(Не)Оставь

Утро — начало новых сюрпризов в собственной жизни. Как минимум потому, что проспав всего четыре часа, Максим открыл глаза и с удивлением понял, что чувствует себя вполне отдохнувшим. Словно проспал, как и планировал, часов десять. Зайчик так и лежит на подложенной под шею руке, в своих пальцах сжимая Максимовы. Макс уже час лежит неподвижно, хоть рука и затекла настолько, что конечность тупо не чувствуется. Молча смотрит в затылок перед собой и поверить до сих пор не может в окончание вчерашнего вечера, что подарил просто нереальное количество новых открытий как со стороны себя, так и со стороны разноглазого чуда. Как и не верит в то, что сейчас действительно находится в такой близости к Стиву и просто дышит им. Наслаждается. Стив неожиданно сжимает переплетенные пальцы. Резко дёргается и распахивает глаза, судорожно пробегаясь глазами по темной комнате, сводя вместе брови, пытаясь понять где находится и губы облизывает. Он медленно поворачивает голову вбок, встречаясь взглядом с ласковой улыбкой и успокаивается. — Что случилось, крох? Теплая ладонь Макса ложится поверх одеяла в район живота и успокаивающе гладит. Слава знает, что лежащая поверх одеяла ладонь не кусается. Она принадлежит его миру. Миру, который одним только присутствием отгоняет кошмар, который снится почти каждую ночь. — Кошмар приснился, — Стив хмурится сам себе, отворачивается и тяжело выдыхает. — Я даже здесь странный? Должен просыпаться с истериками от кошмаров, а не спокойно лежать, да же? — Кто сказал, что ты странный? — шепчет Макс, однако про себя отмечает — да, это нихрена не правильно. — Ты удивительный, зайчик. Максим считал, что все скрытые эмоции солнышка можно поднять со дна в ближайшее время, нужно только почаще ласкать и говорить приятное, но сейчас осознает, что не всё так радужно. Если человек даже во сне контролирует свои эмоции, насколько же глубоко эта потребность сидит внутри? — Мама. Она всегда во сне говорит, что я странный. Максим тянет к себе Стива ближе. Прижимает спиной к голой груди, запоздало понимая, что они полностью обнажены, а его самого мучает стояк уже добрых минут тридцать. Физиология физиологией, но вот эти цыганские фокусы с «встал-упал, снова встал» несколько напрягают и изнуряют. — Это всего лишь сон, крошка. Уверен, что она никогда такого не говорила. Не говорила ведь? Слава молчит некоторое время, тихо дышит и неловко кивает. Она в самом деле никогда не говорила такого. Поэтому, откуда взялся настолько злой образ родительницы в голове Стив упорно не понимает. Но продолжает каждую ночь видеть маму во снах. Каждый раз новая локация, знакомая или незнакомая. Во снах меняется всё, даже одежда. Не меняется только единственная фраза. Стив скользит пальцами по обнимающей его руке, дарящей чувство защищенности и безопасности. Подушечками ведет от запястья, поднимаясь к бицепсу, сжимает без силы мышцу и спускается обратно. Он никогда не чувствовал себя в такой безопасности. Никогда не просыпался в объятиях кого-то, кто лежал бы рядом, просто прижимая к себе. И неожиданно для себя принимает тот факт, что ему хотелось бы большего: чтобы лежащая поверх одеяла рука оказалась на бедрах, чтобы пальцы сжимали ягодицы. Он жаждет прикосновений так сильно, будто всю жизнь о них грезил. Грезил ведь ещё до замужества. Мечтал. — Хочешь меня? — тихо-тихо, заливаясь румянцем, шепчет Стив. Он льнет ягодицами к возбуждению под судорожный выдох в затылок. Несколько раз в приглашающем жесте трётся о эрекцию Макса и губу прикусывает, чувствуя, как внизу живота наслаждение разливается. Максим хочет. Всё это время старательно держит себя в руках, чтобы случайно не потереться о соблазнительные половинки, сейчас так сильно провоцирующие на активные действия. — Мой стояк не призыв тебе прямо сейчас раздвинуть твои прекрасные ножки, — Макс врет сам себе, потому что это еще какой призыв, но ради спокойствия и доверия со стороны чудика, готов потерпеть. — Поспи еще чуток, зайчик. Стив тихо раздосадовано угукает и прикрывает глаза, облизывая губы. Хотел бы спровоцировать и этим движением, прекрасно уже понимая, что действие, как красная тряпка для быка работает, но спиной ведь лежит. Максим ничего не увидит. Слава некоторое время лежит так тихо, наполняя комнату размеренным дыханием, что Макс в самом деле думает, будто тот уснул. Только вот его руку неожиданно тянут под одеяло, укладывают на голую грудь и скользят ей, придерживая за запястье, позволяя ладони проехаться по соску, рёбрам и ниже спускают. Туда, где возбуждение точно такое же. — Я тоже хочу. Давай? Голос такой заискивающий. Не просящий даже, а умоляющий. От которого в очередной раз шаблоны рвутся. И Макс даёт. Толкается по инерции возбуждением в горячую кожу подставленной поясницы, скользит по бархату чувствительной головкой, размазывая капельку смазки с протяжным выдохом. Слава раздвигает ноги. Отводит правую в сторону, благодарно кивая, когда под коленкой пальцы сцепляются, придерживая и отводят ногу назад опуская на выставленное колено, выступающее в качестве подпорки. — Ты с ума меня сводишь своим поведением, в курсе? — сглатывая, проговаривает Макс. Стив согласно кивает на вопрос. Трётся ухом об вытянутую под головой руку и удобнее на постели укладывается. Так, чтобы мышца закинутой назад ноги не отзывалась неприятными ощущениями от натяжения. Трется о член, зажатый между животом и спиной, подталкивая к более активным действиям, изнывая от жгучего желания получить уже хоть что-то. А Макс ждёт, будто на выдержку проверяет. Только руку вернул на стоящий член, пережимая у головки. Ему интересно, как разноглазое чудо поведет себя дальше, потому