In my room

      На втором этаже кампуса — толпа. Все пытаются перекричать друг друга, протиснуться ближе к эпицентру и заранее, на всякий случай, открывают камеры на телефонах. Кто-то уже шёпотом принимает ставки, кто-то откровенно смеётся, а самые смелые прижимаются к двери. Над одной — самой узнаваемой комнатой в общежитии, так уж повелось — сгущаются тёмные тучи: быть очередному разногласию.       — Какого, мать его, хрена ты творишь?!              Вопль Чуи настолько оглушительный, что оба даже не замечают шум по ту сторону двери.       В руках Дазая покоится маленькое ведёрко, а на лице красуется победная улыбка человека, который ни о чём не жалеет.       — Я уже говорил, что твой будильник невыносим? — на полу-выдохе тянет шатен, разводя руки в стороны, в то время как Чуе хочется вырыть для него могилу.              Желательно прямо сейчас. Желательно голыми руками. И желательно — в тишине.       — Я не виноват, что ты у нас поздняя пташка! — Вода градинами стекает с рыжих волос, падая на белоснежную рубашку для сна и оставляя тёмные пятна. Капли скатываются по шее, цепляются за ключицы и исчезают под тканью. — Если не нравится, вали в магазин за берушами.              На самом деле, Накахара такой же. Ранние подъёмы всегда даются ему с трудом, а перед сном приходится заводить около шести будильников подряд, четыре из которых он каждый раз благополучно откладывает «на потом». Ещё когда парень жил с отцом, тот вечно был на взводе из-за этого, но бойкий на характер рыжеволосый сын всё же отстаивал своё право на чуть более длительный сон.       Однако сейчас до начала пар остаётся около тридцати минут, и, в целом, Осаму разбудил его весьма кстати — иначе пришлось бы писать километровую объяснительную, а Чуя ненавидит объяснительные почти так же сильно, как Дазая.       Естественно, план шатена изначально пошёл в немного ином русле…       — Давай искать плюсы. Например, теперь тебе не нужно в душ.       Дазай строит самое невинное выражение лица, изображая милого котёнка из «Шрека». Ведь котят не бьют, так?       Судя по взгляду Чуи — бьют. И ещё как.       — Да пошёл ты!              Дверца ванной комнаты захлопывается с таким грохотом, студенты этажом выше, кажется, чувствуют лёгкое землетрясение, когда Чуя исчезает за ней. Из коридора доносится приглушённый смех и поспешные шаги — зрители разочарованно расходятся, не дождавшись продолжения.       С того момента, как судьба свела их вместе, предоставив шикарную возможность проверить нервы друг друга на прочность (а заодно и нервы соседей) совместным проживанием, прошло чуть больше месяца. Ссоры переросли в мелкие перепалки и столкновения характеров. А атмосфера между ними теперь менее напряжённая. Дазай всё ещё не обходится без колких фраз в адрес Чуи, пока тот сгорает от желания вмазать по его наглой физиономии, но, эй, до кулаков теперь не доходит — и это можно считать великим прогрессом.       Иногда они даже ужинают в одной комнате без угроз. Почти.

