Golden boy

the wolf

Несмотря на обыденность будней и мягкой поступью подбирающуюся к нам весну, я не чувствовал себя спокойно и легко. Обычно вздыхающий с облегчением, ожидающий тепла и наконец меньшей загруженности, благодаря сданным экзаменам и наступившему временному отдыху, сейчас я был напряжён. Я не испытывал облегчение и не чувствовал радости от легко поддающейся учёбы; нейтрально отнёсся к полученной на работе премии от постоянных переработок. Меня сковывало цепями нервоза. Всё вокруг казалось мне враждебным и туманным. Отовсюду я ожидал какого-то подвоха, отчего стал импульсивнее и злее. Не успокаивали даже тренировки, которые я стал делать с большей интенсивностью. Это не нравилось не только тренеру, который боялся, что я подорву здоровье, но и сокомандникам, которым приходилось поддерживать мною заданный темп. Больше всего раздражали Андреас и Арчи. Но если с первым я как-то справлялся, ибо тот был другом, то вот второй доводил меня до ручки каждый раз, как попадал в поле зрения. И ладно, если бы у этого была причина: подколы Миллера остались в прошлом; его команда, стоило их лидеру прекратить до меня доёбываться, вообще про моё существование будто забыла. Дело было в другом. Во взглядах. В том, как Арчи смотрел на меня и молчаливо угрожал. Угрозу же понять было несложно, ибо ещё тогда, когда Лео наконец признался ему, что мы состоим в отношениях, он мне доходчиво объяснил, что со мной будет, если я львёнка разочарую. Это бесило не хуже словесных нападок, которые, если быть честным, я бы терпел с радостью и дальше. Уж лучше бы Миллер говном изводился и меня в грязь втаптывал, чем так открыто демонстрировал, какой он дохуя Голдбергу близкий друг, готовый меня уничтожить, если я того как-то обижу. Ревность душила так, что хотелось свернуть самовлюблённому ублюдку шею. Утопить в унитазе или накормить дерьмом, дабы понял, что ни с чем, кроме как с отходами жизнедеятельности, я его слова вровень не ставлю. Как и его ненужное мнение. Но ладно Арчи. Стерпеть напыщенного индюка ещё было можно. Хуже всего мне было от Лео. От его вымученных улыбок и вечной, будто навеки поселившейся в его глазах, печали. Хотелось убрать ту, вытянуть возникшую в его душе боль, заменяя лаской и нежностью. И я правда старался как мог. Одаривал вниманием, боле даже не ночуя почти в общежитии, стараясь оставаться с Голдбергом как можно чаще. Глубоко внутри я понимал, что мне это аукнется. Оно уже давало о себе знать: Андреас не просто спрашивал, а в открытую совал свой нос во все аспекты моей жизни, пытаясь разузнать к кому я так сильно прикипел. В том, что он это прекрасно понимает можно было не сомневаться. Не первый год мы были знакомы, чтобы тому было не очевидно главное — я по уши помешан. Я даже знал причину, по которой он так сильно хотел узнать мою пассию, — он опасался. Он боялся того, чего боялся в самом начале знакомства с Лео я сам: что я вновь начну проявлять агрессивный и чрезмерный контроль. Боялся, что я вновь рано или поздно на ком-то сорвусь, покалечу, если не сразу убью. Он просто не знал, что я боролся. С собой, со своими желаниями. Не знал о том, что даже несмотря на возрастающую время от времени злобу я делал кое-какие, но успехи. Единственное же, что оставляло во мне шрам за шрамом, не давая покоя изо дня в день, — непоколебимая вольность, что была всегда присуща Лео и которая давала о себе знать до сих пор. Успокаивало лишь то, что я с самого начала знал, что так будет. Что двойственность львёнка будет проявляться даже тогда, когда я этого совсем не буду ждать; что даже в подчинении он будет мне полностью неподвластен. Податливо прогибаясь в моих руках, призывно распахивая губы и выдыхая на пике удовольствия моё имя, он всё равно в движениях, как между строк в замудрённой книге, оставлял послания, что всё это не просто так. Что есть в его подчинении смысл. И что, если он его неожиданно потеряет, я не замечу, как сам потеряю Голдберга. Успокаивало, что я об этом знал и что добровольно на это пошёл, на примирение с его волевым характером. Я понимал, что он от меня зависит. Но также я понимал, что зависимости он приобретает добровольно. Не страшен ли тот, кто спокойно принимает то, что его погубит? Ещё как страшен. Ведь если тот с лёгкой руки готов отдать кому-то или чему-то свою волю, то это значит, что так же легко он может её обратно забрать. Даже через собственную боль и муки. Поэтому я молча сносил его всё больше проявляющуюся непокорность: бессовестное игнорирование моих звонков, забывчивость и иногда явно доносящееся от Лео алкогольное амбре. Неразговорчивость и молчание в случаях, которые явно требовали разговора. Хотя бы малейшего. Я терпел, ибо видел, как тому сейчас непросто. Не поднимал тему его бывшего, боясь, что разворошу гнездо, сотканное из его болезненных воспоминаний. Хотя и чувствовал, что рано или поздно, но разговор о нём поднять придётся. Мне тяжело было не вспоминать тот злосчастный вечер, на котором застал драму в несколько актов. Ненависть к этому человеку заслоняла мне разум. Хотелось хотя бы понять, не несёт ли он какой-либо для Голдберга угрозы. Оставалась лишь одна надежда, что Лео мне доверяет. Доверяет настолько, что не станет молчать, если что-то пойдёт не так. Если ему вновь будет грозить опасность. Тот факт, что его бывший опасен, не признать было нельзя. Я лично видел это в его глазах: непоколебимая, сладкая и неотвратимая злоба, что в разы отличалась от моей. Я был агрессивен не по собственной воле и не желал людям зла, пока тот, намеренно взращивая в себе ядовитый плод, мечтал отравить всех и каждого. Неугодных, таких как Лео, он явно хотел травить долго и мучительно. Инстинкты кричали, что я обязан его обезопасить. Уже не собственничество, а обыкновенное желание показать, что он находится под моим крылом, не давало мне покоя. Для того же, чтобы это сделать, я хотел снова потребовать раскрыть отношения. Надоело слышать смешки в его сторону и всё никак не утихающие разговоры о придуманной кем-то его доступности. Он не делал ничего, чтобы этот слух поддерживать… Потому сколько бы времени ни прошло, я всё ещё не мог понять, что давало другим повод так о нём думать. Что или… кто. По той же причине во мне необъятным потоком бурлило негодование от совершённого Лео вчерашнего поступка. То, как он ворвался в раздевалку вечером и как требовательно желал грубой ласки, выбило меня из колеи. Он же так откровенно боялся, что о наших