что то поведение, которое он видит сейчас — до табуна мурашек по коже заводит. Слава, недовольный медлительностью лежащего за спиной, вскидывает бедра вперед, толкаясь в теплый кулак, и губы прикусывает от разливающейся по телу неги, когда пальцы крепче обхватывают плоть. — Какой нетерпеливый. С улыбкой в ухо шепчет Максим, там же оставляя обжигающий поцелуй-укус, переводя кулак в ритмичные движения, срывая с губ первые тихие-тихие стоны, больше похожие на рваные выдохи. Максу хочется громче. Чтобы его мальчик расслабился настолько, что никаких барьеров в голове. И стоны-стоны-стоны: громкие, сладкие, протяжные. Кончиком языка скользит по шее, всасывая в себя кожу, оставляя отметину, когда очередной вопрос-предложение с ума сводит. — Хочешь по-настоящему? Стиву стыдно даже думать об этом, просить уж тем более. Но всё равно спрашивает. Спрашивает, потому что и сам хочет. Хочет внутри почувствовать то, что в спину упирается. Чтобы показали наконец-то, каково это, когда полностью по обоюдному согласию. Когда возбуждён и жаждешь того, кто прижимает к себе так трепетно и нежно. Хочет, потому что помнит еще со вчера, когда только палец внутри, а перед глазами вспышки яркого удовольствия. И уверен, что будет ещё приятнее, когда не только палец внутри. — По-нормальному? Еще тише прилетает второй вопрос, от которого внизу живота Макса цунами волной накрывает. Максим отлипает от шеи, носом ведет к щеке, оставляя безболезненный укус под скулой. Несколько секунд молчит, обдумывая предложение, от которого, казалось бы, невозможно отказаться, но всё же придётся. — Презервативов нет, крох. Они слишком подходят друг другу. Слишком. Настолько, что даже, если вовремя вытащить, этого всё равно может быть недостаточным. Дети — это здорово. Дети — это продолжение рода. И Макс хочет детей, особенно от Стива. Но не сейчас, когда сам Стив еще ребенок. Ему бы жизнь сначала увидеть. Для себя пожить хоть немного. — Есть другое предложение. Макс с улыбкой укладывает зачинщика развернувшегося разврата на спину, нависая сверху и удобно устраивается между разведенных ног. Тонкие лодыжки смыкаются за спиной, пятками надавливая на поясницу, вынуждая вжаться сильнее. Больше. Ближе. Хотя ближе — в кожу втереться, раствориться в ней. Руки Стива оказываются закинутыми за голову и сплетены между собой, придерживаемые крепкой ладонью. Пальцы второй скользят по коже щеки к подбородку, большим пальцем без силы надавливая на него, вынуждая приоткрыть рот. Слава слушается: губы размыкает и высовывает кончик языка, встречаясь с другим. Сам облизывает, перенимая инициативу. Всасывает в себя, осторожно прикусывая губами и зубами, бедрами потираясь о живот. Макс отлипает от желанных губ, только когда они болеть начинают. Мелкой россыпью поцелуев перемещается на подбородок. Очередной поцелуй-укус. Шея страдает больше всего, на ней засосы-отметины останутся точно. Чуть больше внимания соскам, каждому по-отдельности. Вылизывает и прикусывает, втягивает в себя под умоляющий стон. Влажной дорожкой губ с груди к животу. Поцелуй в пупок, прикусывая нежную кожу, и к лобку, щекой прижимаясь к бархатистому, как и вся кожа на идеальном теле, члену. Тихий свист вдыхаемого воздуха сверху как зеленый свет. Раздвигает тощие ноги, закидывая правую на плечо, левую придерживая под коленкой, и облизывается, словно кот от открывшейся картины. А картина то что надо. В точности как одна из тех, что в голове Максима стоит при дрочке за закрытыми дверьми квартиры. Макс больше не тянет с прелюдией — ведет языком от яичек, поочередно всасывая в горячий рот каждое. Широким языком по всей длине аккуратного ровного члена, останавливается у головки. Выдыхает на нее, щекоча дыханием, и насаживается горлом, беря на всю длину. Стива на постели от новых ощущений подбрасывает волной, когда то, что делать должен он, делает его альфа. Именно так и не наоборот. От обрушившегося осознания и принятия этого факта в уголках глаз застывают слезы благодарности. А когда плотно сжатые губы ползут от основания к самому кончику головки, кружа по ней языком и обратно опускаются на всю длину — едва сдерживается, чтобы не заглушить ладонями вырывающийся громкий полувсхлип, полустон. Слава вскидывает бедра больше на автомате, чем действительно обдуманно, толкаясь в жаркую глубину рта, и рассыпается. Как вчера в душевой — на мелкие песчинки, на крошечные цветные хрусталики. Раскладывается на атомы и молекулы. Позволяет затянуть себя в водоворот удовольствия, который сладкими вспышками пробегает по всему телу до судорог в ногах. Под мокрые причмокивания между собственных ног, звуки, от которых дугой выгибает на постели. Пальцами остервенело впивается в края сбитой простыни, позволяя самому себе хотя бы раз не сдерживаться и выпустить из груди рвущиеся наружу стоны от переполняющей эйфории. Будто он сам — это комок ощущений, которые дразнят каждый участок тела только от одного дуновения воздуха, от самого малого прикосновения. Стоны такие, что устроившийся между ног Макс с ума сходит, и растекается бесформенной лужицей. Как музыка для ушей. Как музыка для собственного нового шедевра, который Максим определенно посвятит ему. Тому, кто так доверчиво лежит с раскинутыми ногами, позволяя вылизывать собственное тело. Тому, кто сам задает ритм для отсоса, потому что рука Максима хоть и придерживает за бедра, но совершенно не препятствует их вскидыванию. Как не мешает нетерпеливым и хаотичным толчкам в подставленное горло, позволяя вбиваться так глубоко, как того хочется. Только глотку расслабляет и собственным возбуждением трётся о диван, в который спустить от одних только ласкающих слух стонов можно