(Не)Оставь

Первый раз Максим понял, что у судьбы чертовски резкие повороты, когда в пятнадцать лет какая-то бабушка в метро обратилась к нему как к омеге, только потому что внучек, держащийся за её руку, сказал, что «от него тоже пахнет как от меня. Сладко-о». При том, что на омегу Макс мало походил. Скорее на обычного парня без какого-либо статуса. Выше, чем обычные сверстники почти на голову, ниже чем сверстники-альфы. Нескладный по комплекции, с намеком на какую-либо мышечную массу уровня уверенный ноль. Добрый по-юношески и мягкий душой. Из разряда тех, кто всё самое лучшее — слабым. Даже в ущерб самому себе. Максим считал это нормой. Обезопасить слабого, пригреть ближнего, помочь нуждающемуся. В день икс Макс первый раз прогулял школу, что было ему не свойственно. Он всегда хотел быть лучшим во всём. Если не статусом, так знаниями показать, что он чего-то да стоит. Позвонил маме и сообщил о словах старушки из метро, которые не выходили из головы. Родительница в этот же день поволокла сына к врачу, который еще в десять лет подписал бумаги о том, что Макс действительно не относится к классу альф и омег. — Однако, — Пётр Олегович еще раз внимательно пробежался глазами по медицинской карте, перевернул несколько страниц и вернулся к анализам. — Если честно, я вижу такое впервые. Задержка в раскрытии статуса чаще всего встречается у омег, но чтоб такое… — Такое? Женщина, сидящая напротив стола доктора, от напряжения сжала в пальцах ремешок дамской сумочки. Максим же опустил голову вниз, находя более интересными носки сбитых кроссовок, нежели слова врача, хотя за его ответами они сюда и пришли. — Тестостерон поднялся в разы, дигидротестостерон наоборот опустился до нормы. В целом, как и все остальные показатели. Поздравляю, молодой человек. По всем показателям вы — альфа. Альфа? Не обычный человек и даже не омега? Это вот он, да? Нескладный. Скорее длинный, как шпала, чем высокий. С щеками покрытыми огромными гнойниками, которые если выдавить — город затопить можно. С «девственным» пушком на подбородке, который приходится удалять каждый день, в противном случае это плохо высаженные кустарники, но не щетина. Он-то — альфа? — Я был уверен, что вы подтвердите слова старушки, — растерянно просипел подросток. — Может еще надо какие анализы сдать? Ну, чтоб наверняка. — Не вижу в этом никакой необходимости. Поздравляю вас с новым статусом. — Нет, ну где вы видели таких альф?! — Максим отчего-то звереет, соскакивает со стула и впервые в жизни злится на кого-то так отчаянно остро. — Вы посмотрите на меня! Где хвалëная гора мышц?! Где внутренний стержень самоуверенного самца?! Я же от трупа бабочки могу разреветься как дебил! А эти глаза! Доктор, на кой чёрт альфе такие глаза?! — Максим! Женщина взволнованно окидывает взглядом ребенка, хватает за руку и тянет на себя в попытке приструнить. — Хвалёная гора мышц не появляется из ниоткуда, как и внутренний стержень, уверенность в себе. Это все долгая и кропотливая работа над собой. Над собственным телом и душой. Вам всего пятнадцать, и я уверен, что живя без статуса, вы для себя что-то уже решили, выстроили цепочку планов собственной жизни. Но реальность такова. Придётся смириться и принять этот факт. А глаза… Расскажите-ка мне, молодой человек, если вы осведомлены в медицине лучше, чем я, когда гетерохромия стала показателем какого-либо статуса? Максим не знал. Но уверен был точно, что вот эта цветастая «оптическая система» для девушек или, на худой конец, омег. В его голове не укладывается до сих пор, как это. С чего вдруг у волевого, жёсткого альфы может быть такой изъян? Со временем, правда, привыкаешь ко всему. К своему телу, к душевной организации, к глазам. Особенно, если голубую радужку правого скрывать за линзой карего цвета. Да. Так определённо лучше. О том, что жизненный путь — это не ковровая дорожка, где идущего осыпают овациями только за то, что он есть, а вполне себе тернистая дорога, Максим узнал через неделю, когда решил сказать отцу о своём статусе. Мама до этого молчала, как и пообещала сыну на ступенях больницы, держала секрет сына в тайне. Человек, которого Макс пятнадцать лет звал отцом вдруг вскинулся, зашипел и начал плевать в сторону ребенка слова презрения. И если летящее в сторону «пидор», что в принципе было правдой, он проглотить смог, то вот в сторону матери «нагуляла, шалава» нет. — Как вообще так получилось, что в семье, состоящей из обычной женщины и обычного мужчины родился ребенок со статусом, доктор? Вполне себе логичный вопрос, на который почему-то ответила родительница, а не врач, расставляя все точки на «i». — Твои прадедушки были альфой и омегой. Я не говорила никому. Ни отцу твоему, ни тебе. Не знаю, почему умолчала. Да это и не важно теперь совсем. Максим тогда не злился