Golden boy

the lion

Пустая квартира пускала холодок по телу. Падающий на пол свет от луны бликами отражался от покрытого тонким слоем пыли паркета. Чуть приоткрытые шторы с перламутровым блеском, будто звёздами поцелованные, отбрасывали тень на мою кожу. Прячась в потёмках, я держал в руках сигарету. Делая медленную, но глубокую затяжку, я всматривался в завораживающую темноту не так давно выключенного экрана компьютера. Характерный для остывающей техники треск отскакивал от стен, напоминая звук рассыпанного кем-то бисера. Свободная рука то и дело елозила по постели в поисках кота, отчего мне приходилось из раза в раз себе напоминать, что его тут нет. Салем остался в студии. Хотя именно на его отсутствие мне неловко, да указали. Действительно… Как же так? Сабрина да без своего кота. Нелогично. Докуренная сигарета упала на пол. Всё ещё тлеющий, прожигающий паркет огонёк привлёк моё скромное внимание. Не страшась обжечься, я потушил тот одним ударом ноги, отчего громкий звук столкновения пустил вибрацию по всей моей комнате. Моей бывшей комнате. Надетая на меня чёрная юбка от резкого движения взмыла вверх. Задравшись, она осталась лежать на моём животе, позволив мне вволю рассмотреть результат моих над собой издевательств. На бледной коже проступали явные очертания врезавшихся в неё полумесяцев от ногтей. Попытка держать себя и своё сознание под контролем. Способ не впасть в отчаяние, пока механический, намеренно скрытый программой голос вещал мне о моей красоте и необычности. Как удобно. Пока я мучился в догадках, кем мог быть этот человек, он, ни о чём не заботясь, рассматривал моё облачённое в чёрное тело и наслаждался желанными видами. Мерзость. Телефон, благополучно оставленный на пустой прикроватной тумбочке, издал характерную для звонков близких людей мелодию. Этот монотонный звук, настолько неестественно звучащий в умершей из-за потери хозяина квартиры, заставил меня невольно поёжиться. Встав с кровати, я сделал пару шагов в его направлении и замер, увидев на дисплее чёткое «Софи». Рука не метнулась скорее ответить. Не пробудились радость и нежность от возможности пообщаться с лучшей подругой, что всегда понимала и поддерживала. Не имея боле этих чувств, я не стал дожидаться, пока телефон вновь погрузит квартиру в характерную теперь для неё тишину. Проведя пальцем по экрану, я скинул звонок. В голове же невольно вспомнился минувший день и всё то, что успело произойти. Начиная с дерьмового утра и заканчивая фееричным скандалом, который окончательно и, казалось бы, бесповоротно разрушил многолетнюю дружбу.