прямо вот уже сейчас. — Макх… Имя теряется в очередном стоне. В очередной фрикции выброшенных вперед бедер. Зайчик пятками по кровати проезжается, отталкивается от мягкой обивки, будто отползти пытается. Но кто его отпустит? Максим крепко придерживает за бедра, когда внизу его живота подступающий оргазм долбит с такой яростью, будто чеку из гранаты вырвали — еще секунда и взрыв. Оглушающий настолько, будто реальность отключили, и сейчас Стив не на земле, а в открытом космосе. В вакууме. Его словно в тисках давления сжимает и не отпускает несколько секунд. Даже пальцы, сжимающие простыню, не разжать. — Си-им! Максим от услышанного обращения сорвано скулит, проезжаясь бедрами о ткань дивана, и кончает, пачкая обивку, совершенно не беспокоясь об этом. В этот момент это кажется таким неважным. Во рту пульсирующий член, извергающийся горячей магмой, и только это кажется правильным. Макс проглатывает всё, что попадает в рот, старательно вылизывая не позволяя ни единой капле упасть мимо. Снимается с члена, и, как с самого начала, влажными поцелуями наверх поднимается, в обратную сторону: по животу, груди, шеи к губам. Рукой придерживает подбородок, прикусывает и целует припухшие от поцелуев губы. — А ты? Сдавленный шепот в поцелуй. Стив сглатывает несколько раз, слюнями смачивая пересохшее горло. Лавина оргазма все силы высосала, оставляя после себя опустошенное тело, и вот бы глаза прикрыть и поспать, но помнит ведь про Максима. Он тоже хочет. Тянет ослабевшую руку между телами, но встречаясь с сопротивлением в виде перехватывающей ладони, лениво распахивает глаза. — Я кончил как только услышал из твоих губ это сладкое Си-им. В жизни бы не подумал, что закончу только от этого, крох. — П-понравилось? Стив плавится еще больше от прикосновений подушечек пальцев, скользящих по обнаженному телу. Он проезжается стопами по накачанным икрам, покрытым пушистыми волосками, и в очередной раз дуреет от ощущения близости и нависающего сверху придавливающего тела. — То, как это сказал ты, — шепот в самые губы, пальцы сжимают ребра, растирая кожу. — Волнующе, — очередной поцелуй в уголок губ, от которого горячей волной накрывает: — нежно, — трется своим носом о нос солнышка. — Так только ты можешь. Лежи и расслабься, идёт? Я сейчас вернусь. Под согласный кивок Максим отлипает от разнеженного омеги, направляясь в ванную, где смачивает полотенце и возвращается обратно. Зависает, на секунду остановившись в нескольких шагах от постели, бесстыдно рассматривая лежащего с раскинутыми руками и ногами зайчика, с играющей на губах довольной улыбкой, от которой дыхание перехватывает. Максим присаживается рядом, проводя мокрой тканью по бедрам Стива. А он как-то слишком спешно переворачивается на бок, подкладывает сложенные в лодочки ладони под щеку. Ногу правую в колене сгибает, подтягивая к груди ещё больше открываясь. Так, словно провоцирует на очередной раунд, на что Макс тихо фыркает. Макс то готов, только вот лежащее солнышко явно ещё немного и отрубится напрочь. Мажет полотенцем между ягодиц, собирая на мокрую ткань капельки блестящей смазки, и ловит себя на мысли, что на ней-то они точно сэкономят в дальнейшем. — Я никогда, — тихий шепот заставляет устремить взгляд к источнику звука. — Никогда таким не был с ними… Только с тобой. Честно. В груди тоска воет от услышанного. Вой, который топится надеждой, что хотя бы иногда разноглазое чудо получал удовольствие в постели с супругом. Потому что если нет, год терпеть унижение и насилие — это тотальный пиздец. Про второго даже думать не хочет. Уж точно не сейчас, когда в груди еще плавают остатки пережитого удовольствия. — Спи. Я рядом. Макс впервые плюет на то, что желание сходить в душ и привести себя в порядок по вискам долбит так яростно, что кожу с себя стянуть кажется хорошим решением. Укладывается рядом и прижимается к спящему комочку спиной. Носом в затылок, жадно вдыхая, до отказа наполняя лёгкие, ставшим таким родным и нужным ароматом, срабатывающим как успокоительное. Следующее пробуждение наступает от настойчивого стука в дверь и недовольного бубнежа о том, что спать до двух часов дня — идея здоровская, но Паше и Арсу нужно уезжать. И, конечно же, уехать без Стива, они не могут. — Реально как предки, — тихо и недовольно бурчит Макс, не выпуская из объятий зайчика. — Не ругайся, — так же тихо, но не настолько недовольно шепчет Стив. — Они просто беспокоятся обо мне. Беспокойство беспокойству рознь. Можно делать это комфортно, и совсем другое — вот так настойчиво долбить в закрытую дверь и недовольно фыркать за ней. А у Макса, между прочим, были другие планы на зайчика после пробуждения, которые, видимо, придётся перенести. Стив ожидаемо смущённо глаза прячет от прямого контакта с уже спрятанными под обманку карими. А когда спускается на первый этаж и встречается взглядом с заинтересованными зелеными и немного озабоченными серыми, смущается еще больше. Волнуется некоторое время, что начнутся неловкие разговоры, но вместо них только наставления привычные типа «дома в десять» и «не шастать одному». Прощание проходит скомкано. После очередного звонка на телефон Паши, который заверяет собеседника в том, что они вот уже буквально сейчас мчат по трассе в сторону Питера, Стива оставляют на полном попечении Максима аж на несколько дней. Только потому, что сам Стив ехать с ними отказался и пообещал отчитываться о своем состоянии каждые пару часов. Максим тупит, слушая о состоянии, и делает себе пометку в голове обязательно расспросить разноглазого об этом, когда они останутся вдвоём. Рома и Марина со спокойными душами провожают друзей. Степа с утра ещё вернулся в город и