отношениях кто-то узнает, что мне с трудом поддались сознательность и понимание правильности собственного выбора. Я мог ему отказать и, как минимум, высказать, что его поведение нерационально. Но я не смог. Понял, как тому необходима эта быстрая разрядка, что даже через нежелание и играющее во мне недовольство я взял его быстро и грубо. Пытался быть с ним мягче, но поддался искушению сорваться хотя бы на эти недолгие минуты, разрешая и ему карать себя за эту эгоистичную слабость. Я ненавидел боль в отношениях. Ненавидел её ни в моральном плане, ни в физическом. Несмотря на свой характер и явные проблемы с чрезмерным контролем, я всегда пытался снизить боль до минимума. Как и старался пресечь возможные из-за кого-то или тем более меня слёзы. Когда же я пришёл к нему в полном намерении поговорить хотя бы о том, что произошло вчера, то вновь столкнулся со знакомыми гранями характера львёнка. Поставив меня в известность о том, что ему нужно встретиться с друзьями, он, несмотря на моё недовольство, ибо меня беспокоило его недомогание, всё равно отправился на назначенную встречу. Было поздно, когда я вошёл в его новую квартиру и столкнулся с тишиной. Сначала она мне показалась угнетающей на фоне плотно завешанных окон, но после я понял, что та скорее была обволакивающей. Веяло дымом. Аромат знакомых сигарет с ментолом перебивался с не менее знакомым ароматом вишни, что источали подожжённые свечи. Если же пахло, как я это называл, «Морозной вишней», то не стоит сомневаться в том, чего Лео хочет прямо сейчас. Что-то в очередной раз взбаламутило его нутро, отчего ему хотелось остыть внутренне, но накалиться снаружи. Я не знал, стоило мне радоваться его открывшейся только для меня ненасытности или же плакать, ибо разговор снова придётся отложить на потом. В сознание даже время от времени начала прорываться назойливая мысль, что всё это однозначно не просто так. И, быть может, Лео поступал так намеренно. Если же я был прав, то это мало меня расстраивало, ибо сколько бы тот ни пытался сманить меня телом, я всё равно рано или поздно, но выведу его на откровенный разговор. Застал же я львёнка, лежащего в откровенной позе на кровати. Худые ноги были облачены в чёрные колготки с высокой посадкой. Обтягивая мягкие бёдра, они пленительно обрамляли их искусной затемнённой полосой, создавая тем самым видимость натянутых поверх шорт. Но никаких шорт не было, как и белья. Прикрывая рукой уже привставший и истекающий смазкой, что блестящей бусинкой прорвалась сквозь плотную ткань, член, другой он сжимал между пальцев сигарету. Сделав глубокую затяжку, при этом не отрывая от меня своих глаз, он стряхнул пепел в находящуюся на прикроватной тумбочке пепельницу. Взгляд приковал оставшийся на белом фильтре след от помады. Следом и сами губы, что сладко растянулись в пленительной улыбке. Хитрый голубой взгляд же выдавал Лео с лихвой: он наслаждался устроенным представлением. Возбуждался только от осознания, что мне оно нравится. Для него это значило только одно — что я доволен и готов дарить необходимое ему удовольствие. Для меня же, что я снова получу его сполна. Находящаяся на нём чёрная прозрачная рубашка соблазнительно соскользнула с плеча, когда он по моей команде — я поманил его пальцем — приподнялся. Золотистые локоны, светящиеся даже в полумраке, благодаря включённому алому ночнику, придавали сущности некогда ангельски чистому Лео дьявольской привлекательности. Не хватало только маленьких чёрных рожков для общей картины. Он смотрел на меня исподлобья, кидая меткие взгляды из-под упавшей на глаза чёлки, тем самым будоража моё естество. Я знал, что отчасти это подчинение говорило о том, что он готов к наказанию за вчерашнее выступление. По одним этим взглядам и порхающим ни разу не невинно ресницам было понятно, что он именно его и ждёт. Ну а я… А я и не против. Мягко скользнув ладонью по его щеке, я демонстрировал ему свою нежность, тем самым напоминая, что последующее не должно восприниматься им как что-то пугающее. Я всегда так делал, ибо не хотел мальчишку лишний раз запугать. Мне нужно было его полноценное доверие и понимание, что все свои действия я наполняю лишь желанием обострить ощущения, а не вызвать боли и страха. И он поддавался: ластился к руке, прикрывая доверительно глаза. Показывал, что готов ко всему и не боится. Знает, что я не обижу преднамеренно и то, что я этого в действительности не хочу. Когда необходимый эффект был получен, я прекратил ласку так же резко, как и её начал. Отстранив ладонь, я оставил на коже лишь пальцы, которыми, скользнув вниз, крепко ухватился за чужой подбородок. Приподняв его лицо повыше, тем самым безмолвно напоминая, что хочу видеть его глаза, я смачно провёл большим пальцем по его губам, растирая помаду и оставляя багровый след. Выглядело впечатляюще. Особенно тогда, когда вслед за этим я на них надавил, проталкивая тот внутрь. — Соси, — потребовал, когда поймал во взгляде вопрос. Он подчинился. Расслабив челюсти, позволил проникнуть пальцу ещё глубже. Обхватив плотно губами, сам насаживался на него головой, будто желая прочувствовать ими каждую фалангу. Язык же, горячий и мокрый, ласкал самый кончик, играя и выводя на нём круговые движения. Понять, что именно он на месте пальца представляет, было несложно хотя бы потому, что, когда я протолкнул ему в рот второй, он уже тянулся рукой к выпирающему на моих джинсах члену. Он успел только коснуться его пальцами, когда по комнате разлетелся шлепок. Не прилагая сил, я лишь аккуратно хлопнул его по руке и тут же на выдохе требовательно бросил: — Не трогай, — и следом, заметив, как от глубже проникающих пальцев, он попытался прикрыть глаза: — Смотри на меня. Лео тонко простонал, но сделал, как я сказал. От моих требовательных, ускорившихся движений, на его глазах успели выступить слёзы. С уголка же губ блестящей струйкой стекла на подбородок слюна, оставив на покрывале пару-тройку капель. От его раскованного, по-блядски вымученного взгляда и стонов, что пускали вибрацию по пальцам до самого предплечья, собственная выдержка трещала по швам. Хотелось уже слышать не только мольбу в его голосе, но и искреннее, почти нестерпимое наслаждение, пока сам буду втрахивать его в кровать. Но я терпел. Понимал, что должен довести его до самого пика, чтобы он, от муки и невозможности кончить, начал просить. Просить надрывно, выкрикивая моё имя вместе с обещанием быть более послушным. По первой стёкшей по его