Несколькими часами ранее

Времени для того, чтобы успеть незаметно уйти в свою старую квартиру, оставалось всё меньше и меньше. Не имея возможности сделать это тайком в любой другой день, я должен был ловить момент здесь и сейчас, пока не стало совсем поздно. Забрав оставленное в гардеробе университета пальто, я прямо на ходу накидывал его на свои плечи. Доставая телефон для того, чтобы вызвать такси, я параллельно писал Фишеру, что еду домой и буду ждать его там до самого вечера. Ремарку, что еду в свой старый дом, я, естественно, ему не оставил. В груди теплела надежда, что я успею вернуться в студию до того, как он сам освободится от своих тренировок. Не хотелось перед возможным концом вновь выяснять отношения и давать Микаэлю повод думать, что я безалаберно отношусь не только к его требованиям, но и к своей безопасности. Проведя весь день в раздумьях, я окончательно решил, что, если даже план с анонимом не выгорит, я не стану делать наш разрыв болезненным. Фишер не был дураком и читал меня всегда как открытую книгу. Мои слова о том, что я ему изменил или тем более разлюбил, не воспримутся им серьёзно. Он поймёт, что я вру. Точно так же, как он почувствовал, что в моих словах о Дэмиене скрывается что-то ещё. Мне даже пришлось рассказать ему о самом страшном, что происходило в моих предыдущих отношениях, чтобы сместить его фокус внимания. Эгоистично воззвал к его чувствам, чтобы вызвать болезненность от осознания, как с его парой несправедливо поступали. И это… помогло. Фишер отвлёкся и оставил меня в покое. Поэтому проще всего было просто расстаться. Если же будут вопросы о причинах, — а они точно будут, — то я стану ссылаться на свою семью. Отчасти, это даже не будет ложью. Ведь именно она хотела этого разрыва. Всё же, что касалось Дэмиена, я просто не стану упоминать. Какой смысл терзать нутро Фишера, если он, может, даже не узнает, что со мной после стало? Меня увезут. Возможно, я больше никогда не вернусь в Штаты. Так зачем говорить Микаэлю о том, что принесёт ему ещё большую боль? Торопливо сбежав по лестнице вниз, я успел только коснуться ботинками идеально выложенной дорожки, ведущей до ворот университета, когда меня окликнул женский голос. Обернувшись, я столкнулся взглядом с торопящейся ко мне Софи. — Лео, пожалуйста, давай поговорим! Взволнованная, с распушившимися из-за бега волосами, она так же, как я до этого, бегло стала спускаться по невысокой лестнице. Придерживая одной рукой лямку, покоящуюся на её плече, сумки, другой она будто в защите придерживала собственный уже заметно округлившийся живот. Девушка была на каблуках, отчего бег по лестнице был предельно опасным для неё занятием. И даже я, несмотря на всё ещё теплящуюся в груди обиду, испытал за неё лёгкий приступ страха. — Я ненавижу, когда мы не разговариваем, — запыхавшись, произнесла она. — Почему ты меня избегаешь? Я скептично пожал плечами. Действительно, почему? — Послушай… — догадавшись, что я не планирую отвечать, продолжила она, — я понимаю, почему ты обижен. Но давай на чистоту, — её тон из просящего резко преобразился в более недовольный, с острыми нотками, — я тоже имею право на тебя злиться. Вспышка негодования, которая во мне возникла, была недолгой. Но слишком отчётливой, чтобы та этого не заметила. — Почему ты удивлён? — скрестив руки на груди, задала она вопрос. — Ты думаешь, мне было приятно узнать о твоих изменениях в личной жизни от Хлои? Я ждала, что ты сам мне всё расскажешь! Девушка нахмурила брови и вперила в меня недовольный взгляд, явно ожидая ответа. Мои же руки невольно бросило в дрожь. В эту самую минуту я испытал так много всего, что не знал за что хвататься в первую очередь. Я даже забыл о том, что подруга беременна и ту нельзя волновать. Настолько сильно я был ошеломлён её словами. — Ты… — на выдохе, — вообще слышишь, что несёшь? — я старался не повышать голос, но грубые проступающие нотки всё же утаить не смог. Софи нахмурилась сильнее и выпрямилась в спине, очевидно не ожидая, что я вместо желанных для неё извинений начну давать отпор. — Насколько надо быть эгоистичной и лицемерной сукой, чтобы не понимать очевидного? — прошипел я сквозь зубы. — Вы настолько привыкли к тому, что мою постель обсуждают на каждом шагу, что даже не задумываетесь как мне неприятно, когда вы начинаете делать то же самое! Какого, мать твою, хрена, я должен перед вами всеми отчитываться?! — сделав шаг к подруге, бросил я ей это в лицо. Лицо, что из обиженного в одночасье превратилось в полное смятения. — Это просто-напросто унизительно! — тем временем продолжил я. — Слышать, как, казалось бы, близкие друзья, совершенно не заботясь о моих чувствах, в открытую обсуждают, как и с кем я трахаюсь или встречаюсь! Мне пришлось взять себя в руки и отстраниться, так как находящиеся неподалёку прогуливающиеся или стоящие в курилке студенты стали на нас оглядываться. Не хотелось давать ещё больше повода для слухов. И без того проблем хватает. — Лео… — Софи же, наоборот, вновь попыталась сократить между нами расстояние. Она хотела было схватить меня за руку, но я ту одёрнул, не позволив ей этого сделать. — Тебя больше заботит не факт того, что твоего лучшего друга унижают или ставят в неловкое положение, — спокойнее произнёс утвердительно я, — а факт, что я в красках не рассказал тебе, как впервые потрахался. — Не правда! — закричала она в отрицании. Её же, в отличие от меня, совсем не заботили слушающие нас зеваки. — Зачем ты так гиперболизируешь ситуацию?! Мы просто волнуемся за тебя, поэтому говорим так открыто! Я мог проигнорировать, что угодно. Скажи она любую глупость или приплети что угодно, что давало бы им повод не уважать мои личные границы, и я бы стерпел. Проглотил бы, как делал всегда. Но то, что она позволила себе прикрыть их мерзкие разговоры обо мне лучшими побуждениями, как всегда любил делать Арчи, я стерпеть не смог. Казалось, что от вспыхнувшего во мне бешенства зашевелились даже на затылке волосы. — Я вас об этом не просил! — рявкнул я, в одночасье перестав беспокоиться о сплетнях. Слишком уж был зол. — За себя лучше волнуйтесь! За то, что будут думать о тебе, когда поймут, что ты крутишь шашни с шлюховатой девкой, пока носишь ребёнка от своего жениха! Об Арчи, когда все поймут, что нет у него больше той власти, которая позволяла ему крутить всеми вокруг! Об Энрике, что в двух шагах от вылета из университета и на грани наркомании! За Лилиана, что рано или поздно сдохнет от передоза и одиночества, ведь никому до него нет никакого дела! Чем больше я кричал, чем сильнее повышал голос, тем бледнее становилось лицо напротив. Отступая, девушка успевала только вздрагивать от каждого моего грубого слова. Хлопая глазами и приоткрывая рот от судорожного дыхания, она смотрела на меня взглядом, в котором чёрным по белому было написано, что она меня не узнаёт. Я был с ней солидарен. Сам уже забыл о том, кто такой настоящий Лео Голдберг. Когда я замолчал, а эмоции, которым дали наконец волю, отпустили, я не сразу, но заметил, как увлажнились щёки. Понял, что небольшое скопление людей, которое до этого момента лишь поглядывало в нашу сторону, стояло неподалёку от бордюра. Некоторые из студентов, переглядываясь и ядовито перешёптываясь, даже снимали нас на телефон. Догадавшись, что сплетен теперь не избежать, я только выругался себе под нос. Кинув на застывшую подругу последний взгляд, я шмыгнул носом и одним выверенным движением смахнул со щёк слёзы, вслед за чем развернулся. Теперь точно всё. Больше того, о чём бы я стал жалеть после отъезда в Европу, у меня не было.