заступил на службу, и хозяева дома предлагают Максиму со Стивом перекусить, хотя во взглядах каждого неприкрытое «свалите тоже, пожалуйста», что они и делают. Макс вызывает такси до ближайшей станции метро, как-только черный седан Клинцевичей скрывается за поворотом, заверив, что поедят они как-нибудь сами в ближайшем кафе и беспокоиться особо-то не о чем. На что получает наполненный благодарностью взгляд со стороны Марины и бурчание о плюсике в карму со стороны Ромы. — Мы сможем заехать в коттедж? А потом в кафе? Макс сжимающий сплетённые пальцы на рычаге коробки передач в своих, вопросительно хмыкает. На каршеринговый авто они пересели пару минут назад. Максим на секунду переводит взгляд с дороги на сидящего рядом, который губу прикусил и сидит жует так, будто не губа вовсе, а пропущенный завтрак. А Слава в окно смотрит, наблюдает внимательно за спешащими по своим делам людьми и ловит себя на мысли, что чувствует себя необычайно счастливым и довольным. Разыгравшаяся неожиданно погода, которая вместо ожидаемых затяжных дождей принесла в столицу яркое солнце, только усиливала это чувство. — Зачем, крох? — Хочу забрать свои вещи. Стив мечтает сделать всё правильно: забрать все свои вещи, оставленные в стенах коттеджа, оставить там же кольцо и забыть все происходящее за кирпичными стенами, как страшный сон. Он не хочет возвращаться к прошлому, жить во мраке с привычной пустотой внутри себя. Для этих чувств больше не может быть места, потому что его настоящее, светлое сидит рядом. Касается и заботится. Открывает этот мир по-новому. — Это очень важно? Я могу купить тебе замену тем вещам, которые остались там. Макс бы купил не только замену, но еще и кучу остальных вещей, которые потребуются. И не понимает, зачем возвращаться в дом, где Стив не человеком был, а игрушкой. — Ну, если ты не хочешь туда ехать, то… Слава затихает, так и не продолжив фразу. Тяжело выдыхает и смотрит перед собой, прекрасно понимая, что манипуляция сработает. — Ладно, — большой палец проезжается по острым костяшкам. — Заедем. Там до сих пор дежурит патруль. Можно, конечно, попросить их собрать твои вещи. — Даже трусы? Салон автомобиля утопает в смехе. Стив впервые смеется за всё время так искренне, без тонны фальши и скрытых эмоций. Искренне. Это «искренне» подкорку залезло, да там и осталось. У Макса в груди закипает и наружу просится очередная вспышка счастья от чарующего смеха. Его солнышко должен почаще так смеяться. Громко и звонко. — Поехали за твоими трусами, чудо. Надеюсь, они того стоят. Дорога занимает не больше получаса, за это время Слава настроил хвалёное фейс-айди, отмечая про себя, насколько это удобно по сравнению с постоянным вводом пароля. Загрузил несколько «нужных» по мнению Максима утилит и даже позволил привязать банковскую карту в приложении такси для проверки его работы. Естественно, пообещав Максиму, что как только вернется домой отвяжет чужую карту и перепривяжет свою. Сделал несколько фото себя, рядом сидящего и мелькающих за окном людей. Просто так, пусть будет. Когда машина припарковалась у кованой калитки, за которой виднелся пафосный, по мнению Макса, коттедж, Слава поёжился, убирая смартфон в карман куртки. — Я сам схожу. Патрульных нет. А ты здесь посиди, ладно? Только скажи мне, какая комната твоя, и что вообще нужно забирать. Стив мажет взглядом по стенам с панорамными окнами, завешенными плотными шторами, отрицательно качая головой. Ему самому нужно зайти в дом, сделать так, как он спланировал, и выйти наружу полностью свободным. Без груза за плечами. — Машины Артура нет. Да и вряд ли бы он приехал сюда. Тем более тут же патрульные стояли, может отлучились куда-то, скоро вернутся, да же? А еще на дверях несорванная наклейка, которые вы вешаете, когда помещение опечатываете. Всё нормально же. Максим кивает, находя в услышанном логику. Но сомнение, засевшее в груди, красной тревожной лампочкой мигает, сигнализирует, что отпускать в дом одного всё же не стоит. Звонок, поступивший на телефон, вносит свои коррективы. Кареглазый серьёзно смотрит в глаза напротив, отрицательно качает головой, сцепляя свои пальцы и Славины, и принимает звонок. — Да, мам? Слава некоторое время молча слушает разговор, пытаясь вникнуть в обрывки фраз, в которых проскальзывают нотки раздражения при упоминании имени, которое фигурирует в отчестве альфы. Что-то про деньги, работу, какую-то помощь и тотальный отказ со стороны рядом сидящего участвовать в чём-либо. Слава медленно отстегивает ремень безопасности под вопросительный взгляд карих глаз и открывает дверь, намереваясь выйти из салона. Чужая ладонь сжимается на запястье, не желая отпускать. Карие глаза бегло осматривают территорию дома, заглядывают в окно и возвращаются обратно на разные радужки. — Я пулей. Соскучиться не успеешь. И улыбается так ободряюще, лучезарно, что вопреки здравому смыслу, логике и кричащему разуму Макс расцепляет пальцы, сводя брови на переносице. Слава мимолетно целует туда, где образовалась морщинка из-за нахмуренных бровей, и спешно покидает салон, желая как можно быстрее со всем покончить. Вычеркнуть из собственной жизни и памяти этот дом и происходящее в его стенах. Он минует расстояние от машины до калитки за несколько секунд, проходит по неприбранной дорожке. Если бы сейчас жил здесь, то непременно принялся бы за уборку, сметая опавшую листву и выдирая засохшие сорняки, пробивающиеся из-под выложенных кирпичей. Но он больше здесь не живет. И уборка — не его главная обязанность. Идёт дальше, отгоняя от себя ненужные воспоминания. Некоторое время топчется на ступенях перед опечатанными дверьми, но снимает клейкую бумагу и дверь