на мать. У неё, видимо, были причины не раскрывать их семейную «тайну». А родитель, который не знал секрета собственной жены, всё ещё стоял, как это модно говорить, в очереди за хлебом. Десять лет прошло, а люди, стоящие впереди отца всё с места не сдвигались. Переживал ли за это Максим? Определенно нет. Не переживал пятнадцатилетний мальчуган (иначе ведь и не назвать) и тогда, когда спускал с лестницы мужчину вдвое шире себя. Однако, вернувшись в квартиру и увидев бегущие по щекам мамы слезы, подумал о последствиях. На какое-то мгновение. Потому что женщина тогда заверила, что брак давно был обречён на провал, и плачет она не из-за ушедшего мужа, а из-за своего ребёнка. Который только получил статус, и тут же прилетел удар под дых. — Ну, я ж правда это… Пидор. Как батька и выразился, мам. Мне пацаны лет с двенадцати нравятся. Ты только не злись на меня, ладно? Если хочешь — я стану нормальным. Только ты не переживай, я же тебя люблю. На откровение ребёнка женщина улыбнулась не смотря на то, что ещё минуту назад с её глаз катились слëзы, прижала к себе совсем еще глупого юнца крепко-крепко. — Тебя само сердце направляет, мальчик мой. Не противься ему. Оно единственное знает, что тебе нужно. Максим в тот день чётко для себя решил измениться. Стать тем, кем он никогда не хотел быть, но стоило только ради единственной в его жизни женщины, которую он любил всей душой и сердцем. Которую хотелось защищать. Он записался в зал, на бокс, в библиотеку для большей прокачки мозгов. И куда ещё только не записался, чтобы взрастить в себе действительно сильного и непоколебимого мужчину. Тяжелее всего оказалось прятать свои желания и искренние эмоции. Широкую улыбку от вида подъездных кошек и детского восторга, что одна из них дала себя погладить, когда Максим решил её покормить. От вида непоседливых детей, которые смешно шлепали толстыми ножками, едва только научившись ходить, но уже напролом топали, следуя к своей цели. Максиму хотелось сохранить в себе это качество. Он был уверен в том, что его истинному это определённо бы понравилось. Ведь зачем-то он был таким трепетным и чутким. Разве не для этого? Максим был уверен, что его омега точно будет нежным, любящим прикосновения и романтику. Однако потопить в себе проявление нежности и восторга пришлось так же, как и начать прятать собственный запах. Потому что пах он как-то слишком не так. Совершенно не мужественно, как однажды сказал один из его партнёров, который до этого щебетал о том, что нежные альфы со сладким ароматом — это здорово. Но, видимо, не с ним. Омега, что остался на ночь, как-то слишком быстро слинял из его постели, попросив больше не звонить, потому что весь этот сахар не для него. Как и следующий после него. И после. В девятнадцать Максим вновь обратился в клинику, чтобы проверить свой статус, всё ещё будучи не уверенным в том, кем является на самом деле. Ну не могла же судьба, в самом деле, над ним так поиздеваться, наделив всеми теми качествами, которые не вязались с его статусом. Однако, оказалось, могла. Макс был согласен даже на обычного безстатусного. Но в карте всё ещё значилось короткое — альфа. Тогда Максим начал ходить в зал с большей периодичностью. Прятать запах за литрами вылитых на себя одеколонов-подавителей, которые становилось труднее находить из-за остановки их производства. А коричневую линзу с голубого глаза снимать только тогда, когда в гости приходила мать. Ему удалось стать тем, кем он не являлся. Ему удалось поверить, что тот, кем он был раньше окончательно остался в прошлом. Ему наконец-то начало нравиться, каким он стал сейчас. Не перекачанный, но подтянутый. Не приторно пахнущий, а нейтрально. Не наивный-нежный-заботливый, а грубый, отстранённый и абсолютно равнодушный. Этого хотело общество. Общество, которое твердило, что любовь, забота и поддержка — одна из форм жизни двух человек. Только вот такого человека Макс до сих пор найти не мог. Рядом с ним всегда были те, кто считал, что сухарём и бесчувственным мужланом в спортивках быть куда приятнее. В какой-то момент своей жизни Максим смирился, принял, как данность. Мужлан, значит мужлан. Не заинтересованный, значит незаинтересованный. Жить стало проще. В двадцать один Максим пришёл в отдел. После года службы в армии он вдруг понял, что оставленные и потопленные внутри, казалось бы давно забытые чувства душили его. Так сильно душили, силясь выйти наружу, что единственным освобождением стала сила. Он дрался в парках, на дискотеках, просто чистил морды неугодным ему и был благодарен судьбе, что его ни разу не приняли. В один из вечеров, ввязавшись в драку, где ему впервые в жизни не хило накостыляли, он увидел проезжающую машину Росгвардии, и шестерёнки в голове закрутились с удвоенной силой. Бить морды, выпуская наружу