Сейчас

Открывать университетский чат я не торопился, ибо прекрасно знал причину их ожившей беседы. Как не торопился теперь и домой, получив сообщение от Фишера, что тот задерживается. Написав, что, скорее всего, не приедет, ибо освободится поздно, он пожелал мне доброй ночи и хорошего отдыха. Я же не знал, радоваться ли мне столь неожиданно переменившимся планам. Как и не понимал, видел ли Мика уже разлетевшееся видео или нет. Собравшись ехать в студию, я, прежде чем выйти за дверь, в последний раз кинул взгляд на свою бывшую комнату. Даже не догадываясь, что вновь увижу сия обитель очень и очень… нескоро.

***

the wolf

Утро следующего дня было для меня мучительно долгим и беспокойным. Мышцы ныли, а голова гудела от мыслей. Возвращаясь в общежитие после непродолжительной из-за плохой погоды пробежки, я зашёл в кофейню неподалёку, чтобы выпить кофе. Держа в руке стаканчик с горячим напитком, я тупо пялился в дисплей смартфона, ожидая ответа своего львёнка. Время подходило к девяти утра. Совсем скоро должна была начаться первая пара, которой у меня не было, но была у Голдберга. Часики тикали, а отправленное мной ещё в восемь утра сообщение с «Добрым утром» продолжало быть непрочитанным до сих пор. Меня это дико нервировало. Стоило на одну ночь оставить его одного, и он снова даёт повод за него беспокоиться. Можно было бы просто позвонить, но… Были подозрения, что Лео просто решил отоспаться, при этом «забыв» меня об этом оповестить. Тяжело вздохнув, я хотел было уже убрать телефон в карман, но тот вдруг зазвенел у меня прямо в руке. Увидев на дисплее «Мама», я моментально напрягся, почувствовав неладное. Она никогда не звонила так рано, прекрасно зная, что в это время я либо разминаюсь, либо готовлюсь к учебному дню. Ответив же на звонок, я не успел даже и рта открыть, чтобы поздороваться, как всё моё сознание затопило звучащее из динамика материнское отчаяние. Что-то бессвязно крича, она плакала и просила меня немедленно приехать, при этом не объясняя причин. Понимая, что у меня нет выбора, ибо произошло что-то серьёзное, я, прежде чем сбросить звонок, кинул только: «Скоро буду», — и побежал ловить первое попавшееся такси. Время до дома было для меня ещё более мучительным. Гадая, что могло произойти и почему мама захотела, чтобы я экстренно приехал, я прокручивал то и дело в голове всевозможные варианты: кто-то ворвался в дом и их ограбил; сёстры, таки сумев раздобыть где-то новую зажигалку или спички, спалили наш дом; кто-то серьёзно пострадал. И так далее, и так далее… Я и раньше ненавидел то, что дорога до матери с сёстрами занимает почти всегда плюс-минус два часа, но сейчас эта ненависть возросла в разы. Только тогда, когда машина остановилась у знакомого участка, я более-менее успокоился. Расплатившись с водителем, я выскочил на улицу, почти сразу жадно вдыхая пропахший сыростью ледяной воздух. В нём веяло ароматами талого снега и вымоченной во влаге, не видевшей долгое время света травы, немного древесиной и совсем чуть-чуть выхлопами от редко проезжающих по дороге машин. Никакой гари. Тем не менее, расслабиться или тем более вздохнуть с облегчением я всё равно не смог. Не успел я толком дойти до двери, чтобы позвонить в звонок, та сама распахнулась, и на порог выскочила взволнованная мать. Обычно собранные, густые чёрные волосы, в плотную косу, сейчас они волнистым каскадом опадали на её плечи. Лицо, поддёрнутое пеленой необъяснимого отчаяния, было припухлым и покрасневшим от явно долгих, неудержимых слёз. Вид такой матери меня не на шутку перепугал. Преодолев между нами расстояние в два широких шага, я подхватил её за локти и сразу же заговорил: — Mamá, ¿qué ha pasado? — Видя, как по её щекам вновь потекли слёзы, я, ещё больше перепугавшись, попытался привести её в чувства, один раз крепко встряхнув. — ¿Algo con las hermanas? Сделав над собой усилие, мама таки подняла на меня заплывший из-за влаги взгляд. — No oye… Ella no oye… Догадываясь, что ещё немного, и она впадёт в истерику, я сделал над собой усилие, дабы не поддаться её чувствам. Сдержанно выдохнув, я крепко обхватил хрупкий женский локоть, следом потащив маму в дом. Только когда за нами захлопнулась дверь, я увидел выглянувшую из гостиной совершенно потерянную сестру. Корнелия, держа в руках и обнимая не пойми откуда взявшегося зайца, выглядела бледной и напуганной. — Flora, — вымученно произнесла мать, отворачивая от меня лицо, — arriba… — понизив голос, добавила она, параллельно взмахнув ладонью, указывая на второй этаж. Отпустив мать, я не стал задерживаться и сразу ринулся наверх. Несмотря на собственный внутренний контроль и внешнюю холодность, я не смог не поддаться всеобщей панике. Та заслонила сознание молниеносно, не дав нормально понять всё то, что пыталась донести до меня мама. Страх вкупе с женским отчаянием разожгли во мне опаляющий сердце пожар. Языки пламени стали касаться сжавшегося от предвкушения чего-то неминуемо плохого гоняющего кровь органа в тот момент, когда я замер на пороге детской комнаты. Первое, что я испытал, стоило мне увидеть сидящую прямо на полу и играющую в куклы сестру, — это радость. Мозг всё ещё игнорировал главное, что, словно рой мух, надоедливо вилось у меня в сознании звуками маминого голоса. Оно походило на фантомную головную боль, что возникала и притупливалась ложным облегчением от вида вполне здоровой, занимающейся своими детскими делами девчушки. Так было ровно до рокового момента, пока я просто не попытался её позвать. Только тогда, когда она не ответила ни первый, ни второй и даже третий раз, я ощутил, как из фантомной боль преобразовалась в физическую. Грудь сковало в тиски, а дышать стало окончательно тяжело, когда, подкравшись к девочке сзади, я замер прямо у неё за спиной. Ни разу не шелохнувшись, она так и не ощутила моего рядом с ней присутствия. В голове моментально вспомнились всевозможные молитвы, что когда-то зачитывала у моей постели, опечаленная после очередной устроенной мной драки, мать. Повторяя ту про себя, я просил только об одном, чтобы не случилось самого, казалось, для нас страшного. Вытянув дрожащую руку достаточно близко к девочке, но всё же на небольшом расстоянии от её головы, я задержал дыхание и громко щёлкнул пальцами. Малышка даже не вздрогнула. А в моём горле застрял ком. Она отреагировала на моё присутствие только тогда, когда уловила мелькнувшее неподалёку от неё движение периферическим зрением. Испуганно дёрнувшись, Флора резко обернулась и почти сразу ярко улыбнулась, меняя страх от неожиданного гостя на искреннее счастье. Не замечая вставших на моих глазах слёз, которые я сдерживал из последних сил, она кинулась мне на шею, радостно повторяя моё имя. Только тогда, когда я притянул её к себе и крепко обнял, мой собственный взгляд столкнулся со взглядом замершей на пороге детской комнаты матери. Считав в моих глазах то, с чем не хотело ни в какую соглашаться женское нутро, она обречённо прикрыла веки и, развернувшись, направилась вниз.