толкает внутрь. Та беспрепятственно открывается, приглашая зайти в теплое помещение. Гостиная встречает спёртым воздухом и запахом алкоголя. Так рьяно и сильно, как будто кто-то распивал спиртное в этой самой гостиной несколько часов назад. Разноглазый на несколько минут застывает, взглядом впиваясь в ковер, который буквально месяц назад чистил, стоя на коленках. На нём сейчас навалена куча бумаг, книг и даже вещей. Трясёт головой, убеждая себя в том, что его это теперь не касается, и поднимается на второй этаж, минуя кабинет супруга. Проходит мимо закрытых дверей, топя в себе вспышки воспоминаний, как приходил сюда почти каждый вечер, чтобы отсосать Денису между его важными делами. Как после его брали на столе, прямо на документах, совершенно не беспокоясь о их целостности. Совершенно не беспокоясь о желаниях Стива. Дверь в комнату на другом конце коридора, где он жил почти год, оказывается единственной открытой. Сам ведь не запер еë в последний день своей жизни здесь. На душе кошки скребут своими маленькими лапками от очередных подкинутых воображением воспоминаний, как Стив любил это помещение только потому, что супруг никогда не позволял себе войти внутрь. Единственное место, в котором действительно было спокойно. Слава достает из-под кровати небольшой чемодан и тащит его к шкафу, со скрипом открывая створки. В доме находиться некомфортно. Стены давят на плечи, фантомными голосами звучат в голове, и разноглазый тянется руками к полочкам с вещами. Берет только те, которые были выданы еще в стенах школы. Тряпки, что покупались на деньги Дениса, так и останутся здесь. Чужого ему не надо. — Надо же, — рука замирает между шкафом и открытым чемоданом, когда до уха доносится знакомый голос. — Я думал уже не увижу тебя. Стив несколько раз жмурится, надеясь, что это галлюцинации и больше ничего, но звук закрывающейся изнутри на замок двери бьет хлыстом по нервам. Он поворачивает голову в сторону выхода и сглатывает, когда видит облокотившегося спиной на дверь Артура. На его лице привычная самодовольная улыбка. — Где ты пропадал столько времени, а? Артур спиной от двери отталкивается и делает шаг в сторону шкафа, такой же делает Слава, своей упираясь в раскрытую дверцу, прижимая к груди взятую с полки футболку, будто она спасёт от прикосновений. От Артура пахнет алкоголем и опасностью. Всегда пахнет опасностью. Но под градусом выпитого еще больше. Так сильно, что в горле пересыхает от ужаса. Мужчина подходит ближе, вырывает из окаменевших пальцев тряпку и кидает в сторону, вжимаясь своим телом в застывшего, словно от гипноза, Славу. — Я ведь скучал по тебе, мышка. Липкий шепот куда-то в ухо, от которого передергивает. Артур облизывает щеку и довольно усмехается, укладывая руки на ягодицы, больно стискивая их в ладонях. Трется пахом о живот, показывая насколько соскучился. — Видишь? Он тоже тосковал. Пальцы цепляют собачку на молнии застёгнутой куртки, тянут вниз, и Артур скидывает с плечей Стива верхнюю одежду, ладонями проходясь по спине. Даже сквозь футболку и теплую толстовку Стив чувствует, как на коже остаются грязные и мерзкие прикосновения. Как эти прикосновения перечеркивают всё хорошее, что успело случиться за то время, что он не жил здесь. Пачкают собой. Всю душу пачкают, будто отравой по всему сознанию растекаясь. Он не хочет этого чувствовать. Только не снова. Но пошевелиться не может от сковавшего страха. — Ты же по мне тоже скучал, да? В ушах пульс долбит как ненормальный. С такой скоростью, что будь он источником добычи электричества — хватило бы на подпитку целого города. Стив опять падает в эту бездну, из которой выхода нет. Его опять касаются чужие руки, которые из плечей вырвать хочется, но вместо попыток хотя бы малейшего сопротивления послушно стоит и смотрит, как его раздевают. Позволяет чужому касаться себя, растоптать, унизить, на части разорвать плоть, чтобы после опять бесконечно зализывать раны, которые никогда не заживут. — Давай снимем ее, — голос Артура фальшиво сладкий, фальшиво нежный. Всегда фальшивый, потому что он не бывает таким. Нежным и сладким. Никогда. — Подними ручки вверх, мышка. Помоги мне себя раздеть. Стив как заворожённый смотрит в ненавидящие глаза напротив, и выполняет просьбу: поднимает вверх руки, позволяя снять с себя толстовку. Всеми силами пытаясь сжаться в крошечный комок. В маленькую черную точку, которую не увидеть без лупы. Не заметить, если не присмотреться. Артур смотрит с пошлым оскалом. Облизывается, укладывая подрагивающие руки на острые плечи, скрытые тонкой футболкой. Больно сжимает и утробно рычит, замечая на шее и ключицах расцветающие засосы. Ладонями скользит по груди к джинсам, умело расстегивая ремень и вжикает собачкой на ширинке. Этот вжик больно бьёт по ушам. Ударяет по остаткам самолюбия. — С кем ты развлекался, а? Стив чувствует, как мерзкие пальцы залезают под брюки, оглаживают ягодицы, лезут под резинку белья, и, кажется, только в этот момент приходит в себя: распахивает глаза так широко, насколько это возможно. Руками в чужую грудь упирается, отпихивая от себя. Он не принадлежит больше этому дому. Денису. Артуру. Он принадлежит только себе. Себе и Максиму, который сидит в машине на улице и ни о чем не подозревает. Его мир. Его вселенная, в которой погибнуть хочется. Так близко и невозможно далеко. В груди разрастается комок из страха и отвращения к самому себе за то, что позволил облапать себя, тупой болью отдаваясь в висках. — Н-не трогай меня. Не трогай! Только Максим может. Только ему это позволено. Никому больше нельзя. Трогать, смотреть, хотеть. Н-и-к-о-м-у. Артур от смены поведения звереет, бьет наотмашь по лицу, разнося