переполняющие эмоции, и получать за это деньги? Да как два пальца обоссать. Через месяц, приведя себя в порядок и залатав раны после неудачной стычки, Макс отправился в ближайший к своему дому отдел. Подал документы на вступление в ряды и был приятно удивлен, когда его приняли. Неужели и на его улице наконец-то перевернулся грузовик с удачей? Максима определили в группу, где во главе сидел зелёный пацан, едва ли старше самого Макса, о чем тот и сообщил. Просто так. Как факт. Стоит ли говорить, что общение на этой ноте не сложилось с самого начала? Работать в коллективе, в котором ни одной точки соприкосновения между коллегами – мучение. Настоящий ад. Уволиться и уйти работать, например, в ОМОН, хотелось до трясущихся рук. Там ведь тоже можно применять силу и выплёскивать своих демонов. Но Максим не спешил. Всё ещё надеялся, что недомолвки связаны лишь с тем, что сам Макс новичок в компании. Дал себе срок отсидеться еще некоторое время, зная прекрасно, что так как в Росгвардии руки не развязаны ни у кого из других структур. На второй месяц службы его перевели в другую группу, где один из товарищей подал рапорт об увольнении, и нужно было срочно заткнуть дыру. Грузовик с счастьем перевернулся на улице Макса во второй раз. Хоть поначалу и думалось иначе. Он попал под крыло Павла, который казался мудачьём, а после внезапно охрененным товарищем и начальником. Естественно сдружились не сразу по ряду причин. Одна из которых — агрессия со стороны сероглазого, привычка лезть на рожон со стороны Макса, и откуда-то взявшееся нескрываемое презрение со стороны Романа. Единственный, кто тогда поверил в новоиспечённого — Стёпа. За что Максим благодарен ему до сих пор. — Слушай сюда, — Паша грозно нависает над столом и сидящим перед ним бритым под ноль пацаном в аляповатом бомбере. — Если считаешь, что бить морды без дела это то, чем мы здесь занимаемся, то я тебя разочарую. Хоть раз. Хоть одна, сука, жалоба на применение силы без надобности — вылетишь отсюда как пробка из-под шампанского. Усёк? — А разве это не входит в обязанности? Ну типа… — Ну типа, — раздраженно перебивает сероглазый. — Можешь пойти на хуй отсюда прямо сейчас. Пока дорогу не забыл. — Пах, — вмешался тот самый Стёпа, подпирая голову рукой и несколько раз щёлкнув автоматической ручкой. — Дай ты пацану шанс. Мы втроём в любом случае не вывезем. Ну, хочешь, я сам его обучу? Покажу что, куда, зачем? Первое знакомство с людьми, с которыми предстояло работать Максиму, казалось тогда обречено на провал. Но Паша быстро умерил свой пыл и доступным языком объяснил, что сначала разбираемся, а только после машем кулаками. Не кисель же в голове, а вполне себе человеческий мозг, которым стоит пользоваться. Хотя бы изредка. Сероглазый напоминал псину с самым настоящим бешенством, к которому руку протяни — откусит по локоть. Он дерзил и грубил каждому, кто хоть как-то к нему пытался обратиться. У Макса закрались сомнения на счет «сначала разбираемся, а после машем кулаками», но он достаточно быстро проникся к товарищу. Парень из детского дома, подкинутый под дверь в каком-то свертке из тряпок с запиской о том, как грудничка зовут. Выращенный в стенах, где каждый сам за себя, просто не мог быть другим человеком. Человеком. Им он оставался, несмотря ни на что. Паша рычал. Хрипел. С пеной у рта отстаивал свою точку зрения. Защищал своих напарников, даже если в этот момент они вот ни черта не были правы. Никому не позволяя обвинять, оскорблять или сомневаться в его парнях, за которых стоял горой. Орал безбожно, позже уже на них, обещая каждого размазать по стенке за очередной провал, но дальше слов не уходил. В очередной раз Максим убедился, что судьба — дама определённо с запущенной шизофренией, когда их отправили на задание по поиску пацана, который не имел ни малейшего отношения к их региону. Паша тогда по классике рычал о делах важнее, чем поиск зажравшегося ребенка, но смиренно согласился, выслушав наставления своего прямого начальника. В тот день Максим увидел своего товарища с другой стороны. Когда ты изо дня в день видишь перед собой агрессора, не сдерживающегося в выражениях и эмоциях. Который трахает всё что движется, а то что не движется — двигает и трахает. А после видишь, как этот самый человек прижимает к себе грязного и изнасилованного парня так нежно и осторожно, словно тот сделан из хрусталя — становится не по себе. Тогда ты понимаешь, что даже за самой жестокой броней скрывается обычная человеческая душа. Добрая. Нежная. Заботливая. Что все эти рычания — ничто. Потому что, когда рядом с тобой находится твой человек, ты меняешься. Хочешь того или нет. Арс изменил Пашу, перевернул на сто восемьдесят, как и всех ребят из команды. Каждый раз, когда омега приходил в кабинет, становилось будто светлее. Когда