По шею в воде

– Ты всегда вторгаешься в чужие дома, пока никого нет? – А ты нарочно оставляешь дом незапертым, чтобы я вторгался? Ёнхо оборачивается на скрип раскрывшейся двери, отрываясь от рассматривания пустого угла, и сталкивается с недовольным взглядом, испепеляющим его. Тэн сжимает в руках свой мешок, довольно увесистый, судя по напряжённым мышцам, и, вероятно, раздумывает, в каком порядке перечислять все ругательства, красочно описывающие чужую наглость. Ёнхо поворачивается к нему полностью, смиренно готовясь принять заслуженный удар, но «буря» обходит стороной, так и не проронив ни единого слова. Тэн тяжело сопит и мнёт губы, раскладываясь после утомительной дороги, но всё же молчит, заставляя незваного гостя любопытно наблюдать за каждым шагом. Через пару дней после того, как Тэн, расшипевшись обозлённым котом, прогнал Ёнхо, в очередной раз запретив возвращаться, тот всё равно пришёл мириться, ведомый неизвестным ему желанием. На довольно громкий, но неловкий стук никто не вышел, чтобы, сияя чёрными глазищами, сказать парочку гадостей, и Со, заметно нервничая и беспокоясь, заглянул в окно. Обычно одинокий дом выглядел ещё более пустым и безжизненным без Тэна внутри. Ёнхо, нерешительно потоптавшись у порога, легко толкнул дверь, к удивлению обнаружив, что та не заперта. Ни в постели, ни в углах, ни на кухоньке и даже в закутке за тонкой занавеской хозяина не оказалось, словно он растворился тяжёлым дымом в воздухе, оставив после себя только запах хвои и растаявшие свечи. Ёнхо растерянно опустился на скамейку, раздумывая над возможными причинами таинственного исчезновения. Он надеялся, что Тэн просто ушёл куда-то, как в прошлый раз, и вот-вот объявится, чтобы сонно поворчать, совсем не вселяя страха (только искреннее недоумение, любопытство и немного – умиление). Но ни через час, ни через два, ни когда солнце огорчённо село, понимающе мигнув жёлтым глазом сквозь сосны, Тэн не вернулся, и Со, крепко заперев за собой дверь, в сумерках побрёл в деревню. Ещё через неделю, едва закончив уборочные работы и сбежав от осуждающего взгляда матери, Ёнхо снова наткнулся на призывно раскрытую дверь и пустоту. Тэна не было нигде, и только тёплые угли, оставшиеся в печи, свидетельствовали о его существовании. Со в тот день поставил под сомнение собственное здравомыслие, но ободранный кусок занавески, который хозяин дома, несмотря на воцарившиеся порядок и чистоту, почему-то оставил висеть, прогнал почти все переживания. Ёнхо не приснилось, он не сошёл с ума. Просто Тэн куда-то исчезает каждый раз, когда им нужно поговорить, и это менее болезненно принять и пережить, чем чрезмерно разыгравшееся воображение. В следующий раз, когда Ёнхо почти намеренно пришёл в тот день, когда Тэна вероятнее всего не будет дома, он подумал, что так даже лучше. В конце концов, даже не встречаясь, можно сказать, что у лесного отшельника всё хорошо (или, по крайней мере, лучше, чем было): верёвки не намылены, в чулане стоит какое-то подобие съестного, а до этого буйствовавшие пауки усмирены и разогнаны по углам. В какой-то момент нежелание слушать ворчание (или страх снова быть прогнанным?) победил решимость, и Ёнхо позволил себе довольствоваться малым: собирать пыль в углу на скамейке, от скуки колоть дрова и любопытно пялиться на огромный волшебный сундук, спрятанный под кипой цветных тряпок. Ему нравилось просто находиться в мрачном доме на тенистой опушке, вдыхать сыроватую прохладу полной грудью и прятаться здесь от вмиг надоевшей деревенской суеты. Ни ругани соседей, ни бабских пересудов, ни пристального взгляда в спину, только и ждущего, пока Ёнхо оступится. Здесь не было ничего из этого, и наверное поэтому сюда так влекло. Манило, тянуло с неимоверной силой и отпускало только тогда, когда в нос ударял запах сосновых игл. И пусть самого Тэна здесь не было, его незримое присутствие заключалось везде, на что он смотрел, чего касался и о чём мельком мог подумать. Ёнхо закрывал глаза, откидываясь спиной к стене или облокачиваясь на крылечные ступени, и представлял чужую жизнь в этом укромном месте. Не ту, мрачную и одинокую, которую ему довелось наблюдать в испуганных глазах дождливой ночью, а ту, размеренную и тихую, которая просачивалась в Тэновых рассказах о матери. Ту, которую подарили ему кристально мерцающий родник глубоко в лесу и детство наедине со сказкой. Затем он думал о том, каково сейчас повзрослевшему Тэну, совсем потерявшемуся в чёрной бездне; о забытой теплоте его сердца, которая иногда плавила ледяную корку до солёных капелек в уголках глаз. Не было и раза, когда Ёнхо не думал о Тэне, но почему-то мысль о том, что они неизбежно должны встретиться, постоянно терялась в его сознании. Будто это не он оставляет за собой яркие видения, искрящиеся в Тэновых ладонях каждый раз, когда тот возвращается обратно. Будто это не он одним своим опрометчиво оставленным дыханием прогоняет ночных чудовищ. Будто это не он наполняет одинокий дом жизнью, пряча по углам Хёковы деревянные свистульки, который тот суёт в карманы каждый раз, когда старший брат, задумчиво уставившись в сторону леса, вымученно вздыхает. Будто Тэн – выдумка умалишённого, даже если Ёнхо больше всего на свете боится этого. И сколько бы Со не пытался избежать встречи, которая в его голове с каждым разом становилась всё страшнее и страшнее, она должна была произойти. Хотя бы потому, что Тэн знал и об излюбленном месте своего единственного гостя, и о том, как нежно и чисто поют деревянные птички. – И что, ты даже не прогонишь меня? – разрывая густую тишину, неуверенно спрашивает Ёнхо, боясь собственным голосом потревожить установившееся равновесие. Тэн окидывает его усталым взглядом, опускает на стол глиняную чашку и, пододвинув её в сторону Со, медленно качает головой. – Ты ведь всё равно придёшь, – выдыхает он, подперев щёку рукой. Кивает на чашку, мол, угощайся, а затем отворачивается, всматриваясь в темнеющую комнату. Ёнхо осторожно, по злой привычке – недоверчиво, принюхивается к напитку, и сразу же себя одёргивает. Опрометчиво делает большой глоток и мысленно благодарит судьбу за то, что жидкость уже не горячая, а только парная. – Да и кроме того, – Тэн снова обращается в его сторону, смотрит неотрывно, сверкая чернющими глазами, и нерешительно проглатывает слова, до последнего их обдумывая. – Когда ты приходишь, мне не снятся кошмары. Ягодная кислинка и медовая сладость, наконец, растворяются на языке, а по горлу растекается приятное тепло, неестественно странно откликаясь в сердце. Ёнхо скрывает свою растерянность в очередном глотке и отводит взгляд. Когда на небе яркими точками мерцают звёзды, Тэн молча доводит его до границы леса, останавливаясь у самого края поля. Не машет на прощание и ни о чём не просит, но даже так Ёнхо знает, что всё равно вернется. Потому что его ждут.