***

Вернулся я в общежитие только поздней ночью. Голова была совершенно пуста. Не было ни каких-либо лишних мыслей, ни удручающих сознание, всплывающих в воспоминаниях картин. Было глухо и несомненно страшно от понимания, что произошедшее никогда не исправить. Только упав на кровать, я понял, как сильно сковала мышцы усталость. Из-за того, что есть совершенно не хотелось, я чувствовал и повышенную физическую ослабленность. Хотелось спать, но заснуть никак не получалось. Хотелось кому-нибудь выговориться, но язык не ворочался. Как и не было желания кого-либо видеть. В горле всё так же стоял ком. Перед глазами была сплошная тёмная пелена, время от времени сменяющаяся более несдерживаемой влагой. Я ненавидел слёзы. Я ненавидел слабость. Но дал тем волю только в момент полного одиночества и отгороженности от вновь казавшегося чрезмерно опасным мира. Пытаясь свыкнуться с тем, что одной из сестёр придётся пройти путь, похожий на мой собственный, я так же пытался убедить себя в том, что всё будет иначе. Накрывшись с головой одеялом, я приткнулся к холодной стене и сжимал до боли кулаки и челюсти, повторяя в голове, что сделаю всё, чтобы сделать нашу общую с сестрой особенность для неё как можно менее болезненной. Убеждал себя, что не позволю никому её обидеть и дам всё то, что облегчит ей её состояние. Девочка никогда не почувствует себя какой-то не такой. Просто… другой. Я уже знал, в какую клинику стоит обращаться. Знал и примерное количество денег, которых придётся на неё потратить. Обследования, анализы, подбор и покупка слуховых аппаратов… Всё это потребует не только времени и денег, но и наших общих с мамой и сёстрами сил. Мне снова придётся возвращаться на стройку, чтобы подзаработать. У всего этого были лишь две проблемы — университет и возлагающий на меня надежды Фонд. Уже брав один раз академический отпуск, я не знал, смогут ли те одобрить его повторно. Мне предстоит обратиться с просьбой прямо в ректорат и предоставить все доказательства того, что у меня есть тому веская причина. Я не боялся отказа. Всё же здоровье и счастье сестры мне было дороже, чем образование. Обиднее всего было за Фонд, ведь тот, скорее всего, понесёт обоснованные убытки из-за моего ухода. Все будущие планы на матчи и привлечение новых людей, у которых есть похожие на мои проблемы со здоровьем, пойдут крахом. Хуже всего будет, если они захотят со мной судиться. Я не имел ни малейшего представления, как смог бы выстоять в суде борьбу с организацией, которую спонсирует само государство. Кто я и кто они? Но у меня не было выбора. Мне в любом случае придётся идти на риск. Неожиданный стук в дверь заставил меня резко подняться на постели. От тягостных размышлений я не заметил, как почти провалился в сон, отчего громкий звук вызвал во мне приступ необъяснимой паники. Сделав глубокий вдох, я провёл на проверку ладонями по лицу. Не столкнувшись со слезами, что за столь небольшое время успели высохнуть, я только после этого встал с постели и направился к двери. За ней меня ждал явно чем-то раздражённый Андреас. С того самого вечера мы больше не разговаривали. Ни он, ни я не нашли в себе сил сделать шаг к примирению или банальному разговору. Андреас был обижен и тихо бесился, вконец перестав демонстрировать мне своё подчинение на поле. Закуривая в любой момент, он мог также уйти посреди тренировки на трибуны, если тому что-то не понравилось или вызвало раздражение. Остальные ребята смотрели на эту драму со стороны и не вмешивались. Только вопросительно переглядывались и пожимали плечами, безмолвно делясь своими по этому поводу мыслями. Ткнув мне в лицо свой экран телефона, отчего я болезненно сморщился, — глаза не успели привыкнуть к свету после проведённого получаса в темноте, — он недовольно произнёс: — Ты видел это? Проморгавшись, я всмотрелся в игравшее на экране видео. Разглядев на нём своего Лео, что что-то явно озлобленно разъяснял своей подруге прямо на улице, я удивлённо вскинул брови. — Не видел, — сам ответил на свой вопрос Андреас, считав моё проступившее на лице негодование. — Зайди