видишь, как холодные глаза напарника полыхают пожаром, только от одного взгляда, и вовсе легче. Максим завидовал с самого первого дня. Меньше всего ему бы хотелось найти свою половинку в подобных обстоятельствах. Но, когда он глядел на влюбленную парочку, внутри каждый раз скребло странное чувство. Чувство удовлетворения. Белая зависть и надежда на собственный шанс. Максим слушал товарища, внимал его наставлениям и благодарил судьбу, которая свела с правильными людьми. Теми, кто не боялся быть собой. Он опять менялся. Доставал из закоулков своей души то забытое и почти что стёртое. Смело показывал доброту и нежность, которая притупилась, но всё еще имела место быть. Погружение в самого себя на грани фола на протяжении нескольких лет не прошло бесследно и подарило ненавистное ОКР, которое было сложно, но возможно контролировать. Стадия не запущенная и легко корректировалась работой со специалистом. Благодаря чему получить права на вождение автомобиля и байка, который он обожал, не составило труда. Как и носить табельное оружие. Хотя бы потому, что предпосылок к «нельзя» Макс не давал. Если бы кто-то сказал, что он будет относиться к уборке квартиры или к чистоте одежды настолько тщательно, то рассмеялся бы прямо в лицо. Еще каких-то два года назад в самом деле мог нацепить на себя вчерашнюю футболку или рубашку, не особо беспокоясь о чистоте — главное, чтобы не пятна по всей ткани. А сейчас не мог даже смотреть на мятую штанину. Пусть даже и спортивных штанов. — Эй, Сима. На рядом стоящий римский стул падает тело. Максим от услышанной формы имени показательно закатывает глаза опуская штангу на пол, а после внимательно осматривает собеседника. — Хочешь заскочу к тебе сегодня? У меня вечер свободный. Закажем пиццу, посмотрим фильм. С меня пиво. Так удачно появившийся полтора года назад в жизни Макса, тогда еще девятнадцатилетний пацан, широко улыбнулся, а после хищно облизнул и прикусил нижнюю губу, разглядывая мокрую футболку в районе крепкой груди. Андрей сам подошел к новенькому зала, едва только заприметил того в дверях, пообещав провести экскурсию, без который Максим в целом мог разобраться и сам. Но согласился. Из вежливости. — Опять не хочешь в общагу возвращаться? — Ага. Соседа нового подселили, он по ночам храпит так, что вся Москва и Подмосковье слышит. — Так ты выспаться у меня хочешь? Естественно оба знают, что хочет Андрей, но продолжают общаться завуалированно. — Ну. Одно другому не мешает. Как думаешь? Максим думает только о том, как сильно хочет оказаться в душе и смыть с себя липкий пот, после физической активности, потому что мокрая тряпка на теле начинает бесить. — Тебе вчера не хватило? Максим давит в себе усмешку, наблюдая как прикрываются голубые глаза. Андрей заводит ладонью за плечо, проводя по скрытой отметине и жмёт плечами. — Может быть. Вчера было очень вкусное пиво. — Приступай. Андрей опускается на колени, ладонями сжимая бёдра, припадая губами к возбуждённому члену. Резко. Сразу на всю длину. Так, как любит Максим. Без сантиментов, нежности и прочей ванильной ерунды, которая и Андрею не особенно нужна. Рывок головы вверх, смыкая губы на головке, не выпуская её из жаркого плена, и вниз, губами по шёлковой коже со вздутыми венками. Сверху глухой рык, расходящийся по телу спазмами, затихающими между ног. Крепкие пальцы давят на затылок в одну из попыток поднять голову, держа так цепко, вбиваясь хаотичными толчками в самую глотку, так, что и не вздохнуть толком. Андрей терпит. Андрей знает, что так нужно. — Блять, — глотку снимают с члена настолько резко, что темнеет в глазах. — На кровать. Андрей поднимается с колен, стирая стекающую слюну с подбородка под недовольным взглядом карих глаз. Макс этого терпеть не может. Все эти телесные жидкости — лютый триггер. — Прости. Должен был привести себя в порядок прежде, чем подняться с колен. На фразу Максим кивает головой в сторону постели, поторапливая. — У меня башню рвёт просто пиздец. Если будет критично, ты знаешь что делать. Старайся, чтобы я не думал об этом в процессе, ок? Ок. Дальше по стандарту. Несдержанные толчки в подставленное тело, шлепки и щипки. На тонюсенькой грани между наслаждением и болью. Настолько хрупкой, что одно неверное движение и вместо секса — изнасилование. Максим берёт себя в руки только когда во рту остаётся металлический привкус от прокушенного плеча у лежащего под ним. Секундная заминка, позволяющая оценить масштаб, но бёдра двигающиеся туда-сюда ни на момент не сбились с ритма. Максим скалится, выходит из подставленного тела, врываясь обратно до звёздочек перед глазами и громкого протяжного стона. Андрей тянется рукой между разведённых ног к жгучему желанию. От хаотичных толчков и ритма, вышибающего из головы все мысли. Резкий звонкий шлепок по