щеке слезе я понял, что пора переходить к более активным действиям. Вытянул пальцы из его рта намеренно медленно, чтобы за ними потянулась ниточка слюны. Стоило же той оборваться, добавив ещё один мокрый след на его коже лица, и мне успеть только бросить на свои джинсы приглашающий взгляд, как я почувствовал на ремне торопливые пальцы. Я не сдержал смешка, когда Голдберг после недолгой пытки с небольшим препятствием наконец-то дорвался до желаемого. Он смотрел на мой член жадно, вымеряя взглядом каждый сантиметр. Водил им по выпирающим венкам, задерживаясь на определённых участках, словно желая запомнить, как он выглядит. Всё было прекрасно ровно до момента, пока Лео в очередной раз не решил показать свой характер. Прежде чем перейти к основным ласкам, он будто намеренно решил растянуть удовольствие, опустив ладони мне на живот. Прильнув ко мне ближе, он медленно начал тянуть руками вверх. Смотря мне прямо в глаза, он провёл щекой по всей длине моего члена, прежде чем прикрыв веки, прикоснуться губами к прессу. Не ожидав подобной ласки, я, естественно, напрягся. Наблюдая за чужими действиями, сам не заметил, как стал заводиться сильнее и желать большего из-за чужой медлительности. Лео же, будто назло распаляя, начал оставлять на коже поцелуй за поцелуем, водя при этом ноготками по груди. Это и бесило, и раззадоривало. Вроде хотелось схватить его за волосы и вжать в пах, чтобы напомнить о том, что ему следует на самом деле делать, но и в то же время понаблюдать, что тот решит предпринять дальше. И, как итог, я выбрал второе. В очередной раз позволил ему поиграть в главного, хотя и подсознательно понимал, что совершаю тем самым очередную ошибку. Но и поделать с собой ничего не мог. Слишком стал слаб перед раскрывшимся для меня во всей своей красе мальчишкой. Лео моих внутренних баталий не замечал. Полностью отдавшись процессу, он водил губами по кубикам пресса, время от времени пуская в ход горячий язык. Пока я медленно терял терпение, он довольствовался моим телом, к которому редко имел доступ. Несмотря на то, что секс стал у нас регулярным, Лео всё равно чаще получал, чем давал в ответ. Поэтому и прикосновения, которые он позволил себе сейчас, стали чем-то новым для нас обоих. Тот факт, что терпения не хватает не только мне одному, я понял, когда Голдберг таки, оставив в покое мой пресс, начал медленно от самого основания до головки вести по члену языком. Меня мало привлекали подобные игры, ибо те я считал обычными дразнилками, которые только подогревали кровь, а не удовлетворяли, но всё равно не стал их обрывать, позволяя Лео учиться самому. Заметь я в нём хоть толику сомнения, то вступил бы в игру, помогая и объясняя, что ему следует делать дальше. Но тот был заинтересован в самообучении, отчего я лишь наблюдал, не разрешая себе касаться его даже руками. Мне повезло, что Лео достаточно наблюдателен и схватывает всё практически с первого раза. Запомнив всё то, что я показал ему ещё в отеле, он не стал затягивать с нежностями, начав погружать мой член себе в рот. Плотно обхватив его губами, он, наученный опытом, не стал сразу пытаться взять глубже. Втягивал щёки и водил языком по всем тем местам, которые до этого момента жадно рассматривал. Не признать, что ощущения были слишком острые, я бы не смог. Мозг начал плавиться чрезвычайно быстро, а кровь, сильнее приливающая вниз, рьяно подгоняла к разрядке. Меня это смутило, ибо я никогда не был скорострелом. Мне всегда необходимо было время, которое сейчас из продолжительного неожиданно преобразовалось в чресчур короткое. Виной же всему были не только ускорившиеся движения, но и вид самого львёнка. Алые губы, что оставляли следы от помады на моей коже, стекающие по подбородку слюни и булькающие звуки, попеременно сменяющиеся его гортанными стонами, просто метко вышибали из меня всю мою выдержку. На мгновение я действительно испугался, что это слишком быстро. Хотел было уже отстраниться, дабы дать себе время на передышку, но… так же скоро и передумал. Захотелось испытать новые ощущения, которые были бы таковыми и для самого Лео. Видя, как он старается, желая подарить мне больше удовольствия, я не стал огорчать его резким перерывом. Наоборот, позволил наконец себе запустить в его волосы пальцы и, зафиксировав чужую голову, толкнуться глубже. Конечно, я понимал, что заглотить полностью он бы не смог. Но чуть больше, чем он брал до этого, взять был способен. Голдберг не сопротивлялся. Смаргивая то и дело выступающие слёзы, он упирался обеими ладонями в постель, изящно прогнувшись в спине и вытянув шею. Не стал отстраняться и тогда, когда я планомерно начал долбиться головкой ему в глотку. Несколько раз только издал плаксивый, чуть хрипловатый звук, тем самым напоминая, что долго терпеть такое не сможет. Слишком ещё неопытен, чтобы со второго в своей жизни минета выдержать продолжительный горловой. К слову, долго терпеть и не пришлось. Успев на самом пике прошипеть сквозь губы требовательное «Глотай», я задержал его голову в одном положении на несколько секунд. Только тогда, когда он начал сильнее дёргаться в моей ладони, я ослабил хватку. Резко отстранившись, отчего пара последних капель попали на лицо, Лео начал судорожно хватать ртом воздух. На мгновение я испугался, что перестарался. Подумал, что сейчас он по-настоящему заплачет, ибо лицо его исказилось в какой-то странной эмоции, походящей на отчаяние. Но быстро понял, что ошибся. То было не отчаяние, а обыкновенное сомнение. Не стирая с лица мою сперму, он вперил в меня совершенно невинные в своём выражении глаза, вслед за чем поинтересовался: — Тебе понравилось? Такое откровенное беспокойство меня умилило. Как он мог сомневаться в себе, когда сам довёл меня до оргазма за какие-то жалкие пять минут активных действий? Это удивило даже меня. Так почему не является чем-то необычным для него? Вместо ответа я наклонился и, стерев пальцами с его щеки белёсые капли, поцеловал прямо в губы. Поцелуй получился не мягким и не ласковым. Я вложил в него весь жар своих эмоций и жадность, которые бы доказали, что сколько бы он для меня ни старался, я всё равно буду хотеть больше; что получаю удовольствие от нашей близости не меньше него и желаю то продлить любыми способами. Меня радовало, что несмотря на показательную мной чувственность, он не забыл, что должен подчиняться. Позволил себя целовать, не распуская руки, лишь раскрывая рот шире. Сжимая судорожно пальцами простыню, он