в университетский чат и посмотри его ещё раз. Внимательно послушай, что Лео на нём говорит, а потом почитай, что пишут об этом остальные. — Андреас замолчал лишь на мгновение, убирая в карман домашних шорт телефон. Выдержав короткую паузу, он вновь заговорил обречённым голосом: — Я тебе миллион раз говорил, чтобы ты в него вступил. Говорил, что это важно: знать, что обсуждают студенты. А ты мне на это что отвечал? — Я молча понуро опустил голову вниз. Что-либо говорить уже не было смысла. — Правильно. Что тебя чужие сплетни не интересуют! Как ты можешь вообще такое говорить, когда встречаешься с Голдбергом? Друг не повышал голоса. Но внутренняя, играющая в нём обида всё же проступала, давая брошенным в меня словам некую остроту. — Меня не волнует, что о нём говорят, — чуть погодя, дал я ответ. Он, в свою очередь, вызвал в друге лишь больше раздражения. — А должно! — воскликнул он вспыльчиво. — Какой же ты идиот… — последнее, что он произнёс, прежде чем, развернувшись на пятках, вернулся в находящуюся напротив моей свою комнату. Простояв ещё какое-то время в коридоре, я таки устало выдохнул и зашёл обратно к себе. Думать о том, что у Лео могут быть какие-то серьёзные проблемы, — хоть я и так об этом догадывался, — совершенно сейчас не хотелось. Нутро всё ещё было взбаламучено последними событиями в семье, от которых я никак не мог скрыться. Те преследовали меня по пятам, мигая в подсознании, как беззвучная сирена. И тем не менее, я всё же потянулся к оставленному на небольшом письменном столе телефону. Разблокировав тот, я уже было потянулся к диалогу, который когда-то давно мне специально скинул Андреас, но так до него и не добрался, заметив новое высветившееся сообщение. Неизвестный, анонимный контакт с зашифрованным номером заставил меня хмуро на него покоситься. Видя, что вместо текста там было какое-то вложение, — то бишь файл, — я хотел было уже заблокировать отправителя, но не успел. Мелькнувшее вслед за файлом сообщение со словами: «Маленький секрет Голдберга» заставило меня всё же открыть этот злосчастный диалог. Вместо какого-то неопознанного вложения перед глазами вспыхнуло тут же заигравшее видео. Не сразу сообразив, что вижу, я лишь спустя пару секунд стал улавливать взглядом мелькающие на экране знакомые белокурые, завитые на концах локоны. Вслед за ними я разглядел приоткрытые губы, накрашенные ярко-красной, очень похожей по оттенку на ту, что я видел сам лично недавно, помадой. Чем больше я смотрел, тем сильнее ломалось что-то с громким треском прямо под рёбрами, вонзаясь в плоть острой, страшной по силе, болью. Вот знакомая родинка под губами. Вот немого лукавый, нежно-голубой взгляд. На голове был чёрный ободок. Верхняя часть тела была скрыта чёрным топом с длинными рукавами и высоким горлом. Плоский, но мягкий животик был приоткрыт. Ниже виднелась чёрная юбка. На меня смотрел мой, но и в то же время совершенно незнакомый мне Лео. А потом его губы распахнулись в лживой улыбке и вопросили: «Скучал по Сабрине?», и я молниеносно узнал сладкий, с томными нотками, голос. Видео на этом оборвалось. Но вслед за ним посыпались скриншоты с какого-то порнушного сайта, на котором всё ещё мой Лео ублажал себя на камеру. Рядом же с ником и иконкой профиля, на которой красовалось изображение той самой, известной всем ведьмочки, была приписка с количеством подписчиков. Людей, что волей-неволей любовались и смотрели на — моего ли? — Лео. Вернувшись к короткому видео, я открыл то и незамедлительно поставил на паузу, не желая снова видеть эту мерзкую, обманчивую маску. Всмотрелся только в указанную под видео дату проведённой трансляции. И с окончательно разбившимся сердцем осознал, что та была… вчерашней. Боль затопила меня с головой. Совершенно забыв обо всём, что до этого говорил мне Андреас, я осел на пол прямо посреди комнаты. Уткнувшись лбом в собственные колени, я крепко обхватил себя руками и, боле не сдерживаясь, дал волю моментально хлынувшим из меня слезам. Ведь столь откровенное и совершенно неожиданное предательство иначе я пережить бы просто не смог.