ягодице вынуждает дернуться, убрать руку, возвращая ее на постель. — Ты кончаешь только тогда, когда позволяю я. Активный кивок головы. Прогнутая поясница. Оттопыренная задница. Слетающие стоны. Шлепки о ягодицы, отскакивающие от стен комнаты, смешанные с сорванными раскаленными выдохами. Ещё секунда и… Ладонь смыкается на шее. Тянет к себе, вжимая покрытую испариной спину в грудь, сдавливая горло. Хриплое сипение. До боли впившиеся пальцы в ягодицы. Андрей кончает неожиданно резко не только для Максима, который не согласен с таким положением дел и опять впивается зубами в подставленное плечо, в стороне от первого укуса. Но и и для себя. Прокушенная плоть жжется, отпечатываясь в разуме яркими вспышками-клеймами, перемешиваясь с накатившей лавиной оргазма и катастрофической нехваткой кислорода. Андрей пинает носком кроссовка оставленную рядом штангу. — Давай в другой раз. Правда. Классно, что ты так беспокоишься о своем сне, давно уже пора взяться за ум, но мне завтра на работу. Первый день после отпуска абсолютно точно не сулит быть лайтовым. — После отпуска? Андрей вытягивается в удивлении на тренажере и с какой-то ноткой обиды смотрит в карие радужки глаз. Максим вопросительно хмыкает. — Я думал, мы его с тобой проведём. Вместе. — Начнём с того, что мы с тобой не парочка. Не голубки, которые проводят вместе выходные и отпуска. И я тебе, вроде как, ничего не обещал. Так? — Андрей кривится, но кивает. — Вот пусть так и останется. Не усложняй, окей? Андрей Максиму нравился за лёгкость в их общении. Ничего серьёзного: перепих пару раз в неделю, никаких навязчивых звонков, эсэмэсок или, боже упаси, свиданий. Насчёт последнего, Макс и сам был бы не против. Романтик в его душе ещё не сдох окончательно. Однако он чётко понимал, что те отношения, которые были выстроены не предполагают чего-то такого. Романтичного, сладкого и всего того, что подразумевалось в обычных отношениях. У них не было отношений. Границы дозволенного между парнями, обозначенные в тесной кабинке душевой, в которую Андрей прошмыгнул за Максимом и бесстыдно отсосал, нарушать не хотелось. Они просто трахались. Сексом ведь знакомство не испортишь. Захотелось — позвонил, пришёл, раздвинул ноги, получил. Секс между двоими был идеальный. Жесткий, резкий. Обоих устраивающий. Идеальное средство для привести мысли в порядок. Однако сейчас вспыхнувшая в глазах напротив обида отозвалась неприятным уколом в груди. Ведь Максим был не против провести с кем-то отпуск. Всё ж лучше, чем бездумно потратить две недели за просиживанием штанов перед приставкой и ТВ. Но это бы значило, что он привязался. Одно дело делить кровать ночью, а наутро расходиться по сторонам, другое — несколько дней подряд жить с Андреем под одной крышей и делать вид, что так и должно быть. Максим всё еще не терял надежды. Когда завели дело на школу для мальчиков-омег, он в первых рядах вызвался добровольцем под озадаченный взгляд Паши. Тогда пришлось признать свой статус и открыто об этом заявить находящимся в кабинете. Школа — своего рода ящик Пандоры, и Макс был готов раскрыть свой секрет, только бы в него заглянуть. Ведь согласно мифу, после открытия ларца, откуда на людей обрушились их пороки, на дне осталось одно единственное — надежда. На самом дне найти своё. — Так вот, почему ты меня так бесил с самого первого дня. Не за видок. Не за бритую голову и схожесть со скинхедами. А за твой статус, — как бы между делом хмыкнул Паша и с прищуром уставился на товарища. — Конкуренция. Двое альф в одном коллективе — нонсенс. Это действительно нонсенс. Конкуренция между представителями одной расы выливалась в стычки между ними, что влияло на работу в целом. И дело не в том, что не могут работать вместе. Могут. Проблема заключалась в том, что каждый по-своему старался показать, что он круче и сильнее соперника. Порой это доходило до полного идиотизма и смазанных границ договорных отношений, что естественно, влияло на показатели отдела. Максим в товарище видел своего учителя, наставника. Но никак не конкурента. Ему не было нужды что-то доказывать. Было комфортно и так. И зная это, Павел не видел в Максе угрозы. Он видел перед собой человека, который, слушая его, впитывал как губка, учился и показывал неплохие результаты. Максим показал себя как отличный работник, надёжный друг и человек, который ни разу не подорвал доверие. — Ну что, малыха, — уже на уличной парковке рядом с залом Максим обращается к припаркованному байку. Трёт некоторое время и без того отполированный бок красного бензобака и перекидывает ногу, усаживаясь на сиденье. — Последний заезд в этом году, а? Краса-а-авец мой. — Опять ты разговариваешь с этим монстром. С улыбкой замечает вышедший из-за стеклянных дверей Андрей. Он смотрит на Максима в полной мотоэкипировке с некоторым