Cherish/Ценить

Когда я, наконец, поднимаюсь в свою комнату, Хадсон лежит на нашей кровати, продолжая писать смс на своём чёртовом телефоне. Большой сюрприз. Какая-то часть меня не может дождаться, чтобы поделиться нашим с Кровопускательницей разговором о том, как спасти Мекая. Но я знаю, что пока не могу начать этот разговор. Не сейчас, когда всё, что я хочу сделать, это противостоять ему в том, что он скрывает от меня некоторые очень важные секреты. Я сглатываю желчь, поднимающуюся в горле, и понимаю, что, возможно, я тоже не готова к этому разговору. Поэтому вместо того, чтобы что-то сказать, я направляюсь в ванную, решив принять душ и смыть с себя всю грязь и сложные вопросы этого дня, чтобы у меня действительно был шанс заснуть сегодня. Но едва я успеваю пройти мимо кровати, как Хадсон спрашивает: — Всё в порядке? , — не поднимая глаз. И по какой-то причине он наваливается на меня. Просто заползает прямо в мою задницу и выводит меня из себя так, как ему не удавалось с тех пор, как он застрял в моей голове. — Ты когда-нибудь собирался рассказать мне? — требую я, останавливаясь, чтобы открыть ящик комода, где я храню несколько смен одежды для тех случаев, когда я здесь. — Или ты собирался вечно держать меня в неведении? Это привлекает его внимание, хотя я не уверена, что это из-за вопросов или из-за моей агрессивной манеры их задавать. Но Хадсон, наконец, кладёт телефон на кровать и настороженно садится. — Могу ли я узнать контекст этого вопроса? — спрашивает он, ворчливый британский акцент в полной силе. — Или я просто должен догадаться? — Серьёзно? Ты скрываешь от меня так много вещей, что даже не знаешь, о какой из них я спрашиваю? Это обнадёживает. — Я хватаю первую попавшуюся пижаму и с такой силой захлопываю ящик, что весь комод дребезжит. Теперь он тоже слезает с кровати и падает рядом со мной, скрестив руки на груди и с выражением «что за чёрт» на лице. — Извини, но ты просто набросилась на меня ни с того ни с сего. Ты хочешь рассказать мне, что происходило на той чёртовой встрече с твоими бабушкой и дедушкой, или я должен просто догадываться?» — Почему ты не рассказал мне о Суде Вампиров? Его возмущение мгновенно сменяется настороженностью. — Что насчёт Суда Вампиров? — Серьёзно? Это тот вопрос, ответ на который ты хочешь получить? — Я бросаюсь в сторону ванной, но он останавливает меня, мягко положив руку мне на плечо. — Что они сказали тебе, Грейс? — Его голубые глаза неотрывно смотрят на меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и как бы я ни старалась, я не могу найти в них ни намека на уловку или чувство вины. Что только больше злит меня, учитывая, что он лгал мне месяцами. — То, что ты должен был, — отвечаю я, опустив плечи, когда усталость и беспокойство сменяются яростью. — Мы партнёры, Хадсон. Если на тебя давят, чтобы ты принял корону короля вампиров, разве ты не думаешь, что это та вещь, о которой нам стоит поговорить? Он вздыхает, глядя куда угодно, только не на меня. — Честно говоря, не особо, — наконец отвечает он. Боль пронзает меня насквозь. — Серьёзно? Если ты не можешь доверять мне, чтобы обсудить с тобой такое важное жизненное решение, тогда что мы вообще делаем? — Дело не в том, что я тебе не доверяю. Очевидно. Дело в том, что не имеет значения, чего хочет Суд. Я ни на секунду не задумывался о том, чтобы взять на себя роль короля вампиров. Теперь я озадачена. — Почему? Я имею в виду, я знаю, что ты решил отречься от престола несколько месяцев назад, но если ты нужен Двору, это логичный выбор… — В этом нет ничего чертовски логичного, — огрызается он. Затем проводит рукой по волосам, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. — Ты — королева горгулий, Грейс. Что делает меня королём горгулий. А это значит, что я не могу быть королём вампиров или ты королевой вампиров. И уж точно мы не можем просить о роли в Круге как таковом. Они ни за что не разрешат нам занимать по два могущественных поста. Это нарушит работу всего Круга. — Из того, что я только что услышала, Круг уже нарушен, — противоречу я. — Да, ну, может быть, это не так уж и плохо, — пробормотал он, когда его телефон зажужжал от очередного сообщения. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на него, и Хадсон ругается себе под нос. Но он не поднимает трубку, что делает меня счастливее, чем следовало бы. Я хочу спросить его, что он имел в виду под своим последним комментарием, но у меня есть более важные вещи, на которых стоит сосредоточиться. А именно: — Ты действительно считаешь, что нам не стоит об этом говорить? У тебя есть право быть королём. — Я и есть король, — отвечает он. Я закатываю глаза. — Ты понимаешь, о чём я. — Да, но я не думаю, что ты понимаешь, что я имею в виду. Суд Вампиров не дал мне ничего, кроме кровавых страданий на протяжении всей моей грёбаной жизни. В этом месте нет ничего, чем бы я хотел править. И даже если бы я хотел, ты — чёртова королева горгулий, Грейс, и никто не заслуживает этого больше. Я ни за что не подумаю просить тебя отказаться от этого. — Ну, может быть, тебе стоит, — говорю я ему, и мои колени дрожат. Его глаза сужаются. — Что именно это значит? — Я не уверена. — Я качаю головой. — Я просто не могу отделаться от мысли, что я не очень хороша в этом, понимаешь? Ты был бы лучшим королём вампиров, чем я когда-либо буду королевой горгулий. Он смеётся, и напряжение вытекает из его позы. — Теперь я знаю, что ты устала. И, очевидно, бредишь. Ты знаешь, что ты крутая королева. — На самом деле это не так, — говорю я ему. — Большую часть времени я понятия не имею, что, чёрт возьми, я делаю. — Но способность признать это — больше половины битвы. Большинство правителей слишком высокомерны, чтобы признать, что они чего-то не знают. Может быть, если бы они это делали, всё не было бы так запущено. Он обхватывает меня руками и начинает притягивать к своей груди. И хотя я думаю о том, чтобы сопротивляться, правда в том, что я хочу быть обнятой им так же сильно, как он хочет обнять меня. Но это не значит, что он полностью снят с крючка. — Я всё ещё думаю, что ты должен был хотя бы упомянуть мне об этом. — Справедливо. — Он прижимается щекой к моей макушке. — Мне жаль, что я ничего не сказал. Поскольку у меня нет намерения принять корону, я действительно не думал, что это важно. — Мы партнёры. Если что-то влияет на тебя, то это влияет и на меня. Понимаешь? — Я бросаю на него свирепый взгляд, наклоняя голову так, чтобы наши глаза встретились. Теперь его очередь закатывать глаза. — Понятно. Пока ты понимаешь, что это не влияет на меня. Я нахожусь именно там, где хочу быть. Я наклоняю голову под его подбородок и шепчу свой самый большой страх. — На минуту я подумала, что ты молчишь, потому что не знаешь, как сказать мне, что ты меня бросаешь. Всё его тело замирает, даже грудь не вздымается при очередном вдохе. — Единственный способ, которым я когда-либо брошу тебя, Грейс, это если ты попросишь меня. — Его голос грубый, как наждачная бумага. — Ты просишь меня уйти? Я без колебаний даю ему единственный ответ, который могу дать. Ответ, которого он заслуживает. — Никогда. Я не замечаю, что он нервничает из-за моего ответа, пока он не выдыхает всем телом, как будто это одно слово только что сняло с его плеч тяжесть тысячи тронов. Я тянусь к нему, но он уже притягивает меня всё ближе и ближе, удерживая меня в пространстве между одним вдохом и следующим, когда тепло того, что у нас есть, прогоняет призраки того, чем мы никогда не хотим быть. Затем он кладёт палец мне под подбородок и наклоняет моё лицо вверх, чтобы он мог медленно, сладко прижаться своим ртом к моему. В тот момент, когда наши губы встречаются, я чувствую, как напряжение стремительно покидает меня. И на мгновение всё кажется нормальным. Как будто мы снова в Сан-Диего, ходим на занятия, строим совместную жизнь, проводим каждую ночь в объятиях друг друга и каждый день пишем друг другу нелепые сообщения. Нет ни Старухи, которая хочет уничтожить весь паранормальный мир, ни друга, чья жизнь зависит от того, чтобы мы не облажались, ни секретов между нами, которые я не могу понять. Есть только Хадсон и я, и бесконечное тепло, которое разливается между нами. Он, должно быть, тоже это чувствует, потому что он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, а его сильные, талантливые руки обхватывают моё лицо. — Я люблю тебя, Грейс Фостер, — шепчет он. — Я люблю тебя, Хадсон Вега, — шепчу я в ответ, прежде чем запутаться пальцами в его волосах и притянуть его рот к своему. И в тот момент, когда наши губы соприкасаются, он чувствует себя так, как мне нужно. Знакомый, безопасный, горячий и возбуждающий — всё это в одном. Всё это в Хадсоне. Он чувствует себя потрясающе. Мы чувствуем