***

the lion

Небо снова заволокло тучами. Серость вкупе с сыростью не облегчали моё внутреннее состояние, а только сильнее то угнетали. Падающие на плечи и голову дождевые капли раздражали под собой кожу, когда с той соприкасались. Стянутые от сухости ранки на губах и щеках неприятно от влаги пощипывало, что добавляло всеобщего дискомфорта. В душе скребло не только от собственного многострадального вида, но и из-за забытого дома зонта. Казалось, что я попал в какой-то трагический фильм или нахожусь в той самой, переломной сцене сериала, после которой всё неминуемо идёт прахом. Пары расстаются; кто-то обязательно умирает; на фоне играет драматичная музыка, а главный герой рыдает, падая в уличную грязь. В моей истории, к счастью, а может, к сожалению, никто не умер. Я был бы не против стать той самой главной фигурой, что сгинет в самом конце, оставив после себя только разумное умозаключение всей пройдённой драмы: живи ради себя и ничего не бойся. Жаль только, что я слишком слаб, чтобы пойти на столь серьёзный поступок. А может, наоборот силён… раз готов идти до конца. На самом деле, я больше считал себя слабоумным, ибо силы в принятых мной некогда решениях я никогда не видел. Только попытки барахтаться в неминуемо сжирающей меня судьбе. Надежда на то, что не станет ещё хуже, пропала окончательно в тот же миг, как ноги мои ступили на территорию университета. Многочисленные взгляды впились в мою плоть. Острые, жаждущие моей крови и страданий, они всматривались мне прямо в душу, отчего множество тонких игл впивались в моё и без того израненное сердце. Дышать становилось всё тяжелее, а глаза, которые следили за каждым моим шагом, казалось, светились даже при свете дня. Я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого рассматривают мерзкие взрослые. Люди, что когда-то оставили наивному ребёнку многочисленные шрамы и научившие давать отпор раньше, чем тому положено. Игры кончились. Раньше меня ждала борьба только с ненавистными мне сливками общества. Сейчас, казалось, меня ждёт борьба со всем остальным миром. Прошли ровно сутки, как мы с Микаэлем не виделись. Перестав выходить на связь ещё утром, он зашёл в сеть только поздней ночью и больше не появлялся. Мои сообщения были не прочитаны, а звонки сброшены, что вызывало во мне множество противоречивых чувств и вопросов. Что происходит? Что случилось? Я не хотел верить в худшее и не хотел надумывать что-то лишнее. Просто надеялся, что с ним всё в порядке и мы обязательно поговорим сегодня обо всём, что случилось. Мне не страшно было объяснить ему своё поведение на разлетевшимся видео; не страшно было признаться, что больше никого у меня нет. Никого, кроме… него. Я готов был ко всему. Ко всему. Лишь бы снова почувствовать себя в незримой безопасности, оказавшись в кольце его крепких рук. Только тогда мне станет немного, но легче. Только он поможет мне вернуть себе хотя бы маленькую частичку себя самого. Телефон завибрировал. Замерев посреди университетского коридора и уставившись на дисплей, я удручённо выдохнул, но всё же ответил на звонок. Звонил мне отец. — Долго ещё будешь препираться? Сразу к делу, без вежливых прелюдий. Ни «Привет», ни «Как дела?». Словно не родственники, а деловые партнёры. Но разве я удивлён? Конечно же, нет. — Мой ответ не изменится, — возобновив свой ход до необходимой аудитории, произнёс я стальным голосом. — Я никуда и ни с кем не поеду. Силком ты меня не заставишь. Отец сдержанно, но явно из последних сил вздохнул. В его же терпеливом тоне стали проступать нотки знакомого мне раздражения. Догадаться, что ему постепенно надоедает моё сопротивление было не сложно. — Лео, моё терпение не безгранично, — тут же подтвердил он мои умозаключения, — ещё немного, и мне придётся пойти на крайние меры. Я нагло усмехнулся в динамик. — На какие же? Отец выдержал короткую паузу, отчего мои нервы лишь сильнее натянулись от ожидания, и наконец-то ответил: — Я лишу тебя всего, — мои ноги моментально приросли к полу, — и просто посажу дома под замок. Ты не получишь ни образования, ни какого-то мнимого семейного счастья. Ты будешь одинок и несчастен всю свою жизнь. Ты этого хочешь? Я должен был испугаться. Должен был почувствовать бьющий под дых ужас, который бы заковал меня в незримые цепи и заставил в очередной раз подчиниться. Но вместо этого я, как всегда, испытал только накатившее на меня волной сплошное разочарование. — А разве что-то изменится? — спросил я обречённо. — Вы уже лишили меня всего. Заставляете бросить учёбу и выйти замуж за человека, которого я всем сердцем ненавижу. — Медленно вздохнув, я, прежде чем бросить трубку, на резком выдохе бросил окончательное: — Я и так буду одинок и несчастен. Сбросив звонок, я сделал ещё пару шагов вперёд, а следом пошатнулся и упёрся ладонью в находящуюся справа от меня стену. Мне повезло, что шло занятие и сам я пришёл ещё до того, как закончилась первая пара, отчего и момент моей слабости никто не увидел. Коридорную тишину перебивали лишь доносящиеся из закрытых аудиторий и кабинетов голоса работающих преподавателей и занимающихся студентов. К ним же прибавлялось и моё судорожное дыхание вместе с торопливыми шагами, что я вновь возобновил. Нужно было скорее добраться до ещё пустой аудитории и просто отсидеться, восстанавливая сбившийся пульс. Стоило мне оказаться внутри и вдохнуть полной грудью и я, не удержавшись, повторно полез в телефон. Открыв ненавистный мне диалог, я написал в нём мучающий меня вопрос. goldenLeo_: Я сделал всё, о чём ты просил. goldenLeo_: Когда ты выполнишь обещанное?

a_m: Тебе необходимо терпение, Лео.

a_m: Совсем скоро ты получишь то, что хотел.