по комнате звонкий, оглушающе громкий звук пощечины. Вот если бы на улице был слышен, только до ушей не доносится топот спасительных шагов. Стив прижимает руку к горящей коже и с ужасом смотрит в глаза напротив, в которых ничего хорошего не плещется. Там слепая ярость и желание овладеть. — Отказывать мне вздумал?! Напомнить, где твоё место?! Напоминает. Одним четким ударом в солнечное сплетение, от которого пополам складывает. Прямо на колени перед убийцей всего хорошего. Перед палачом, жизни ему не принадлежащей. Пальцы Стива сжимаются на футболке в районе груди, где невозможно болит. Так остро, что вдохнуть не получается. А тот воздух, что хранился в легких, выбил удар, и нового не вдохнуть толком. Выходят только сиплые хрипы вперемешку с непрекращающимся кашлем, который не приносит облегчения. Вместо мольбы о помощи с губ срывается жалобный скулёж. Артур хватает Славу за волосы, смотрит в глаза с нескрываемой похотью и лезет рукой себе между ног, доставая давно изнывающий от желания член. Стив с животным ужасом в глазах отшатывается, врезается в открытую дверцу, и откатывается вбок. Легкие и грудь жжёт от нехватки кислорода, и просто чудо, что сознание не покинуло тело до сих пор. Артур бы не побрезговал ведь. Кому как не Стиву об этом знать. Когда вдохнуть, наконец, удаётся, Стив набирает побольше воздуха в легкие и кричит что есть силы. Только вот горло царапается, вынуждая вновь задохнуться кашлем, и вместо четкого имени с губ срывается натужное и короткое «сим». Такое важное и нужное прямо сейчас. Слишком тихое, чтобы было услышано с улицы. Артур ухмыляется. Скалится, как хищник, подобравшийся к своей добыче слишком близко. Ещё секунда и разорвёт на кусочки, до костей обглодает. Хватает сопротивляющегося омегу за подмышки и бросает на кровать так, словно не человек в его руках, а игрушка, набитая синтепоном. Игрушка, которая ничего не чувствует. А Стив ведь чувствует: как проезжается рукой по оставленной на постели книге, сдирая кожу запястья об уголок, как больно ударяется коленкой о деревянный каркас кровати, как с бёдер сдирают джинсы вместе с бельем, оставляя их болтаться где-то под коленками. Как сверху наваливается мужчина, вжимая собой в мягкий плед, и руки за спиной заламывает до искр из глаз от боли. — Отпусти! Отпусти меня! Я не хочу! Громко. Стив кричит так громко, что сверху слышится недовольный выдох, потому что расчет при ударе в солнышко был на то, что омега как минимум отключится. Но нет же, хватается за крупицы сознания и не отключается. Орёт и вырывается так, будто правда сможет избежать неизбежного. Артур слишком долго ждал, чтобы прямо сейчас отпустить. У Артура мозг перетек в головку собственного члена, как только он увидел входящего в дом. — Выебу и отпущу. До следующего раза. Мы же теперь только вдвоем. Помнишь, что я обещал тебе? Мужчина пристраивается сзади. Толкается головкой между ягодиц и губы поджимает, когда вместо того, чтобы войти в сопротивляющееся тело, промахивается. Член скользит вниз мимо половинок под истеричный визг, заглушающий удар в дверь. — Помнишь, сколько раз обещал показать тебе, как нужно трахаться? День икс настал, мышка. Очередной удар в дверь, кажется, не слышит никто. Артур попыток своих не оставляет — сжимает себя у основания, направляя, и толкается в сжатое колечко мышц. Стив что есть силы напрягает ягодицы, не позволяя чужому проникнуть внутрь. Ворваться и разорвать на части. Он просто не переживет этого снова. Слава извивается на постели как змея, мешая сделать то, что задумал нависающий сверху ненормальный. Еще один удар в дверь. Та резко открывается, разбрасывая щепки в разные стороны. Артур поднимает расфокусированный взгляд на того, кто решил помешать, встречаясь с чужим, в котором ярость плещется такая, что одного только взгляда хватит, чтобы испепелить. Максим хватает первое, что попадается в поле его зрения, и, не жалея силы, бьёт ублюдка по голове, в два шага сократив расстояние от двери до постели. — Он же, блять, сказал, — звон разбитого стекла оседает на душе Стива пятном. Красным. Таким же красным, как струйки, стекающие с чужого лица. — Отпустить! Стив дергается. Отползает в сторону, как только перестает чувствовать чужое тело на себе, и с ужасом смотрит в карие радужки своего спасителя, который и толикой внимания не награждает. Макс хватает за горло не готового к такому положению событий ублюдка, и бьёт кулаком, рассекая бровь. — Сказал же, блять, — под чужое сорванное шипение. — Не хочет! И снова. — Тебе на китайском, сука, — под тихий всхлип откуда-то с постели. — Объяснить?! И снова — головой о прикроватную тумбу под хруст ломающегося носа. — Перестань, пожалуйста. Перестань! Макс переводит обезумевший взгляд на перепуганного, сидящего на коленках со спущенными штанами и задранной футболкой, Стива и его клинит. Клинит только от одного факта, что его только что чуть не изнасиловали. И если бы не непонятный сдавленный кашель из дома, Максим бы так и остался сидеть в машине, разговаривая с матерью. Секундой позже и он бы просто не успел. Яркие вспышки неконтролируемой агрессии и злости, давно запиханные в себя поглубже, ударяют с новой силой. Застилают пеленой, и Максим не против, спускает завесы и опускает рычаги, что держали до сих пор. Особенно когда видит, что избитое тело до сих пор подаёт признаки жизни. Вскидывает руки, тянет их к чужим и царапает запястье. Макс бьёт снова, отбрасывает тело на пол, и теперь уже нога встречается с грудью с такой яростью, что мужчина, валяющийся на полу, сдвигается на пару сантиметров. Ещё один удар приходится куда-то в район ребер, которые, к сожалению, не ломаются. — Пожалуйста, прекрати! Стив