возбуждением, на что тот только улыбается. Андрею нравится, как выглядит Максим. Не напыщенный альфач с гонором больше собственного члена, наоборот, знающий себе цену, спокойный, в меру уравновешенный. Помешанный на скорости и байках. Единственный минус — желание найти своего омегу. Это в Максе бесило с каждым днем всё больше. Потому что зачем, если есть он? — Даже у машины есть душа, Андрюх. Парень некоторое время молча тупит, глядя на красный спортбайк и мужчину на нём, который до помутнения перед глазами начинал нравиться больше, чем просто партнер по сексу. Андрею хотелось бы чего-то большего, чем спонтанный перепихон, но Максим чётко дал понять еще в зале, что желание это невзаимно. Однако сдаваться он не собирался. Не из робкого десятка все-таки. — Ты решил закрыть мотосезон? Рановато в этом году. На сиденье за спиной Макса закреплён еще один шлем. Обычно он никогда не берёт его просто так, и Андрей это знал, отчего догадка пришла сама собой. Максим гонял на байке вплоть до начала ноября, в редких случаях — пока на землю не упал первый снег. Сейчас же на календаре конец сентября. К железному монстру мужчина относился с каким-то ненормальным трепетом и нежностью, словно двухколесник в самом деле мог что-то чувствовать. Раньше первых заморозков гнал железного дракона в тёплый бокс на «зимовку». Вылизывал до скрипа, прежде чем накинуть чехол, и оставлял с грустью в глазах в ожидании нового сезона. — На следующей неделе обещают заморозки уже. Не хочу Нино мучить, да и себя тоже. — Подкинешь до дома? И, не дожидаясь ответа, впрочем, как обычно, подходит к байку, отцепляя шлем. Максим с ноткой усмешки смотрит на Андрея уже через тёмное стекло опущенного визора, заводит мотор и плотно сжимает в руках вилки руля. Грузовик, перевозящий персональное счастье, перевернулся в третий раз. Максим, после того, как оставил Нанью в тëплом боксе, решил заехать в отдел. Оценить масштабы ожидающей работы после отпуска – идея не такая уж и плохая. Стёпа, дежурящий сегодня, попросил привезти кофе и хоть что-то перекусить, потому что на работе очередной аншлаг и обеденное время безвозвратно упущено за составлением протокола. — Вас подождать? Сидящий за рулем водитель такси припарковался рядом с тротуаром и окинул пассажира взглядом в зеркало заднего вида. Тот улыбнулся, протягивая купюру без размена за поездку. — Думаю не стоит, спасибо. Сдачу себе оставьте. Машина тронулась с места, а Макс просунул руку в шлем, который по какой-то причине забыл оставить в боксе вместе с байком, и открыл дверь кофейни. В помещении непривычно пусто — время послеобеденное, и обычно очередь к кассе тянется от самой двери, но не сегодня. — Привет, Макс! Из-за угла выруливает рыжая девушка, приветливо помахав ладонью. — Вы таки организовали поставку мохито в заведение? Под вопросительное «ась» Макс хмыкнул. Все помещение буквально пропитано запахом лайма и мяты. Мохито он любил в любом виде — алкогольный или безалкогольный. В любое время года. В масштабных количествах. — Опять неверный, — Юра поворачивает к себе pos-терминал, несколько раз жмёт на кнопки, а после возвращает в сторону покупателя. — У тебя еще одна попытка, и карта будет заблокирована. Может быть оплатишь наличкой? Ну или позвони. — Да я помню пин, просто… — выходит как-то по детски растерянно. — Сейчас, минутку. Стоящий рядом с двумя ароматными стаканчиками кофе прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Отчего-то морщит нос, прикусывает нижнюю губу, и нервно постукивает пластиком карты о столешницу. Максим, наблюдающий за картиной, подходит ближе к стоящему рядом мальчишке, в удивлении распахивая глаза всё шире по мере сокращения расстояния, потому что пахнет мохито не от заведения. Пахнет от стоящего, сжавшегося чуть ли не в комок, омеги. — Оплата прошла. Громко оповещает за стойкой бариста, и Максим не сразу замечает, что списание произошло с его кредитной карты, при оплате которой не требовалось введение пин-кода. Он настолько удивился тому, что здесь и сейчас встретил своего омегу, что на автомате протянул руку к системе оплаты и до сих пор держал пластик на устройстве, внимательно всматриваясь в лицо своего истинного. — П-прошла? Чудо разлепляет глаза, устремляя взор на вытянутую чужую руку с банковской картой, а после на стоящего рядом Максима, который от одного взгляда понимает что всë — конечная. Приехали. Поезд дальше не идёт. — Я уверена, что у твоей пары будут такие же глаза, — мама, как обычно, заводит песню про то, что ее ребенку не стоит стесняться своих глаз. — Поэтому лучше ходить без линзы. Ты вот если заболеешь, нос будет заложен, разве почувствуешь? А глаза не обманешь. — Мне что теперь каждого гетерохрома себе в истинные приписывать? К каждому подходить и кричать «эй, понюхай меня, вдруг