет, и Тэн мог лишь неподвижно лежать, давясь слезами и закусывая губы. Он прокручивал в голове мысль о том, что всё увиденное – неправда, и облегчение, медленно настигавшее его, помогало успокоиться. Тогда Тэн вставал с постели и выходил на улицу. Он брёл в рассветных сумерках по тёмному лесу, глубоко вдыхая холодный воздух, и чувствовал полное опустошение. Через какое-то время он находил себя в глубине чащи, у источника, и, опасно скатываясь с крутого берега озера, оставался у кромки воды до тех пор, пока солнце не поднималось высоко в небо, чтобы согреть его. К счастью или к сожалению, но жизнь продолжалась, даже изводимая жуткими кошмарами. И чем чаще Тэн думал об этом, тем легче ему было смириться. Каждое утро он мог вставать только потому, что ещё не превратился в лесное чудовище из историй для непослушных детей, и сама только мысль навсегда измениться пугала сильнее снов. В конце концов, он слишком часто выбирал жизнь, стоя на загробном распутье, чтобы теперь просто сдаться, и, возможно, его неожиданно проснувшаяся строптивость была причиной, по которой чудовища взялись истязать его душу с новыми силами. Тёмно-зелёная стена из высоких сосен каждый день была окутана густым чёрным дымом, высоким столбом стремящимся к небу. Тэн разводил костёр из сухих веток, набранных в лесу, смолистой хвои, осыпавшейся во дворе, и старых вещей, которые он последовательно выносил из дома, и весь этот ворох горько коптил угольными от сожаления и печали клубами, заставляя глаза слезиться. За время, что прошло с той дождливой ночи, Тэн, кажется, опустошил дом полностью, предав огню многое, что тяготило его. И по мере того, как теперь никому ненужные вещи сгорали в жарком пламени, парень наполнялся большей решимостью. Он не хотел умирать. Ни ради матери, которая его спасла от колючих лап ледяного леса. Ни из-за кошмара, преследующего его по ночам в расплату за вновь подаренную жизнь. Он хотел жить, и одно это заветное желание заставляло его вставать по утрам снова и снова.