себя потрясающе. И я тоже, когда он в моих объятиях. Внутри меня разливается тепло, заставляя меня тосковать по нему так, что, надеюсь, это никогда не пройдёт, и я медленно веду нас к кровати. То, что я хочу сделать с ним прямо сейчас, определённо выиграет, если мы оба будем находиться в горизонтальном положении… Хадсон, должно быть, думает о том же, потому что всего через секунду он падает спиной на кровать, увлекая меня за собой. Я приземляюсь прямо на него, моё тело растягивается на его тощей тверди таким образом, что каждое нервное окончание внутри меня встаёт на дыбы и приковывает к себе внимание. Всё, о чем я могу думать — всё, что мне нужно — это Хадсон. Когда я только начинала, я думала, что хочу, чтобы все было нежно и мягко — думала, что хочу позволить теплу между нами нарастать так же медленно и неуклонно, как любовь к нему внутри меня. Но трудно быть нежной, когда желание проносится сквозь тебя, как поезд. Трудно быть мягкой, когда каждая твоя частичка болит по каждой его частичке. И уж точно трудно быть спокойной, когда тебя ублажает любимый мужчина, словно ты — воздух, которым ему нужно дышать. Именно это Хадсон сейчас делает со мной. Мой Хадсон. Моя пара. Мужчина, у которого столько же тайн, как у Сфинкса, и столько же глубин, как у Тихого океана, который очаровывал меня всю мою жизнь. Его рот впивается в мой, как будто это наш первый или последний раз. Поскольку одна только мысль о последнем тревожит меня, я выбрасываю эту мысль из головы. Хороню её глубоко в своём сознании, в месте, куда я не позволяю себе заглядывать слишком часто. И вместо этого концентрируюсь на том, чтобы сделать Хадсона таким же горячим, таким же отчаянным, какой он уже сделал меня. Какой он всегда делает меня. Я начинаю с того, что задираю его футболку вверх и убираю с дороги. Затем я провожу ногтями по его худой, мускулистой груди, наслаждаясь тем, как всё его тело напрягается от той же потребности, которая пульсирует во мне. — Грейс. — Моё имя — это вздох на его губах, когда он тянет меня вниз, пока я не вытягиваюсь над ним, каждая часть моего тела касается какой-то части его тела. — Хадсон, — пробормотала я в ответ, и если в моём тоне сейчас и есть дразнящая нотка, то это потому, что иногда перевернуть его с ног на голову просто очень весело. И это определённо один из таких случаев, решила я, проводя языком по его нижней губе, а затем впиваясь поцелуями в его челюсть, шею, широкое красивое плечо. Он прижимается ко мне, стонет низко и глубоко в горле, от чего крошечные волоски на моей шее встают дыбом ещё до того, как его руки сжимают мои кудри. Как только он это делает, жар изливается на меня, как лава из вулкана — расплавленная, горячая и разрушительная, но такая хорошая, что я никогда не хочу, чтобы это прекращалось. Никогда не хочу, чтобы это прекращалось. Поэтому я делаю это снова, только на этот раз я добавляю язык, облизывая, посасывая и обгладывая его ключицы и грудь, о которой я думала слишком много часов. Его рука переходит от путаницы в моих волосах к захвату моего бедра, когда что-то дикое внутри него вырывается на свободу. Я вижу это в его слишком ярких глазах. Слышу это в его неровном дыхании. Чувствую это в его сильных пальцах, впивающихся в мою плоть. Внезапно его рот оказывается везде — на моих губах, на шее, на чувствительном месте за ухом — прежде чем переместиться ниже. В мгновение ока я оказываюсь внизу, а он — надо мной, его клыки скребут по ключицам, по грудям, по животу, к пупку, а затем ниже, ниже, ниже. Настала моя очередь кричать, моя очередь сжимать простыни в руках, моя очередь выгибаться и содрогаться, когда он поднимает меня всё выше, выше и выше, пока я не начинаю бояться, что мы подлетим слишком близко к солнцу. И тогда мы летим, и я забываю о солнечных ожогах, о расплавленных крыльях и обо всём остальном, что может случиться, потому что это так приятно. Он чувствует себя так хорошо. Даже до того, как он снова надвигается на меня, и мы вместе мчимся к поверхности солнца. Позже, гораздо позже, когда всё закончится и мы будем в свободном падении сквозь атмосферу возвращаться на землю, я обернусь вокруг него и буду держаться так крепко, как только смогу. Потому что это Хадсон и я, и я никогда, никогда не отпущу его. Даже если утром мир будет пытаться сделать всё возможное, чтобы заставить меня сделать именно это.