всё так же вытягивался, намекая что хочет больше телесного контакта, но терпеливо сносит её недостаток. За это я его и наградил. Прервав поцелуй, я сам подтянул Голдберга выше, желая, чтобы он приподнялся. Ловко поменяв нас местами, я разместил его над своими бёдрами. Не давая тому полностью на них сесть, заставил стоять на коленях и разрешил упереться ладонями в плечи. Дождавшись, пока Голдберг доверительно сделает то, что от него требуется, я приобнял его рукой за бёдра, тем самым приближая к своему лицу его тело. Задирая другой рукой прозрачную рубашку, я жарко вдыхал запах его кожи, что пьянила не хуже самих предварительных ласк. Я с ума сходил от того, как он пахнет. Обожал, когда его естественный запах смешивался с запахом секса и моим собственным; когда сладость ароматов из различных, используемых им духов переплеталась с горечью осевшего табака и дыма. Сейчас он пах и тем и другим. На губах оставался неповторимый вкус, отчего желание целовать и касаться кожи языком во мне только возрастало. Успев более-менее отойти от оргазма, я не заметил, как снова начал заводиться, пока ласкал ртом его соски и вслушивался в сладкую песню из его тоненьких стонов. Натягивающий ткань колготок, пульсирующий от желания разрядки член чётко давал понять, что Голдберг на грани. Не прикасаясь к себе, он, тем не менее, осознанно или инстинктивно то и дело приближался ко мне ближе. Ему не хватало физического контакта, что он старательно и демонстрировал. Я не хотел доводить его до оргазма. Несмотря на демонстрацию чувств и их принятие, играющую в себе перед Лео слабость, я всё ещё помнил, что должен был проучить его за непослушание. Мог, конечно, напомнить ещё и о терпении, которому он ни в какую не желал учиться, но решил в этот раз действовать иначе. Закончив с сосками, я оставил парочку засосов на его груди и рёбрах. Прошептав, чтобы он согнулся в спине и навалился мне на плечо, я дождался пока он выполнит просьбу, помогая ему при этом рукой не упасть. Всё также обнимая и фиксируя его в одном положении, другой я потянулся к его ягодицам. Не предупреждая, дёрнул ткань колготок пальцами, чувствуя, как от грубого напора та рвётся прямо на чужой мягкой коже. Лео дёрнулся испуганно лишь раз, но почти сразу расслабился, принимая плачевную судьбу данного атрибута его гардероба. — Ты готовился? Мне нужно было понять, стоит ли добавить смазки уже сейчас или пока обойдусь подручными средствами. — Да. Отлично. Хорошенько смочив пальцы собственной слюной, я легко проник в податливое тело, слыша, как за спиной раздался нетерпеливый вдох. Вслед за ним он попытался податься чуть назад в желании, чтобы те проникли глубже, но замер тут же, когда я вытянул пальцы обратно. Шлёпнув его по заднице, я потребовал: — Не двигайся. Выдержав короткую паузу, дабы понять, понял ли тот свою оплошность, я вновь начал проталкивать в него пальцы, не заметив сопротивления или показушного нетерпения. Голдберг вздрагивал и редко вымученно стонал, когда я намеренно медленно, вскользь проходился по самой чувствительной точке. Ему явно было этого мало. Чувствуя, как мне в грудь то и дело, пульсируя, упирается его оставляющий мокрый на коже след член, я с удовольствием понимал, что добился нужного эффекта. С какой-то маниакальностью растягивал губы в улыбке, когда от моей недолгой пытки Лео начал всхлипывать и дрожать сильнее. Дрожь эта проносилась по его часто вздымающейся груди, оставляла дорожку из мурашек на позвонках и задерживалась на бьющихся в судороге ногах. Видеть и чувствовать эту слабость, что доверительно демонстрировалась в подчинении моим же желаниям, было лучшим, что я испытывал. За это и снова его вознаградил, когда, поиграв с ним ещё какое-то время пальцами, не стал на слетевшее с его губ признание, что тот больше не может это терпеть, мучить дальше. Вытянув их из него, я усадил его себе на бёдра и, в очередной раз забыв об осторожности, с жадностью впился губами в гибкую шею. Потянувшись теперь обеими руками к его ягодицам, ещё раз дёрнул за колготки, дабы увеличить пространство открывшейся кожи. Наминая и разогревая кожу, оставлял громкие шлепки, когда Лео из раза в раз ёрзал на моём паху. Прямо с ним в моих руках, чуть нагнулся, дабы залезть под кровать и нащупать необходимый находящийся в коробке объект. Когда же смазка благополучно перекочевала на постель, я снова принялся ласкать разомлевшее от прелюдий тело, при этом спрашивая: — Как ты хочешь, чтобы я взял тебя сегодня? Голдберг от озвученного вопроса судорожно втянул воздух и, чуть отстранившись, заглянул мне в глаза, отвечая: — Как в последний раз, — я нахмурился, почувствовав мелькнувший в его словах подвох. Но тут же снова сменил спектр внимания, когда чужая ладонь, протиснувшись между нами, сжала требовательно мой член. — И желательно побыстрее. Я спустил на тормозах его последние слова. Львёнок научился показывать зубки, что я частично даже поощрял. Всё равно насильно он меня что-то делать не заставит, поэтому я лишь снисходительно улыбнулся. Тем не менее, в том, чтобы тянуть время, я тоже не видел смысла. Поэтому, размазав небольшое количество смазки по всему стволу, притянул Лео к себе поудобнее и, не размениваясь боле на нежности, вошёл в него одним сильным толчком. По комнате раздался полный неожиданности, надрывной вскрик. Запрокинув голову, отчего волосы Лео попадали тому на его плечи, он, будто задыхаясь, распахнул свои губы. Его тело пробила судорога, а когда я точно так же толкнулся в него во второй раз, на мою грудь и живот брызнула тёплая жидкость. Я усмехнулся, спросив: — На этом можем закончить? — Лео подался чуть вперёд, ошалело вперив в моё лицо свой взгляд. — Достаточно для тебя быстро? — беззлобно иронизировал над ним я. Голдберг хотел было ответить, но я не позволил, в третий раз грубо в него толкаясь. То, как сильно он впился в мои плечи пальцами и как громко закричал, я был уверен, было с ним впервые. До этого он подобного не испытывал, посему и эмоциональность вкупе с чувствительностью проявлялись острее. Оно и понятно. Он же только что кончил. Меня же картина из моментально брызнувших слёз и совершенно безумного, отключённого из-за ощущений, взгляда только сильнее завела. Голдберг, не способный выдавать что-то сознательнее обычного мычания и стонов, пытался отстраниться, качаясь то взад, то вперёд, отчего только сильнее усугублял своё положение. Я, тем не менее, градус напора слегка поубавил, начав двигаться