я твой истинный»? Максим бесится, что эта женщина так нагло влезает в его личную жизнь, но не может по настоящему на нее злиться. Потому что знает, что мама для него желает только лучшего. Жаль только не понимает, что ребенку удобнее ходить с одинаковыми радужками глаз. — А сколько ты таких гетерохромных вообще видел, Макс? Ноль? Ни одного? Минус бесконечность? Он, в самом деле, за свои короткие (или не очень) двадцать пять не встречал ни одного с изменённой радужкой глаз. Только сейчас понял, пока смотрел в глаза напротив, видя свои. Только вот у Макса голубой правый, а у стоящего рядом — левый. Их будто перепутали на этапе создания: уронили, рассыпали, перемешали, вставили в глазницы, не глядя. И так сойдёт решили. И ведь решили правильно. Потому что они одно целое. Один кусок недостающего пазла друг друга. Только мальчишка смотрит каким-то веря-неверящим взглядом в карие радужки и ещё не понимает всей полноты и глубины картины. Максим сожалеет впервые, что сегодня он в линзе. — С-спасибо. Также запинаясь, лепечет разноглазое чудо, ерошит и без того растрепанную чёлку, закидывая отросшие волосы назад. Тянет трясущиеся руки к картонным стаканчикам. На безымянном пальце правой руки ожидаемо золотая полоска обручального кольца. Ни один омега из тех, кто был доставлен из школы не подошел не потому, что у Максима проблемы с обонянием. А потому, что его омега замужем. Его. Омега. Замужем. Сука. Просто вдуматься в это — и уже воздух из лёгких выбивает с такой силой, что вдохнуть заново получается с трудом. Внутри разливается обжигающее чувство ревности и плохо контролируемое желание схватить прямо сейчас: уволочь к себе домой, закрыть на замки и никому не отдавать. Даже, мать его, мужу. — Ты ведь тоже чувствуешь, да? Голос несвойственно хрипит, но придавать этому значения Макс не спешит. Ладонь укладывает на плечо, несильно сжимает сквозь тонкую ткань ветровки. Разноглазый смотрит затравленным зверем, втягивает через раз носом витающий аромат персика, наслаждается им. По глазам видно. Но отчаянно мотает головой из стороны в сторону. — Я не п-понимаю о чëм Вы… Губы двигаются слишком странно. Нижний уголок почти обездвижен, шевелится асинхронно со вторым. Что это — травма? Муж избил? Или это врождённое? — Да брось. Вдохни поглубже, будь зайчиком. Максим всё еще просит, хотя хочется требовать. Прижать спиной к стене, самому прижаться к груди и заставить дышать собой, заполняя легкие. Так сильно хочется. Молча наблюдающий за стойкой Юра вдруг как-то странно кашляет в кулак. Максим бы повернулся к знакомому с вопросом, всё ли в порядке, но не сейчас. Когда его мечта, его наваждение стоит рядом и хлопает глазищами. Чувствует ведь. Мечта делает шаг назад. Маленькими шагами обходит сбоку, кидая взгляд поочерёдно на баристу, альфу и двери кафе. Ещё шаг в сторону. Стив пытается рассчитать траекторию и план побега, чтобы его не схватили. Ему страшно, но интересно. Интересно и волнительно. Волнительно и напряжённо. Напряжённо и спокойно. От последнего ощущения Слава дёргается, едва не уронив из рук стаканчики с кофе, а после кидается в сторону, так быстро и резко срываясь на бег, что Максим сообразить не успевает. А когда отвисает с горечью окидывает пустую кофейню взглядом. Бежать за ним — куда? Стоять здесь — зачем? — Чудной, — тянет рыжая из-за угла. — Всегда такой дёрганый. Ребёнок совсем затравленный. — Затравленный? Ребенок? Собственный голос звучит сипло, хрипло-свистяще. В горле сухо — воду лей не лей не поможет. — Ну да, он вроде из дома сбежал. Я что-то слышала, когда он с другом обсуждал. Кто-то парнишку нормально так напугал. Ему-то лет семнадцать, дай бог, восемнадцать. Совсем ребёнок. Совсем крошечный, которого поместить в ладони или в карман нагрудный посадить, чтобы поближе к груди и всё видел оттуда, но больше ничего не боялся. — Да восемнадцать ему. Правда исполнилось пару месяцев назад. Короче, условно замуж он вышел в семнадцать. Пиздец же, совсем дитё. — Откуда ты знаешь, что он с семнадцати замужем? Удивляется Стеф и сама спрашивает о том, что интересует Макса, в голове которого сейчас какие-то американские горки из миллиарда вопросов. — Разговор случайно подслушал, когда кофе приносил. Юра только пожимает плечами, а Макс зависает в очередной раз. Глазами упирается в носки собственных мотоботов, пьянея от злости. Семнадцать и уже замужем. Ребёнок. Маленький. Беззащитный. Что с ним делали в этом браке? Любили? Заботились? Или били и унижали? Поэтому он сбежал из дома? — А муж его где? Как такое вообще возможно, чтобы в семнадцать — замуж?! Максим знал как — школа для мальчиков-омег предписывала каждому ранний брак. В их уставе это норма. Но когда ты видишь своего, который столкнулся с таким, мозг не может понять, как это вообще допустимо?! — Так