Два короля: Первая часть

      

***

      Королева-мать подняла мордочку, смакуя перепачканные влагой губы. В пещере бродил лёгкий ветерок, завывая то по одну сторону щелистого камня, то по другую. Сквозь небольшой разлом сверху проникал бледный свет ночного неба.       — И всё же зря ты хочешь отправить их вместе, — донеслись до неё едва разборчивые слова увлечённой своим занятием подруги.       — У тебя есть предложение получше?       — Не знаю, — Узури неохотно оторвалась от своих дел, выразительно облизываясь, — Но должна признать, эти две стоят друг друга.       — К счастью для всех нас, у них у обеих есть повод вернуться домой, — лапа Сараби скользнула куда-то вниз по густой золотистой шёрстке, нащупывая там родные и знакомые рельефы.       — Как и повод перегрызть друг другу шеи.       — Подумай об этом иначе, сестра моя. Одна из них опытна на язык, другая опытна на клык, и обе опытны на коготь. У одной есть знание о жизни в джунглях, у другой — о диких землях. И с ними лев — сильный на лапу.       — Молодой и неопытный, — старая охотница аккуратно лизнула выглянувший краешек алой плоти.       — Пусть так, но брать кого-то ещё — это усложнять охоту, это ещё одна лишняя пасть, и неизвестно, будет ли от неё толк, — Сараби чуть подтянула к себе массивную мускулистую лапу, чтобы было удобнее.       — Лишняя пара глаз и когтей могла бы с лёгкостью обратить это противостояние к одной из сторон, — причмокнула снизу опытная Узури.       — Если вам вдруг стало интересно моё скромное мнение, — вкрадчиво проурчал попытавшийся приподняться на лопатки лев, что всё это время лежал на спине между ними, широко разведя лапы, — Я всё ещё считаю, что вся эта суета нам совершенно ни к чему, и вообще, должен заметить, что под закат солнца мне стало гораздо легче, так что, думаю, уже завтра само всё пройдёт.       — Тебе стало гораздо легче, — тут же уложила лапу на грудь самца старая королева, мягко, но требовательно возвращая его в лежачее положение, — Потому что наш шаман снова накормил тебя той травянистой жижей, от которой уходит боль. Но ушла она не навсегда, и вернётся очень быстро, если ты будешь продолжать напрасно испытывать крепость своего духа.       — Ну ладно вам, — беззаботно отмахиваясь от львиц здоровой лапой, потянулся Симба, — Сколько раз такое было — и ничего. А не пройдёт, так я сам пойду, найду этих… львов-лекарей, или как их там? Зачем такой переполох из-за сущего пустяка? Да и к тому же, если этот самый лекарь вдруг окажется пресимпатичной самочкой, мне бы совершенно не хотелось делится ею с кем-то ещё.       Старые охотницы переглянулись и снисходительно фыркнули.       — Тебе дай волю, ты бы прямо на одной лапе и ускакал, — обхватила его со стороны хвоста Сараби, — Прямо так сбежал бы от нас.       — Ага, — облизал от удовольствия губы лев, прикрывая глаза, — Сбежишь от вас.       Обе львички дружно склонились у лап самца, и тот издал протяжный стон наслаждения. Приоткрыв один из глаз, он обратился к старой охотнице, увлечённо обсасывающей его шипастый жезл.       — Тётя Узури?       — М-м-м? — проурчала та, не отвлекаясь от своего дела.       — Давно хотел сказать: вы просто шикарно сосёте.       Львицы фыркнули ещё сильней. Узури нехотя выпустила терпкую плоть из своей пастьки и принялась сладко облизывать её со всех сторон, справедливо заметив:       — Было бы странно, если бы это было не так — после стольких-то королей.       — Опять скромничаешь, да, — донесся чуть ниже голос Сараби, заботливо вылизывающей пушистые орешки и ножны сына, — Словно все позабыли, как тянулись к тебе львы.       — Это всё природа, — старалась отбиться от наскоков королевской лести Узури. Её шершавый язык сновал то вверх, то вниз, крепко обнимая чувственное алое древко, — Что она дала, тем и пользуюсь.       — И ты весьма хороша в этом, моя прелесть, — Сараби закончила с бубенчиками сына и поднялась выше, принявшись усердно полировать королевское копьё в такт со своей подругой.       Алогрив снова чуть приподнял голову, разглядывая, как старательно трудятся над ним его опытные кошечки. Мать чуть склонила мордочку в сторону, заботливо массируя языком каждый чуткий шипчик, её лапка скрылась у основания хвоста льва, а пальчик привычно массировал основание тесного ромбика, то погружаясь немного в его тёмный лазик, то возвращаясь наружу и сдавливая нежную тугую плоть. Узури обыденно поджимала лапкой основание длинного стерженька, устроив другую на животе льва. Обе самочки лежали к нему хвостами, так, что их приятные упругие пушистости, венчанные густыми кисточками, можно было в любой момент потянуть или оттянуть. Пышная розочка Сараби чарующе поблескивала, слегка укрытая и поджатая крепкими лапами охотницы. Розочка Узури же скромно пряталась под шёрсткой. Симбе она тоже очень нравилась, а потому он чуть потянул за хвост старую охотницу, и та, во мгновение сообразив, чего именно хочет лев, изящно приподняла лапку, позволяя ему исследовать все свои прелестные таинства.       