в нём быстрее, но не так резко. Опрокинулся окончательно на кровать, когда Лео, перестав контролировать свой вес, полностью на меня навалился. Из-за смены положения ему пришлось приподняться, уперевшись ладонями в постель, но и то далось ему с трудом, ведь я продолжал в него толкаться. Он пришёл в себя уже через какие-то жалкие пару минут. Стоило же его сознанию проясниться, а телу более-менее расслабиться, и он сам начал подаваться назад, помогая мне самозабвенно получить то, что обещано. В этот раз я оторвался по полной. Не стал себя сдерживать, то и дело ускоряя темп, вновь увеличивая амплитуду толчков. Я не хотел кончать быстро, но и растягивать слишком сильно удовольствие не планировал, понимая, что достаточно уже это сделал. Мне всё ещё нужен был разговор. Хотя бы недолгий. А уже после, в зависимости от того, как он закончится, можно было подумать, возвращаться к плотским утехам или решить с ними повременить. И всё бы ничего, если бы не то, что выбило меня после из колеи. На этот раз дело было даже не в Лео и его вольности, а в том, как я отреагировал на обычную, вроде бы, ласку. Нагнувшись ко мне пониже, Голдберг медленно оставлял дорожку из поцелуев на моей шее. Опаляя кожу жарким дыханием, он неожиданно коснулся губами моего уха, отчего целая толпа мурашек пронеслась по моему затылку и пустилась в пляс по позвонкам. Я даже вздрогнул, а следом ощутил, как закружилась голова от скользнувшего по раковине его языка. Мне захотелось оттолкнуть Лео от себя, но, из-за внезапно обмякших, превратившихся в пластилин мышц, я не смог это сделать. Оргазм накатил так же неожиданно, как и окутавшие меня новые ощущения. Распространившийся в теле жар, вкупе с нахлынувшим удовольствием от желанной разрядки, заставил меня на выдохе, хрипло простонать. Недавно упиваясь чужой бессознательностью, я сам не сразу понял, что на мгновение растворился в доселе неведомой для себя неге. В сознание пришёл только тогда, когда вслед за громко стучащим своим сердцем расслышал смех. Лео, приподнявшись и уперевшись ладонями мне в грудь, смотрел на меня и смеялся. Стоило ему увидеть в моих глазах вопрос, он произнёс: — Обычно я так выгляжу, а не ты. Вздёрнув бровь, я уточнил: — Как? Голдберг продолжал довольно ухмыляться, при этом не сдерживая ещё больше усиливающегося смеха. — Затраханно. Мне потребовалась пара секунд, чтобы осознать услышанное. Последующее за этим недовольство я скрыть не смог. Всё ещё не способный нормально отдышаться, я опустил взгляд ниже на пах Лео и спросил: — А ты?.. Львёнок качнул головой, успокаивающе меня перебив: — За мгновение до тебя. И в подтверждение провёл по моему животу пальцами, собрав на нём небольшое количество спермы. Факт, что Лео успел кончить до меня, немного успокоил. Но ненадолго. — Больше так не делай, — приподнявшись, раздражённо потребовал я. Опрокинув мальчишку на кровать, я аккуратно из него вышел, вслед за чем потянулся за находящимися всё в той же коробке сухими салфетками. — Почему? — прозвучало растерянно. Я нахмурился. — Потому что я миллион раз говорил, что не люблю, когда трогают уши, — убрав последствия нашей близости, я бегло натянул на себя бельё вместе с джинсами, после чего потянулся к разомлевшему на постели Лео. Убрав остатки спермы и с его живота, я хотел было потянуться к его бёдрам, но он перехватил мою руку. Встретившись с ним взглядом, я тут же услышал: — Тебе же понравилось. Лео снисходительно улыбнулся. Меня же это только сильнее взбесило. — Неважно, понравились мне ощущения или нет, — попытался ему объяснить. — Мне не понравилось то, что они со мной сделали. — И что же они с тобой такого сделали? — потянувшись на подушках, протянул Голдберг расслабленно. — Я не хочу выглядеть в твоих глазах слабым, — чуть подумав, ответил максимально размыто. Мне было не по себе от того, что Лео мог начать пользоваться сделанным сегодня открытием; что начнёт то и дело прикасаться к чувствительному месту, которое было тесно связано с множеством некогда мучавших меня внутренних терзаний. Его же ответ меня всё равно удивил: — Что за глупости? — крепче ухватившись за мою кисть, он потянул меня к себе на постель. — Демонстрируя свою уязвимость, ты, наоборот, демонстрируешь свою силу и уверенность, — прошептал он мне на ухо, стоило мне лечь с ним рядом. — Было бы куда хуже, если бы ты всегда надевал передо мной маску, — он пожал плечами, а следом уложил на мою грудь свою голову. — Это как раз бы и говорило о том, что ты боишься быть со мной честным. Разве не это показатель слабости? Я вздохнул, тем не менее не став с ним спорить. Может, он был и прав. В том, чтобы показывать собственную чувствительность, не было ничего страшного. Просто сам факт, что эти самые ощущения даёт мне самое слабое место в организме, из-за которого в своё время я многого натерпелся, не давал мне покоя. Но я не стал ему это объяснять. Вместо этого, испугавшись, что тот сейчас провалится в сон, я произнёс: — Лео, нам надо поговорить. Голдберг не сразу, но сонно отозвался: — Сейчас? — Да, сейчас, — и я поднялся, приняв позу сидя, тем самым давая понять ему серьёзность своих намерений. Лео недовольно забурчал, но всё же потревоженный, лениво сел на постель сам. Прикрыв наготу одеялом, он посерьёзнел и внимательно всмотрелся в мои глаза. Промелькнувший в его собственных странноватый блеск мне совершенно не понравился. Было в нём что-то… неестественное. — Прошло уже достаточно времени, и я надеюсь, ты не воспримешь мой вопрос слишком остро, — произнёс я примирительно, дабы не будоражить нутро львёнка ещё больше. Ведь знал прекрасно, что то, что я у него спрошу, ему совершенно не понравится. — Что от тебя хотел твой бывший? То, как моментально преобразился Лео, невозможно было не заметить: кроме застекленевших в одночасье глаз, выдающих вспыхнувший в нём страх, в его фигуре, так же ставшей похожей на мрамор, возникло почти осязаемое напряжение. — То же, что и всегда, — поиздеваться, — тем не менее, несмотря на внешнюю неприязнь поднятой темы, он ответил достаточно спокойно и ровно. Но именно это меня и смутило. Слишком всё, как и блеск в его глазах, ненатурально. Он будто… играет какую-то роль. — Ты врёшь, — уверенно. — Ты не умеешь врать, Лео. Скажи мне правду. Голдберг даже не шелохнулся. Только взгляд отвёл, вперив его в постель. — Я не вру, — сжав пальцами одеяло, он вдруг сильно зажмурился и, судорожно втянув воздух, добавил, в самом конце повысив голос: — Он