***

      — Если ты не уберёшь руку с моего плеча, я лично пересчитаю все твои зубы, когда ты выплюнешь их на пол, — твёрдо отрезает Накахара, покосившись на шатена.              Дазай, распластавшись на кожаном диване в фойе универа, цокает, но всё же отодвигается в сторону, ловя на себе многозначительный взгляд Фёдора. Рука нехотя соскальзывает с плеча Чуи, но уголки губ остаются приподнятыми — будто он делает одолжение.       — Как вы ещё друг другу глотки не перегрызли? — в руках брюнета покоится упаковка апельсинового сока, и он зажимает между зубами прозрачную трубочку, наблюдая за ними с почти академическим интересом.       — Отличный план! Займусь им со следующего понедельника, — тон Чуи меняется с недовольного на саркастичный, когда он скрещивает руки на груди и закатывает глаза.       — Ты такой жестокий… Я не настолько ужасен.       Губы бинтованного парня складываются в наигранную обиду. Дазай даже прижимает ладонь к груди, будто слова рыжего соседа действительно ранили его в самое сердце.       До начала второй пары почти десять минут, и Чуя мысленно умоляет всех богов, чтобы время пролетело быстрее. Ему хочется провести следующие полтора часа в тишине, зарывшись в тетради и слушая монотонную речь преподавателя. Хочется наконец получить редкую возможность не созерцать всю бренность бытия рядом с бинтованным придурком.       К счастью, расписание у них сегодня разное.       — Ты прав, — блокируя телефон, рыжеволосый парень подскакивает с места. Силуэт Ацуши виднеется в дальнем конце коридора — его спасательный плот, — Осаму, ты не просто ужасный. Ты самый ужасный человек, которого мне доводилось встречать.       Слова звучат остро, когда Накахара нагло тычет Дазаю пальцем в грудину и резко отстраняется.       Господи, если ты есть, объясни, за какие такие грехи Чуе приходится расплачиваться нервными клетками?       — Это будет сложно… — Дазай буквально растекается по дивану, укладываясь целиком. Глаза прикрыты, ладони подпирают затылок, и он мучительно вздыхает, будто только что пережил тяжелейшую трагедию.       Где-то со стороны кабинета алгебры слышится радостный смех Накахары, когда тот равняется с блондином, и Осаму сам не замечает, в какой момент начинает вслушиваться внимательнее, чем в собственные мысли. Смех цепляется, остаётся фоном, не даёт полностью отключиться.       Но—       — Молодые люди! — ректор, Дазай готов поклясться, буквально вырастает из-под земли, склоняясь над его лицом. — Университет — это не место для дневного сна!       Осаму медленно приоткрывает один глаз.       — Какая трагедия… — бормочет он.

***

      Знакомая неоновая вывеска приветливо встречает Дазая на входе в бар. Воздух внутри пропитан смесью алкоголя, дерева и лёгкого табачного шлейфа, впитавшегося в стены за годы. На часах около половины десятого и сегодня будний день, поэтому помещение почти пустует. Негромкая музыка звучит где-то на фоне, а Фёдор уже машет ему из-за барной стойки.       — Я думал, ты уволился, — первым подаёт голос Осаму, подхватывая высокий стул, разворачивая его к себе и плюхаясь сверху.       — Меня попросили подменить, — сухо отвечает Фёдор, протирая бокал с хирургической аккуратностью. — Видимо, я единственный здесь, кто умеет не путать соль с сахаром.       — Это был эксперимент! — театрально возмущается Гоголь, появляясь из подсобки с бутылкой в руке. — Девушка сказала: «Что-нибудь необычное». Я добавил соль на край бокала.       — В латте… — уточняет Достоевский, срывая лёгкий смешок с уст Дазая.       Фёдор и Осаму знакомы давно. Если точнее — с того возраста, когда взрослые ещё решают всё за тебя, а ты решаешь только, какую игру запустить на приставке в этот раз.       Им по десять.       В тот вечер дом семьи Дазая полон деловых голосов и дорогих костюмов. Осаму, которому смертельно наскучили разговоры о контрактах, бродит по лестнице и случайно натыкается на мальчика, сидящего на ступеньке с книгой на коленях.       