кидается в сторону обезумевшего, повисает на руке и умоляюще смотрит в глаза, в которых кроме ненависти — пустота. Сейчас рядом не его Максим. Не нежный, добрый, ласковый. Сейчас Стив в одной комнате с мужчиной, который не отдаёт себе отчёта в том, что делает, и в прямом смысле может убить лежащего на полу. — Ты убьёшь его… Тихий и надрывный голос приводит в себя. Не потому, что Макс не хочет убить, а оттого, что Слава переживает за жизнь этой падали. Падали, которая решила, что ему всё можно. — Он тебя только что чуть не трахнул, а ты печёшься о том, что он сдохнет?! Слишком резкое и грубое срывается с губ. Не так, как нужно общаться со Стивом. Не ласково, добро, скрывая своё нетерпение, а злобно и раздражённо. — Тебя же посадят… Об этом Максим не думает. Не думал и в тот момент, когда начал избивать до полусмерти. Только сейчас понял, когда пелена ярости совсем немного, но отступила, что Слава прав. Он чертовски прав. И то, что Макс сейчас сделал, грозит как минимум рапортом, как максимум — небом в решетку на пару лет. Слишком сильно перегнул. Максим устало прикрывает глаза, отходит от лежащего на полу и гасит в себе желание пнуть еще несколько раз. Опускается на развороченную постель. Тянется к телефону, набирая выученный номер Стёпы. А Слава в себя прийти не может. Натягивает джинсы трясущимися руками, опускает футболку и поглубже в кровать забирается, колени руками обнимая и прижимает их к груди. Медленно раскачивается из стороны в сторону, словно маятник, всеми силами стараясь забыть всё то, что только что увидел. Забыть плохого Максима. Забыть этот дом. Желает всей душой, чтобы разбитый светильник, пробивший чужую голову, собрался по кусочкам и вернулся обратно на тумбочку около дверей. Хочет, чтобы Артур остался в живых только потому, что иначе ведь Максима правда посадят. Не должны же посадить. Только не из-за него. Слава чувствует себя так, словно из него высосали всю жизнь, когда переводит взгляд на лежащего на полу окровавленного Артура. Он рвано дышит, сплёвывает на пол кровь и морщит губы от боли. Где-то внутри плещутся нотки удовлетворения от того, что ублюдок получил по заслугам. Только ответственность за причинённые «заслуги» может быть далеко не такой радужной и приятной, как внутренние ощущения. — Моя агрессия никогда не выльется на тебя, — тихий тёплый голос успокаивает едва ли. — Никогда. Я обещаю тебе. Слышишь? Но в нëм столько тоски, усталости и раскаяния, что Стив верит. Он коротко кивает, проезжаясь ладонями по сухим щекам, отмечая про себя, что даже сейчас не заплакал, шмыгает носом и тянется к сидящему рядом. Тянется как к спасательному кругу. На колени его не усаживают, а затаскивают. Спиной к лежащему полудохлому обмудку, чтобы только солнышко не видел его, не боялся. Бешенно колотящееся сердце в груди Стива успокаивается только тогда, когда тёплые ладони гладят по спине. Стирают собой мерзкие, чужие прикосновения. Грязные. — Он ударил тебя? — Макс успокаивающе скользит кончиком носа по шее, Стива, обдавая её горячим дыханием. — Ударил, зайчик? — Ничего… Стив сильнее стискивает кулаки на спине Максима, и жмурится до бензиновых луж под закрытыми веками. Ему даже глаза страшно открывать. Страшно, что если откроет, то не на Максиминых коленках будет сидеть, а на чужих. И правду сказать страшно, потому что спровоцирует на новые побои, которые точно обрушатся на того, кто на полу тихо стонет. — Ничего… — шёпотом заверяет Слава. — Я в порядке. В порядке. Макс головой кивает, но душой понимает: не может быть в порядке человек, переживший попытку изнасилования. Хотя бы потому, что сидит сейчас, остервенело цепляясь пальцами за куртку на спине так цепко, будто, если отпустит, в бездну отчаяния и боли провалится. Максим с ненавистью смотрит на корчащуюся от боли тушу на полу и молчит. Проглатывает желание ещё раз съездить по физиономии, губы в мясо раскроить, чтоб хохот, режущий сердце, не вырывался с них. — Я тебя засужу-у, — булькающий хрип и плевок на светлый палас у кровати. — Сука, тебе пиздец! Максу и так пиздец. Давно уже. Как только встретил Стива, пиздец пришел всему. Всей его привычной жизни, установкам и заботам. Но он и не против. Не против и сейчас — сидеть, прижимая к груди комочек, слушать угрозы мудака, который в самом деле может превратить жизнь в ад. Хотя бы потому, что этот мудак — адвокат. Карьера которого после того, как в СМИ выльется информация о том, что он натворил, абсолютно точно полетит в пропасть. И выбраться оттуда даже с хорошими связями Артур не сможет. А с последствиями своей несдержанной агрессии Максим что-нибудь придумает. Разберется как-нибудь. Сейчас главное вида не подавать, что сказанные слова не без причины вызывают внутри чувство гнетущей тревоги. Максим корит себя за то, что повелся на поводу и отпустил одного в дом. За то, что слишком долго разговаривал с родительницей, и не настоял на том, чтобы перенести разговор. За то, что не оказался рядом еще до того момента, как мерзкие лапища посмели раздеть, прикоснуться, облапать. Стив в руках дергается, жмётся сильнее к теплой груди, слыша с улицы мотор подъехавшего автомобиля, спешный топот чужих шагов в коридоре. Зарывается носом в подставленную шею. Только бы не видеть вошедших. — Чем ты его? — стихающий топот заменяет голос Стëпы. — Светильником. Ногами. Руками. Голос Максима звучит безжизненно и отрешенно. Он смотрит в глаза друга, который набирает побольше воздуха в легкие и протяжно выдыхает. По глазам видно, что ничего хорошего не будет. Стëпа кидает какую-то футболку в руки товарища, указывая тому на сбитые костяшки. После неуверенный кивок в сторону сидящего на