хотел… Чёрт, ты же сам видел! Подорвавшись с постели, он вдруг выскочил из спальни, бросив: — Я в душ. Понимая прекрасно, что Голдберг в очередной раз пытается уйти от разговора, я мигом его нагнал и схватил за руку. Заставив того ко мне повернуться, я встретился с его уже наполняющимся слезами взглядом. — Прекращай убегать, — я попытался подавить всколыхнувшееся во мне сожаление от вида его мокрых глаз. Сейчас оно было неуместно. — Поговори со мной. — Я тебе уже всё сказал! — он попытался было вырваться, но не смог. Зная, что если он так и будет дёргаться в моих руках, то наверняка нанесёт себе травму, я просто затолкал его обратно в спальню и отпустил. Встав перед ним, тем самым давая понять, что на побег у него нет и шанса, я скрестил на груди руки, всем видом показывая, что не верю ни единому его слову. Лео это привело в отчаяние. — Что ты хочешь услышать?! — закричал он, а по его щекам потекли ожидаемые слёзы. — Что боюсь Дэмиена как огня, потому что он меня избивал?! Или потому, что он меня однажды чуть не изнасиловал?! — Услышав его слова, я моментально растерялся, опустив скрещённые до этого руки. — Я сказал правду! — и тут же, заревев в голос, прокричал: — Он просто в очередной раз позволил себе упиваться моим перед ним страхом! Впав в настоящую истерику, Голдберг спрятал лицо в ладонях и сел на кровать. На его крики тотчас прибежал переполошившийся кот, что, запрыгнув к нему на постель, зашипел на меня и вздыбил шерсть. Несмотря на свой передо мной страх, он снова попытался защитить своего хозяина от опасности в моём лице. Внутри меня же словно по щелчку взыграло бешенство. Мало того, что этот урод жестоко с ним обращался… Он чуть было не сделал то, что, возможно, Голдберга бы сломало окончательно. Мне пришлось приложить значительную долю усилий, чтобы не показать, как сильно мне хотелось сейчас выйти из себя. Хотелось выплеснуть гнев на чём или ком угодно, но… Я понимал, что время максимально неподходящее. Поэтому, в очередной раз сделав над собой усилие, я подавил играющий в крови гнев. — Лео… — несмотря на душевные баталии, я попытался звучать ласково. — Прости. Я не хотел, чтобы ты так расстраивался. — Опустившись перед ним на колени, я мягко схватил его за лодыжку. — Мне очень жаль, что с тобой всё это когда-то произошло. И ещё… — на мгновение всё же позволил взять верх взбунтовавшимся от только что узнанного внутренним демонам, — что ты не позволил мне тогда набить ему морду. Голдберг от моих слов немного поутих. Всё ещё плача, он медленно, но опустил руки. — Я просто переживаю, что он может тебе навредить, — после того, что рассказал сам львёнок, я теперь был в этом даже уверен. — Ты говорил об этом с родителями? Лео отрицательно мотнул головой. — Почему? Шмыгнув носом, он гнусаво с иронией произнёс: — Даже не знаю… Может, потому, что им глубоко на меня плевать? Колкость я пропустил мимо ушей. Делая вывод из его слов, что, скорее всего, о случившемся над ним некогда насилии и попытке надругаться они также не знают, я произнёс: — Тогда тем более, я считаю, что нам пора прекращать скрывать отношения, — поймав мелькнувшее на лице напротив недоумение, я объяснил: — Если все вокруг будут знать, что ты не один, то вероятность, что тебе захотят навредить, будет намного ниже. Лео тут же отрицательно мотнул головой. — Нет. Мне пришлось терпеливо подавить рвущийся из меня тяжёлый вздох. — Почему ты так этого боишься? — Потому что знаю, что тогда будет, — окончательно прекратив плакать, ответил он. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — потянувшись рукой, он накрыл ладонью голову прильнувшего к нему кота и начал монотонно наглаживать. — Твоя жизнь моментально прекратит быть безопасной, а сам ты станешь публичной личностью. СМИ и прочие гады, которые когда-либо точили на тебя зубы, — он покачал головой, — если таковые, конечно, имеются, — моментально попытаются разворошить всю твою подноготную. Ты понимаешь, что это значит? Лео внимательно всмотрелся в мои глаза, ожидая, что я начну сомневаться. Но я не сомневался ни секунды. — Всё тайное станет явным, — я согласно кивнул головой. — Мы просто… — лишь на мимолётное мгновение я запнулся, повторно осознав, что придётся рассказать Лео обо всём, что ранее я от него утаивал: о судимости и проблемах с агрессией. Но чем дольше я думал об этом, тем сильнее понимал, что молчать нельзя. Теперь, когда мы оба признались друг другу в чувствах, это было бы просто по-скотски с моей стороны, — поговорим с тобой перед этим. Я расскажу тебе то, что не рассказывал раньше и ты сделаешь то же самое со своей стороны. В комнате воцарилась тишина, что перебивалась лишь замурчавшим от полученной ласки котом. Замерев и тем самым ту прекратив, Лео озадаченно распахнул глаза и, спустя пару долгих секунд, спросил: — Ты правда этого хочешь? Не давая ему ни малейшего сомнения, я согласно кивнул. — Да. — И не боишься? — Лео всё ещё выглядел озадаченно. — А как же сёстры? Твоя мама? На этот раз тяжёлого вздоха я не сдержал. — Послушай… Моя мама с самого начала знала, что ты личность не простая. Поэтому, понимала, что шанс того, что наши отношения могут публично раскрыть, существует. А сёстры… — я пожал плечами. — Они поймут. Не будут нас осуждать, я уверен. Впервые с нашего разговора, странный блеск в глазах Лео сменился на теплоту, похожую на затопившее его облегчение. Будто что-то невообразимо тяжёлое, мешающее ему долгое время задышать полной грудью, упало с его плеч. Я видел, как уголки его губ дрогнули в еле уловимой улыбке, напоминая треснувший по весне, растаявший после долгой зимы ледник. Однако… Как быстро это явление возникло, так же быстро оно и ушло. Я моргнуть не успел, как странная, непробиваемая преграда вновь возникла в его глазах, заслонив тепло смиренным холодом. А губы превратились в тонкую, без намёка на возникшую мгновение назад улыбку, линию. Вслед за этим, он уже менее радушно произнёс: — Мне нужно подумать. Отодвинув кота, он таки снова встал на ноги. Я последовал его примеру и также поднялся. В голове же пытался разгадать загадку случившейся с ним такой резкой перемены. Но… безуспешно. — Я в душ. На этот раз я не стал его останавливать. Проследив за тем, как он скрылся за дверью, я дождался того, как расслышу звук включённой воды и только после этого сам опустился на кровать. Долгожданный разговор наконец-то случился. Только вот радости или облегчения… я, к собственному сожалению, так и не почувствовал.