Он не выглядит потерянным. И даже не выглядит скучающим.       Скорее — оценивающим.       — Ты всегда такой серьёзный или это разовая акция? — интересуется тогда Дазай, остановившись напротив.       Мальчик поднимает взгляд. Тёмные спокойные глаза, слишком внимательные для ребёнка.       — А ты всегда разговариваешь с незнакомыми людьми?       — Только если они выглядят умными.       Между ними повисает выжидательная пауза.       — Фёдор, — произносит тот спустя секунду.              — Осаму.              Рукопожатие выходит неожиданно крепким для их возраста.       Через полчаса они уже сидят на полу в комнате, устроившись возле телевизора, и спорят о стратегиях в игре так, будто от этого зависит будущее человечества. Взрослые решат в тот день, что «дети прекрасно нашли общий язык», но они даже не подозревают насколько правы.       Со временем пейзаж за окнами сменяется разными городами на годы вперёд. Свой подростковый период после развода родителей Дазай проводит с отцом в Германии, посещая одну из престижных гимназий в Мюнхене. В то время как Достоевский остаётся в Японии. Когда кареглазый парень решает вернуться на родину, об этом тут же становится известно. Скорее потому, что первым делом, стоит ему сойти с самолёта, в профиле в социальных сетях публикуется нелепая фотка с набережной Йокогамы, где Осаму пытается состроить счастливое лицо, но выходит слишком наиграно и забавно.       Вот тут-то всё возвращается на круги своя, будто никакого расстояния и не было.       Несмотря на прекрасное финансовое положение их семей, парни решают устроиться на подработку в начале лета. Причиной столь внезапного желания становится не необходимость заработать — денег и без того хватает, — а банальное мужское любопытство.       Ну знаете: куча красоток каждый вечер стекается в подобные заведения и это отличный шанс. Особенно если в придачу к толстому кошельку в твоём распоряжении оказывается бесконечное количество алкоголя на любой вкус и цвет.       Именно в первый рабочий день всё и случается.       Дверь бара тогда распахивается так резко, что колокольчик над ней жалобно звякает.       — Господа, вы готовы к величайшему событию этого лета?       Осаму, протирающий стойку, лениво поднимает взгляд, а Фёдор, сортировавший бутылки по цветовой градации (потому что «хаос раздражает»), даже не оборачивается.       На пороге стоит высокий светловолосый парень. Выражение его лица соответствует человеку, который либо сейчас сорвёт аплодисменты, либо устроит пожар.       — Мы закрыты, — спокойно сообщает Достоевский.       — Вы открыты для новых талантов, — невозмутимо поправляет незнакомец и уверенно шагает внутрь.       — И что ты умеешь? — интересуется Осаму, уже откровенно заинтересованный.       — Всё.       — Это настораживает.       — Я коммуникабельный, харизматичный и чертовски красивый. Могу продать воду рыбе.       — Это незаконно, — сухо замечает Фёдор.       Николай — а именно так парень представится через минуту, уже каким-то образом оказавшись за стойкой, — не спрашивает разрешения. Он просто начинает помогать.       К удивлению обоих, за вечер он успевает действительно многое: — познакомиться с половиной зала; — выучить имена постоянных клиентов; — и умудряется увеличить чаевые почти вдвое.       При этом ни одной разбитой бутылки и ни одного серьёзного косяка.       Только чрезмерная улыбка и ощущение, что в помещение запустили управляемый ураган.       — Ты не боишься, что мы тебя выгоним? — спрашивает Осаму ближе к закрытию.       — Нет, — честно отвечает Николай. — Вам станет скучно без меня.              Фёдор тогда впервые смотрит на него внимательно.       Тем же вечером Гоголь нанят официально, хотя Дазай до сих пор шутит, что блондин является не сотрудником, а скорее талисманом, как на каком-нибудь футбольном матче.