Почему-то веры в его слова совсем не было. От его слов я испытывал лишь страх и ужас, предвкушая только всё самое худшее. То, о чём я обязательно пожалею. goldenLeo_: Что ты планируешь делать? Ответ же на этот вопрос я так и не получил. Оставалось только неустанно верить в то, что он не сделает что-то с самим Дэмиеном. Я всё так же искренне его ненавидел. Не желал быть с ним и возвращаться во времена, которые были для меня лишь одной сплошной мукой и болью. Но и желать ему чего-то искренне плохого я не мог. Ненавидел его, да… Но не хотел ему уподобляться, надеясь, что с тем случится что-то ужасное. Я просто хотел, чтобы он оставил меня в покое и мы оба жили каждый своей жизнью. Без пересечений и тем более контактов. Поэтому чем больше времени проходило, тем сильнее я убеждал себя в том, что совершил огромную ошибку, доверившись анониму. Сделав этот необдуманный шаг, я мог подвергнуть Дэмиена опасности, о которой сам не ведал. С чего я вообще взял, что чёртов сталкер не опасен? Он же априори человек нездоровый! Он может оказаться самым настоящим безумцем! Что, если тот человек, что напал на меня когда-то в переулке, и есть тот самый сталкер?! Если он способен на нападение, значит не побоится напасть и на моего бывшего! Все эти мысли и опасения сводили меня с ума. Я не мог кому-то рассказать о том, что меня преследуют. Теперь же я искал этому причины, чтобы, чёрт возьми, обезопасить человека, который вкупе с родителями испортил всю мою жизнь! Я не знал, что хуже: что все мои тайны станут явью, благодаря анониму, стоит мне его предать, или Дэмиен, который серьёзно пострадает благодаря моей глупости. А вдруг этот ненормальный его убьёт?! Я не хочу быть виновным в чьей-то смерти! Из-за всех этих тягостных мыслей день проходил просто мучительно медленно. Учёба мне не давалась, на что указывали и преподаватели, ловящие меня на безделье. Студенты, перешёптывающиеся, то и дело тихо посмеивались, даже не скрывая, что обсуждают события последних дней. Моё имя, что они произносили, я ловил за день множество раз. Глазами же выискивал единственный родной силуэт, что не появился даже на наших общих парах. Один лишь Андреас сидел угрюмее тучи, что, уткнувшись в тетрадь, даже на меня не смотрел. Это только сильнее наталкивало меня на худшие мысли. Строча сообщения Микаэлю весь день, я так и не получил ни одного ответа. Совершенно растерявшись, я пытался понять тому причину, ведь он никогда не нарушал собственных правил. Неужели… Всё то, что я сказал на том видео так сильно ему не понравилось? Что он обо мне подумал? Что я плохой друг? Или безответственный идиот, позволивший себе перейти черту на публике? Но ведь мои отношения с друзьями никогда его не волновали. Он всегда утверждал, что ему важно лишь моё благополучие. Разве, увидев видео, он не должен был за меня забеспокоиться? Так почему вместо желанной встречи, он, наоборот, будто меня избегает? Вымученно вытерпев целый день, я в итоге не смог просто уйти домой. Мне нужно было его увидеть и понять, что происходит. Поговорить и прийти к желанному перемирию, ибо ни с каким другим итогом я был не согласен. Но чем ближе я подходил к тренировочному полю, тем сильнее начинал чувствовать, как сердце сжимается в тиски от страха. По непонятной причине проснулся стыд просто за то, что я захотел с ним не обговорённой заранее встречи. Мысли, хаотично мельтешащие в голове, спутывались в один шумный клубок, что не давал соображать рационально. Собственное нахождение в спортивном корпусе начинало казаться мне глупым, а желание просто поговорить — бестолковым. Снова о себе дала знать внутренняя неуверенность, что успела уснуть под нежным убеждением Фишера, что я стою больше, чем думаю, и что имею право на голос и собственные желания, за которые не должен стыдиться. Сейчас же всё это вновь стало гнилью пробиваться из раскрывшихся, с таким трудом заживших ран. Но меня это не пугало. Я готов был терпеть унижение и боль, зная, что те тотчас исчезнут, стоит нам лишь увидеть друг друга; что Микаэль никогда не бросит меня в беде и, даже несмотря на собственные трудности, ринется мне на помощь. Я искренне в это верил. Поэтому, когда увидел наконец его, идущего в сторону того самого переулка, я совершенно не задумывался о нависшей надо мной опасности. Я не боялся Микаэля. Я знал, что он никогда меня не обидит. Выкрикивая его имя и умоляя остановиться, я замер только тогда, когда в двух шагах от меня остановился и сам Фишер. Оказавшись в темноте окружившей нас слепой от камер зоны, в том самом месте, на котором случился переломный момент в наших отношениях, я ещё не догадывался, что жизнь моя сделала крутой круг. И всё то, что когда-то изменило нас обоих, повторится вновь. Только более резче и намного болезненнее. — Микаэль, — не выдержав замогильной тишины, заговорил я, — что случилось? Почему ты меня избегаешь? Голос неприятным эхом отскакивал от стен. С потолка и лозой обвивших кирпичные стены растений стекала дождевая вода, режуще отбивая в этой тишине свой монотонный ритм. Казалось, что весь мир сосредоточился только на этом моменте, лишая нас всех остальных звуков. Только вода и наше общее с ним дыхание. — Тебя разозлило то видео? — попытался я снова, так и не