***

the lion

Сигаретный дым медленной струйкой поднимался вверх, вплетаясь в утренний весенний туман. Густой запах сырой древесины и земли забивался в нос, пока бьющий по университетской оградке дождь монотонно оставался россыпью мелких точек на серпантине складок помявшихся за день брюк. Тяжестью налившиеся веки зудели, как если бы в них забился песок. Рвущиеся одним бешеным потоком слёзы вновь мочили ресницы и раздражали покрасневшие от холода щёки. Пряча лицо в распушившихся от влажности волосах, склонив голову вниз, я плотно, до самой макушки опускал зонт, дабы проходящие мимо студенты не обращали на меня своё внимание. Обида и боль боле не вызывали таких сильных внутренний колыханий, как-то и дело всплывающее, бьющее по остаткам разума понимание: времени осталось критически мало. И надо было что-то делать. Надо было уже думать, что ему сказать. Как признаться, что в том, чтобы раскрыть отношения больше нет никакого смысла? Как донести, что ничего боле не исправить и, сколько ни бейся или злись, неизбежное рано или поздно случится? Стоит ли вообще идти на риск и говорить правду или лучшим вариантом было бы всё разрушить? Сказать то, что уничтожит нас обоих… Изменил? Играл в любовь? Поверит ли он в такую чушь?.. Было бы ещё хоть немного времени, чтобы подготовиться… Но никто мне его не даст. Что мне отлично донёс и отец, на чей звонок я всё же по глупости ответил. Мне в очередной раз напомнили, что вся моя зримая свобода являлась лишь с его щедрой руки обманчивым, временным шоу. Ни данная им возможность отучиться на дизайнера, ни его похвала за хорошие оценки никогда, на самом деле, не были настоящими. Всё было притворством. Вопросов я больше не задавал. Причин такого поступка не искал. Удивился лишь раз, когда вслед за признанием, что в ближайшее время я должен буду забрать документы из университета и готовиться к переезду во Францию вместе с Дэмиеном, где для меня уже готово место, отец попросил… принять судьбу мужественно и не давать слабину. Вдогонку ещё и добавил, что я же его сын. А значит на слабость права не имею. Не догадаться, что он имел в виду, чтобы я ненароком не решил наложить на себя руки, было не сложно. Иронично. Учитывая ещё, что это говорил родной отец с интонацией, которая больше говорила об усталости, чем о внутреннем страхе за родного ребёнка. Будто моё очевидное непринятие такой судьбы его больше утомляет, чем заставляет беспокоиться. На улице шумел дождь, перебиваемый громкими из-за ливня голосами торопящихся домой людей. Где-то играла музыка, где-то сигналили громко машины. Но я никого и ничего не слышал. Внешняя глухота была лишь защитным рефлексом из-за слишком громкого, полного отчаяния внутреннего вопля. Бьющийся в муках, запертый Лео, не знающий, где искать возможность спасения, был тем, кто побудил меня заглянуть в ненавистный мне диалог. Неизменные сообщения о возможной помощи были последними, дающими какой-то… но шанс. Знать бы только, насколько этот шанс будет бескорыстным. Я незаметно для себя усмехнулся. Такое априори невозможно. Но… вдруг плата за возможную свободу будет не так высока? Вдруг сама вселенная мне даёт последнюю возможность на спасение? И пусть, если это дорога, ведущая ко дну. Мне не хотелось жалеть потом. Не хотелось думать, что я мог потерять призрачную нить к спасению из-за собственных внутренних страхов. Именно поэтому, несмотря на окутавший, будто под одежду заползший ужас, я написал мучающий меня вопрос. goldenLeo_: Что ты хочешь взамен за помощь?

a_m: Так ты решился?

a_m: Я приятно удивлён.

goldenLeo_: Я ещё не дал согласие. goldenLeo_: Прежде чем я дам тебе свой ответ, я хочу знать… goldenLeo_: Какая будет за это цена.

a_m: Для того, чтобы я тебе помог, ты должен кое-что сделать.

a_m: Но сначала ты должен пообещать, что не будешь задавать вопросов. :)

Я тяжко вздохнул. Меня уже мало что могло удивить, поэтому я без проблем решил согласиться. goldenLeo_: Хорошо. И как же я, чёрт возьми, ошибся… Опять.

a_m: Проведи для меня одну из своих приватных трансляций.

a_m: Не беспокойся, никуда в сеть это не попадёт.

a_m: Я не стану просить тебя даже делать то, что ты привык на них делать.

a_m: Хочу только видеть твоё лицо.

goldenLeo_: Ты с ума сошёл? goldenLeo_: Думаешь, я настолько идиот, что поведусь на столь очевидную ловушку?

a_m: Ты можешь отказаться.

a_m: Но тогда я не стану помогать тебе с Дэмиеном.

goldenLeo_: Не ты ли говорил, что хочешь меня себе? goldenLeo_: Почему же тогда не рвёшься меня спасти из его лап? Я знал, что играю с огнём. И писать такое себе дороже, но… Я был в отчаянии. А отчаяние находящегося на грани человека не всегда бывает тому на руку.

a_m: Потому что знаю, что проведи ты с ним хотя бы неделю…

a_m: И сам прибежишь просить помощи.