в СИЗО. Суда ожидает. Стеф трёт тряпкой столешницу, а голос такой спокойный, ласковый, что аж взвыть волком хочется. Какого ещё, к черту, суда?! — Ток не говори, что это твой омега, Макс. Юра вклинивается в разговор, окидывая взглядом Максима, которого он впервые видит в таком замешательстве. — Прикол, да? Ещё и замужем за уголовником. Повезло так повезло. Он часто тут бывает вообще? Усилием воли сдерживает пожирающее изнутри волнение, которое буквально через край долбит и мешает здраво мыслить, анализировать и думать — а дальше-то что? Где его ловить и искать? — Ну так. Раз в два дня. — В его сторону тянут оставленную мальчишкой банковскую карту. — Я обычно отказываю в оплате после дважды неверно введенного пина, ты же знаешь. Мало ли что. Но, тут такое дело… Максим непонимающе вскидывает бровь, перенимая пластиковую банковскую карту, секунду вертит её между пальцев, а после догадывается посмотреть на выведенные рельефные буквы, где на латинице значится знакомое Klintsevich Arsenii. — Ахуеть. Клинцевич, блять! Единственная кричащая мысль в собственной голове отражается эхом. Отскакивает от стенок черепной коробки словно мяч-попрыгунчик, запущенный чьей-то рукой. — Чё вы сразу не сказали-то, что это знакомый Арса? Юр, Стеф, ну ёб вашу мать! Юра и Стефани на вопрос только плечами пожимают. — Ты серьёзно не знал? Вы ж друзья, вроде как. Этот Стив или Слава, как его там, он же у зеленоглазки уже вторую неделю живет вроде как. Ну, или тусуются они активно вместе. Я особо не вникал. — Я в отпуске был. Как раз эти две недели, блять. Максим злится. Злится на то, что ушёл в отпуск раньше положенного на неделю. Ведь если бы не ушёл, давно уже познакомился с этим Стиво-Славой и… А что – «и», если на пальце кольцо и предназначенный Максу судьбой человек, просто сбежал от него, как и сбежал из дома. Что вообще происходит?! Истинность даётся как приятный бонус, а не как подарок судьбы — вспоминает фразу услышанную однажды от кого-то. Но Макс-то считал иначе! И его омега должен был считать так же. Так какого чёрта на месте, где только что стоял его человек, сейчас пустота?! В голове — полный пиздец. — Сделай капучино и раф на кокосовом. И булку какую-нибудь, что там обычно Степаныч берет? Юра кивает, выводя на тачпаде выбранные позиции, кивает в сторону системы оплаты в тот момент, когда в трубке прижатой к уху Макса, слышится знакомое «я». — Арси, милый, привет! — Мне страшно становится, Макс. То ли оттого, что я вдруг Арси, а не привычный Квас, то ли оттого, что ты называешь меня милым. В динамике слышится возня, сопение и шум проезжающих машин. — Ладно, Квас, — до уха доносится привычный смешок. — Ты сегодня заходил в «капсулу»? Кофейня зовется гордо Капуста, но как-то Арс назвал ее Капсулой и это название так прикипело к заведению, что даже сам персонал подкидывал идеи начальству переименовать. Как прикипело прозвище Квас к Арсению. Его это прикалывало, Пашу — бесило. И разве Максим мог оставить себя без приятного лицезрения взбешённого, но не способного что-нибудь изменить напарника (Сеня всегда того стопорил)? Конечно, нет. — Я нет. Друг заходил. А что? — Да вот карточку твою банковскую нашел. Прикинь? Какой-то растяпа у тебя друг. Хоть и очень красивый! И мой! — Блин! Привезёшь её в отдел? Мы как раз туда едем, ладно? Эй, — опять копошение, скулёж, тихое «угу» явно принадлежащее тому самому напуганному зайчику, и Арс продолжает. — Стив. Стиви, солнышко, нашли карту, а ты переживал. Всё нормально же, я всё равно еë уже заблокировал. Ну ты чего? Макс, ты никого не видел странного в кафе, а? — Стра-анного, — получается как-то снисходительно, тепло, и вместе с тем, до непонятных покалываний в кончиках пальцев, странно. — Нет. А что? — Приедешь в отдел, поговорим. Ладно? А после отключается. Максим некоторое время стоит молча у прилавка, где уже ждут на подставке два стаканчика с ароматным кофе и пара булок в розовом полупрозрачном пакете. Стив значит. Стиви. Интересно. Маленький зайчик с разными глазами по имени Стив не отпускает мысли ни на секунду, а внутри всё так же кипит желание утащить к себе и не отпускать. Максим судорожно кликает по экрану мобильника, вызывая такси до отдела. Лихорадочно пытается понять, почему до сих пор был не в курсе об омеге. Они с ребятами на днях созванивались по скайпу и никого нового в их квартире Макс не заметил. Две недели. Макс судорожно пытается прийти в себя и абстрагироваться от всё еще стоящего в носу запаха мяты и лайма, который спутывает все мысли. Нужно спокойно поговорить. Спросить. И желательно не напирать, потому что перед глазами всё еще стоял образ напуганного зверька, и Максим хотел верить, что это точно не из-за него. Не из-за него же? Он же не монстр, чтобы так сильно кого-то напугать одним только своим видом?