дождавшись ответа. — Что именно тебе не понравилось? То, что я повысил голос? Делая предположения, я сам не задумывался насколько глупо те звучат. Мне казалось, что я должен сказать хоть что-нибудь, чтобы показать, что меня беспокоит молчание Микаэля. Любую возможную глупость, чтобы он хотя бы просто повернулся и посмотрел на меня своим смеющимся надо мной, как над глупым мальчишкой, взглядом. Чтобы убедил, что я вновь надумал лишнего и всё на самом деле в порядке. Но ни того, ни другого я так и не дождался. — Послушай, я просто поругался с друзьями, — не сдаваясь, снова заговорил я, делая вперёд аккуратный шаг и замечая, как на него впервые отреагировал Микаэль, вздрогнув. — У нас сейчас натянутые отношения, поэтому… Я сделал ещё шаг. Фишер резко развернулся, тем самым не дав мне закончить мысль. Увидев его совершенно незнакомые мне сейчас, сияющие даже в темноте своей бледностью глаза, я почувствовал, как от безумного страха заледенели внутренности. На меня смотрел не любящий парень. На меня смотрел желающий крови хищник. — Может лучше расскажешь, как дела у Сабрины? Вопрос, словно лезвие, впился мне в горло. Медленно распространяющийся по телу ужас вместе с заполонившей глотку кровью заставил меня застыть. Одно лишь произнесённое им имя выбило меня из колеи, отчего ноги тотчас стали ватными, а перед глазами всё поплыло. Понимание так же медленно, как и страх, начинало набатом отбивать болезненную чечётку в сознании. Он знает. — Чего умолк? — тем временем с горечью в голосе, хмыкнул Фишер. — Не ожидал, что я узнаю? В голове хаосом стали разбиваться о стенки не желающего работать нормально сознания вопросы. Как? Откуда? Почему сейчас?! — Н-нет… — язык еле ворочался, отчего звуки, что я выдавал походили на бульканье утопающего. — Я… Фишер оказался передо мной так неожиданно, что я даже не успел это осознать. Схватив меня за горло, отчего мои собственные руки впились в его, меня удерживающую, он вгляделся в мои широко распахнутые глаза. Его же лицо не передавало ничего того, что я так хорошо знал и любил. На меня смотрела жестокая, сквозящая умертвляющим холодом маска. — Внимательно на меня посмотри, — прошипел он сквозь зубы, — и ответь: насколько сильно ты ненавидишь себя, раз позволил себе такую мерзкую игру? Насколько сильно гнило твоё нутро, раз всё светлое тебе стало чуждо? Насколько надо быть такой мразью, чтобы сделать всё, чтобы убедить в своей чистоте и невинности? Его голос, как пули, раз за разом разрывали плоть. Оставаясь сквозящими в душе дырами, они затапливали безумной, пускающей по венам корни, болью. Той самой, что не вылечить просто словами или банальными действиями; что останется со мной ещё на многие, долгие годы. Не дождавшись ответа, ибо ни слов, ни возможности говорить у меня просто-напросто не было, он грубо отпихнул меня от себя. Пошатнувшись, я больно ударился плечом о кирпичную стену и замер, вжавшись в неё всем своим телом. — Я ведь с самого начала чувствовал, что ты того не стоишь, — будто выплёвывая что-то мерзкое, вновь заговорил Микаэль. — Лучше бы прислушался к окружающим с самого начала… — разворачиваясь, уже тише договорил он. Именно тогда я и отмер. Увидев, что он хочет уйти и бросить меня прямо здесь и сейчас, я отчаянно рванул за ним, хватая за локоть. Споткнувшись, отчего упал коленями на сырой, жёсткий тротуар, я изо всех сил затараторил: — Всё не так! Мика, всё не так! — слёзы уже градом текли по моим щекам, а дыхание спирало от рвущейся из меня мольбы. — Пожалуйста, не бросай меня! Я никогда не врал тебе! Я люблю тебя! Мне никто не нужен! Только ты! Чем громче я кричал, чем сильнее срывал голос, тем страшнее становилось выражение лица Микаэля. Пытаясь стряхнуть с себя мои руки, он брезгливо бросил то, что окончательно и бесповоротно меня уничтожило: — Ты не ведаешь, что это такое. Сжав мои пальцы посильнее, он грубо откинул те от себя. Упав ладонями вперёд, тем самым разодрав те в кровь, я в последний раз вгляделся в глаза напротив. И отчётливо запомнил, как серая мгла в его радужке, казалось, навеки умертвила моё сердце. — Шлюхи не умеют любить. Фишер ушёл. Под звуки его удаляющихся шагов я медленно скрючился пополам и истошно во весь голос завопил. Боль разъедала всё моё нутро, а желание жить пропало вместе с его уходом. Не осознавая того, я продолжал из раза в раз выкрикивать его имя в просьбе меня не бросать. Не страшась чужого внимания случившейся со мной трагедии, я кричал и кричал, прося его вернуться, пока голосовые связки окончательно не перестали функционировать. Стоило моему голосу стихнуть, а горлу начать при каждом вдохе свистяще хрипеть, я медленно и с огромным трудом поднялся на ноги. Не зная, сколько прошло времени с момента, как Микаэль ушёл, а меня накрыла истерика, я смог сделать лишь два коротких шага. Приблизившись к желанному выходу из проулка, я успел только увидеть проглядывающийся из него уличный свет, когда мой рот накрыла чья-то рука. В нос ударил резкий запах, а сознание моментально поплыло. Застрявший в горле слабый крик и вовсе не нашёл выхода. Последнее, что я увидел, медленно погружаясь в темноту, были хорошо мне знакомые серо-голубые глаза и очертания выбивающихся из-под чёрной кепки, выбеленных волос… Лилиана.