***

      — Представляешь, — Николай без предупреждения закидывает руку Дазаю на плечо, наваливаясь всем весом, будто они старые фронтовые товарищи, — вчера ко мне подкатывала первокурсница. Настоящая. Спросила, не модель ли я.              Дазай даже не поворачивает головы. Только лениво, почти механически, вонзает локоть ему под рёбра. Толчок выходит не агрессивным, но ощутимым — таким, чтобы обозначить границы.       — Ты похож на циркового клоуна, — негромко произносит Фёдор, щёлкая крышкой от новой бутылки виски. — Это не одно и то же.       — Завидуешь? — Николай возмущённо выпрямляется, откидывая светлую прядь со лба, которая, кажется, начинает неприятно щекотать его переносицу.       — Я просто наблюдаю, как эволюция иногда делает шаг назад.       В ответ на это звучит недовольное фырчанье, но Николай быстро возвращает самодовольную ухмылку.       — Между прочим, она попросила мой номер!       — Чтобы занести тебя в список контактов «Никогда не отвечать», — спокойно добавляет Фёдор.       Дазай тихо хмыкает, подпирая подбородок ладонью.       В баре сегодня непривычно спокойно: мягкий жёлтый свет ложится на деревянную стойку, стекло отражает огни улицы, музыка лениво тянется на фоне. В такие вечера разговоры звучат громче обычного, а паузы — ощутимее.       — Удивительно, что тебя вообще кто-то терпит, Федя, — лениво тянет Осаму, наблюдая, как жидкость медленно заполняет его стакан.       — Удивительно, что тебя терпит Накахара.       И вот тут Осаму замирает.       Это почти незаметно — едва уловимая пауза между вдохом и выдохом. Пальцы, до этого беззаботно постукивавшие по стеклу, на долю секунды останавливаются. Взгляд, скользивший по барной стойке, чуть фокусируется.       Всего секунда.       Но Николаю хватает и половины.       — О-о… — протягивает он с таким восторгом, будто только что обнаружил спрятанный клад и наклоняется ближе через стойку. — Мы задели что-то важное?       — Ничего важного, — отмахивается Дазай слишком быстро. Чуть быстрее, чем стоило бы. — Просто сожитель с комплексом Наполеона.       — Наполеон был невысоким… — задумчиво произносит Фёдор, опираясь локтями о стойку.       — Я в курсе.       — Тогда сравнение уместно.       Николай тихо присвистывает.       — Значит, наш маленький генерал всё-таки занимает твои мысли?       — Не мысли, но… он занимает слишком много пространства, — сухо отвечает Осаму. — В комнате, в расписании, в звуковом диапазоне и, к моему глубочайшему сожалению, в поле зрения, — заканчивает Дазай, делая глоток.       Фёдор не спешит с ответом. Он слегка наклоняет голову, будто рассматривает сложную шахматную партию.       — Любопытно, — через минуту тихо произносит Достоевский. — Обычно ты избавляешься от того, что занимает слишком много места в твоей жизни.       — О, поверь, я пытался. Но он, увы, не мебель.       — Жаль… — вставляет Николай. — Я бы посмотрел, как ты выносишь его к мусорным бакам.       — Он бы выкинул меня первым! — фыркает Дазай.       Фёдор ловит эту фразу мгновенно.       — Значит, вы уже перешли к этапу взаимных угроз? Прогресс.       — Это называется «совместное проживание», — отмахивается Осаму. — Люди привыкают.       — Привыкают… — брюнет повторяет слово так, будто пробует на вкус. — И как проходит адаптация?       Вопрос звучит ужасно ровно и слишком нейтрально.       — Да-да, расскажи нам. Есть ли успехи на фронте? — Николай ухмыляется.       — На каком ещё фронте? — лениво тянет Дазай, но в голосе сквозит настороженность.       — Бытовом, разумеется, — невозмутимо отвечает Фёдор. — Ты жаловался, что он невыносим. Стало ли… легче?       И вот тут Осаму медлит, прокручивая мысли в голове.       Перед глазами неожиданно всплывает утренний Чуя — мокрые рыжие локоны, злой взгляд, рубашка, прилипшая к плечам. Слишком живо и слишком детально.       — Он всё ещё кричит, — наконец говорит шатен, пожимая плечами. — Всё ещё бесится. Всё ещё угрожает мне физической расправой.       — Но? — тихо уточняет Фёдор.       Осаму щурится, делая ещё один глоток виски.       — Но теперь не так искренне.       — О, это уже почти романтическая динамика! — Николай драматично прижимает ладонь к груди.       — Заткнись.       Фёдор, в отличие от Гоголя, не смеётся. Он просто наблюдает.       — То есть… — мягко начинает Достоевский, — ты хочешь сказать, что между вами всё стало… спокойнее?       — Скорее… привычнее. Он больше не взрывается по любому поводу. Иногда даже… — Дазай осекается.       — Даже? — подталкивает брюнет.       Осаму раздражённо цокает.       — Иногда он слушает.       Фёдор едва заметно приподнимает бровь.       — Это достижение.       — Не начинай.       — Я и не начинал, — спокойно отвечает он. — Мне просто интересно, как развивается ваша… ситуация.       Слово повисает в воздухе.       — Ситуация, — повторяет Николай с широкой ухмылкой. — Мне нравится, как это звучит!       Осаму отставляет стакан чуть громче, чем требуется.       — Нет никакой ситуации.       — Разумеется, — Достоевский слегка улыбается, устремляя взгляд куда-то в потолок.       Пауза растягивается между ними. Музыка на фоне сменяется, за окном проезжает машина, свет фар на секунду скользит по их лицам, высвечивая выражение Осаму — на миг очень задумчивое.       — Просто будь осторожен, Дазай, — добавляет брюнет уже тише. — Иногда то, что начиналось, как раздражающий шум, внезапно становится тем, без чего невыносимо тихо.       — Не драматизируй, — кареглазый парень усмехается, явно уверенный в своём целомудрии.       — Я? Никогда.       Но в его взгляде читается слишком много внимания и расчёта.       И Осаму, сам того не осознавая, впервые за вечер не находит, что ответить.