Вот… ублюдок. goldenLeo_: Это всё? goldenLeo_: Просто приватный разговор? Проще было обсудить условия, чем в очередной раз позволять ему нажимать на мои больные точки.

a_m: Будь в образе.

a_m: Хочу видеть Сабрину. :)

goldenLeo_: В чём именно будет заключаться твоя помощь? goldenLeo_: Как ты собираешься избавляться от Дэмиена?

a_m: Уже забыл?

a_m: Ты обещал не задавать вопросов.

goldenLeo_: Но… goldenLeo_: Как я должен понять, что ты меня не обманешь?

a_m: Ответ прост и неизменен.

a_m: Доверься мне.

Пальцы уже сводило от холода. До побеления костяшек сжимая ими смартфон, я смотрел в экран с мыслью, что собираюсь переступить тот самый край. Край, ведущий на дно, которое скрыто тайной дымкой, не дающей рассмотреть то, к чему меня приведёт этот последний шаг. К собственному краху или к последней возможности избежать участи живого смертника. Но решать надо было сейчас. Времени на то, чтобы подумать, больше не оставалось. Секундная стрелка всё также болезненными ударами отбивала свой ритм в моём сознании, не давая мыслить здраво. И посему… goldenLeo_: Я согласен. Только сделав этот последний, решающий рывок, я смог наконец понять, что вслед за неизбежным падением, достигнув дна… Я не увижу ничего, кроме собственного, вдребезги разбитого, тела.

***

the wolf

В этот раз разлука оказалась для меня ещё более мучительной. Внутренности сводило от неприятных ощущений, а инстинкты вопили, словно что-то не так. Будто неизбежный конец света уже дышит мне в затылок, отчего все мысли, вертящиеся вокруг Голдберга, не давали мне покоя. Я был уверен, что с ним что-то происходит. Видел это собственными глазами, но никак не мог понять, что именно. Всё верно складывалось усилиями Лео, который успокаивающе напоминал, что между нами всё хорошо и что я могу ему верить. Вот только… Хлипкость моста к этому самому доверию невозможно было скрыть. Будто из щепок построенный, он готовился разрушиться от одного лишь дуновения ветра или неправильного сделанного шага. И это пугало. Я опасался неизбежной боли. От того и метался, не зная, что предпринять, чтобы её избежать. Удручало ещё и то, что Андреас никак не хотел оставлять меня в покое. Будто намеренно будил спящего зверя, выводя меня на эмоции. Стоило Лео лишь появиться в поле его зрения на одной из совместных пар и тот не давал мне покоя всё занятие. Подкидывал дров, отмечая, что Голдберг сегодня выглядит хуже обычного. После разжигал искры раздражения, когда начал рассуждать, мешая мне при этом делать конспект, что причина его плохого настроения, скорее всего, в плохих друзьях. На мою просьбу вернуться к учёбе и не мешать учиться мне, он лишь фамильярно махнул рукой, мол, ещё будет время. Всё пошло крахом тогда, когда мы оба переодевались к тренировке. Он лишь, как бы между прочим, в бессмысленной болтовне о том, что нам стоит больше отдыхать, бросил, что был вчера в баре Софи. Я неосознанно напрягся, что почувствовал и Андреас. Правда напряжение моё он интерпретировал совершенно иначе: — Да ладно тебе, не напрягайся, — он, улыбаясь, хмыкнул, — пропустил по стаканчику, и всё. Хотел одну девчонку подцепить, но не вышло. Затормозив лишь на какую-то секунду, я вернул себе самообладание, натягивая тренировочную форму. Попытался вновь успокоиться, напомнив, что не должен так реагировать на всё, что связано с Голдбергом, но не смог. Ибо то, что последовало дальше, заставило последние хилые заслонки опасливо задребезжать. — Увидел Лео — и всё, ни на что переключиться не смог, — он пожал плечами и повернулся, всмотревшись в моё лицо. Я знал, что должен был отвернуться. Знал, что должен был скрыть то, что бешеным пламенем разгоралось у меня внутри от его слов. Но впервые… не смог. — Я так и знал, — вдруг отрешённо, прекратив делать дурашливый вид, тихо отозвался друг. — Он тебе нравится. Я не стал ничего отвечать. Больше прятаться не было сил. Как и не было сил пытаться остановить неминуемо разрушающуюся, держащую меня под замком внутреннюю дверь. — Мне тоже, — признался Андреас, стоило нам остаться одним в раздевалке. Остальные ребята, не реагируя на наши перешёптывания, благополучно ушли на тренировку. Чужое признание не возымело никакого эффекта. Я только качнул головой и горько улыбнулся, спросив: — И что? Андреас вскинулся. Чуть ли не начав бить себя кулаком в грудь, жарко ответил: — А то, что если ты думал, что у вас может что-то получиться, то забудь об этом, — я еле сдержался, чтобы не засмеяться в голос. Что-то?.. — Он не такой, как Матео, — от того, с какой лёгкостью он произнёс это имя, меня вновь прострелило болезненной стрелой. Смеяться резко перехотелось. — Лео не выдержит твой напор и сдачи дать не сможет. Ты не должен обрекать его на страдания. Слышать такое от близкого друга было больно. Где-то глубоко внутри, я понимал, что он это делал не со зла. Слова, что ранили, не имели цели меня обидеть. Андреас лишь в очередной раз напоминал мне о том, кто я есть. И на что способен. Жаль только, что он не знает, что… Уже слишком поздно. — Я был вчера с ним, — не дождавшись реакции, снова заговорил он, — и видел, как ему сейчас плохо. Не делай хуже… Ему пришлось замолчать. Не совладав с эмоциями, я резко ударил кулаком по стене, заставив тем самым Андреаса опасливо попятиться назад. Заслонки слетели. Как и последние крупицы, позволяющие мне держать свои чувства в узде. Я медленно обернулся и с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, спросил, буквально выплёвывая слова: — Ты был с ним? Я сделал к Андреасу шаг. Наклонив голову вбок, внимательно всмотрелся в его лицо, дабы запомнить каждую возникшую за моими последующими словами эмоцию. — А я в нём. И… Бум. Взгляд зелёных глаз ожидаемо замельтешил, вслед за чем, позволив на мгновение отрицанию взять над другими чувствами верх, в одночасье потух. Осознание, что я не вру, пришло постепенно. И когда то сменилось полным ужаса взглядом, доказывающим, что для друга это было непредсказуемым ударом… Я метнулся вон из раздевалки. Не желая видеть, что наделал собственными словами, я только тяжко вздохнул. Вздохнул и понял, что в очередной раз поступил с другом так, как не должен был. Но и поделать с этим ничего не мог. Ведь держал Лео обещание молчать. Поэтому лишь понадеялся, что стоит Андреасу принять правду, и он остынет. Тогда и объяснить ему всё случившееся я с горем-пополам, но смогу.