Эти две львицы были особенными. С любой другой прайдовой кошечкой он ощущал себя простым самцом, что волей судьбы и своего природного начала должен был вынуждать их чувствовать свою власть, принимать его потомство. Даже совсем немолодая львица в лапах крепкого и сильного льва неожиданно превращалась в самую что ни на есть наивную юную львёнку, что готова была в любой момент предаться такой глупости, какой от неё никто и никогда бы не подумал ждать.       Ощущая же близость матери, он испытывал ни с чем не сравнимое чувство и какой-то совершенно непостижимой степени единения, и, одновременно с этим, абсолютное, почти безграничное ощущение совершенной власти, словно глубоко погружаясь в её просторное, жаркое лоно он каким-то образом перенимал от старой королевы некую особую силу властного рода. Сараби тоже была без ума от влюблённых игр своего сына, и потому всякий раз старалась поделиться с ним каким-то особенным, совершенно новым для него опытом. Пусть и рождённая повелевать и приказывать, она умела не только доминировать над львом, но и всецело и бездонно отдаваться его страсти, позволяя ему многое из того, что не позволяла даже любимым львам и самым близким к себе сёстрам.       С Узури всё было немного иначе. Ощущая искреннюю и преданную любовь к сыну своей самой смелой и заботливой королевы-матери и просто ласковой и нежной подруги, она целиком отдавалась абсолютно всем прихотям и желаниям алогрива, какими бы странными и неожиданными они не казались поперву. С ней можно было попробовать такое, от чего его Нала скорее всего скруглила бы глаза и сбежала бы в ужасе. Тётя всегда была открыта ко всем его увлечённым экспериментам, а её пышная, извечно влажная писечка исправно доводила льва до совершенного сладостного исступления. У неё был совершенно бесценный навык, коего алогрив не встречал ни у одной из известных ему самочек: она внимательно вслушивалась и всматривалась во все его сокровенные и сакральные фантазии, а затем придумывала способ, как заставить льва преярко испытать их с нею. Так, например, она узнала, что королю очень нравится, когда львица громко стонет под ним — и уже на следующий раз он поспешила поделиться с ним тем, как может жалобно мяукать опытная охотница, причём оказалась она в этом настолько хороша, что Симба и впрямь подумал, что сумел выдрать эту старую и невозмутимую львицу как истинный, совершенно необыкновенный в своей силе самец, чем потом тайно гордился не один сезон. А однажды Узури вызнала, что лев тайно мечтает испробовать свою юную дочку с кем-то из других прайдовых самочек, но не решается об этом прямо попросить — и вот уже к тому же вечеру у короля случилось очень приятное и жаркое времяпровождение в компании двух любящих его кошечек.       Заприметив поступок своей подруги, Сараби тоже чуть приподняла лапку, стараясь порадовать сына видами и своих пышных холмиков. Наблюдая, как две самые старшие и самые важные самочки прайда ласково прислуживают ему своими волнующе-шероховатыми языками, покорно предоставив его взору и его лапам свои самые незащищённые и самые желанные прелести, лев обратился головой к каменному своду пещеры, закатив глаза и прислушиваясь к нарастающей волне внутреннего удовольствия.       Почувствовав, как ощутимо влажнеет плоть самца под их заботливыми прикосновениями, львицы принялись усиленней оставлять свои поцелуи на раззадоренном королевском жезле. Сараби обожгла лёгким укусом пушистый мешочек с орешками, пока её подруга снова обхватила в нежные объятия своего языка кончик львиного хозяйства. Когда оно по самое основание скрылось в умелой и трудолюбивой пастьке Узури, спина алогрива вытянулась дугой, а из лапок несдержанно выглянули когти. Лев громко прорычал, изливаясь густым и обильным семенем глубоко в горло старой охотницы. Та терпеливо и с совершенно невозмутимым видом приняла в себя всю королевскую влагу, после чего не без удовольствия слизала с губ её терпкие и солоноватые капельки.       Пока Симба продолжал тяжело дышать, медленно обретая реальность после изловленного вихря наслаждений, львицы чуткими и заботливыми поцелуями смыли остатки пряных выделений сперва с мордочек, а затем и с лапок друг у друга, а затем, уже более основательно умывшись, устроились прямо под боком у алогрива, возвращаясь с самым невозмутимым видом к своей важной королевской беседе:       — Вот что я тебе скажу, моя верная охотница, — положила обе лапки на грудь сына королева-мать, — Быть может, наше решение и не самое верное, однако ни выбора, ни времени у нас попросту нет. Если в небесах действительно восседают короли, и если эти короли по какой-то невероятной причине не заняты своими небесными львицами, так пусть они и рассудят, правы мы или нет, а я — я просто хочу и дальше видеть улыбку своего сына.       Узури положила свою лапку на лапку Сараби, не проронив ни слова.       — И я хочу видеть её здесь, на земле, ведь улыбки моего любимого льва на небесах мне и так слишком много.