руках разноглазого, с немым вопросом о его состоянии, пока Максим старательно сплевывает на руки и оттирает запекшуюся свою и чужую кровь с костяшек. Не дождавшись ответа от Макса, обращается уже сам. — Слав? Ты как? Стив тихо угукает и руки посильнее сжимает на чужой спине. Липнет так, что даже силой не отодрать. Ему страшно и некомфортно от того, что ещё вчера улыбающийся и шутящий шутки Стëпа, сейчас, наверное, смотрит осуждающе. Слава ведь сам виноват. Стоял столбом, пока его раздевали и лапали. Позволял прикасаться к себе, вместо того, чтобы голос подать зовя на помощь прежде, чем одним ударом из лёгких вышибли весь кислород. — Отвези его домой, — Стёпа тянет в сторону сидящих на постели брошенную куртку найденную около шкафа. — Я тут замну сейчас всё. Вечером мне позвони, расскажешь, что тут и как. Пашу сам в курс дела введу. — Я сам должен оповестить его. По инструкции. — Бога ради, — Стёпа морщится. — Макс, не еби ты голову. По инструкции ты доложил о случившемся. Через меня. Вопрос закрыт. Увези его отсюда. — Крох, — Максим нехотя отцепляет от себя жмущийся комочек за локти, с волнением смотрит в зажмуренные глаза и накидывает на плечи теплую куртку, помогая пропихнуть руки в рукава. — Почему дежурных убрали от дома, Стёп? — Так это вчерашние клоуны подписали приказ об отмене дежурств около дома. Результатов никаких, а те, кто следил за объектом, могли заниматься более важными делами по службе. Ты ж на смене был, как мимо тебя приказ прошел? — Меня Миха отпустил. Списал на семейные обстоятельства, как прикрытие для этих, как ты выразился, клоунов. Я поэтому и приехал вчера к вам. И лучше бы не приезжал. Лучше бы Стив сейчас сидел на заднем сиденье Пашиного ауди и ехал вместе с ним и Сеней в Питер. Максим был готов пожертвовать памятью о вечере и утре, только бы зайчик не сидел сейчас словно в трансе, и не жался так сильно, будто это единственное, что помогает ему держаться на плаву. Он бы время вспять повернул, будь это возможно. — Сможешь вещи его собрать? — Макс вновь обращается к товарищу, поднимаясь с кровати и придерживая под ягодицы Стива, который ногами бедра обвил, а руками шею будто маленькая обезьянка. — Мы же только за этим и приехали. Привезешь ко мне, ладно? Думаю, что он пока поживет у меня. Пока Клинцевичи не вернутся. Максим знает точно, что когда они вернутся, он уже не отпустит от себя зайчика. Не позволит кому-то забрать у него собственное счастье. Они будут жить вместе, рядом друг с другом. Он сделает всё, что в его силах, чтобы зайчик был счастливым рядом с ним. Стёпа озадаченно кивает, мажет взглядом по спине уходящего друга, и возвращается к лежащему на полу Артуру, которого осматривают приехавшие вместе с ним медики. Слава открывает глаза только тогда, когда на груди натягивается ремень безопасности. Смотрит каким-то потухшим взглядом на губы, растянутые в приободряющей улыбке сидящего рядом Максима, и руки в кулаки сжимает на своих коленях. Ногтями царапает кожу пальцев, пытаясь сместить фокус с психологической боли на физическую. — Отвезем тебя домой? Примешь душ, покушаешь и спать. Я рядом буду. Разноглазый головой отрицательно качает. Сглатывает подступивший комок горечи от того, как Максим говорит о душе, каждой своей клеточкой ощущая нервозность. — Хочу на набережную. Я с ума сойду, если меня сейчас закрыть в коробке. Внутри мысли и эмоции хороводы водят. Такие быстрые, что не остановить, не ухватиться. Стив знает, что ему нужна другая вспышка боли, чтобы отрезвиться. Чтобы в себя прийти. Только вот ни в машине, ни уж тем более дома у Максима он ничего такого делать не будет. А значит нужно просто развеяться. Сфокусироваться на чем-то другом. И холодная набережная — единственное, что приходит в голову. К счастью, Максим всё понимает, молча соглашается и выезжает на грунтовую дорогу, унося их от дома, который можно смело называть адом. На набережной становится легче. Эмоции, кружащие словно волчок, притупляются, оставляя после себя лишь горькое послевкусие, которое запить бы чем-нибудь, только с собой даже воды нет. Стив сидит на высоком гранитном парапете спиной к реке, смотрит вниз, на сцепленные между собой лодыжки. Максим, стоящий рядом, облокачивается на локти и молчит. Смотрит перед собой, так же как и сидящий рядом, пытаясь привести бардак в голове в порядок. Только не получается ничего. Гасит один вопрос, одну эмоцию, тут же появляется новая. И так уже добрых двадцать минут. Вопрос-эмоция-новый вопрос, всё по кругу. — Слушай, Слав. Стив хмурит брови, поворачивается к источнику звука и настороженно смотрит на Максима, который в его сторону даже не повернулся. Он первый раз назвал его Славой и, вроде бы, это привычная форма имени, но почему-то внутри оседает чем-то тяжелым. Непривычным и неправильным. — Твои отметины на бедрах. Это сделал тот гандон или твой муж? Максим в очередной раз бесится. Бесится так сильно, что держать себя в руках почти невозможно. Он не контролирует свою речь и интонации ровно с того момента, как увидел чужой член, тыкающийся в округлые ягодицы. Под контролем удаётся держать только эмоции, потому что если и они вырвутся наружу, тогда точно ничего хорошего ждать не придётся. Стив молчит, прикусывая губы, и взгляд возвращает к ногам, решая проигнорировать вопрос. Бегать от него долго не получится, рано или поздно поговорить и обсудить всё равно придётся, но точно не на набережной. И точно не сейчас, когда внутри и без того эмоции переполняют. — Ты понимаешь, что это истязание? За это предусмотрена статья. Максим понимает, что выбрал не то место и не то время, чтобы получить ответ на вопрос, но не теряет надежды его получить. Хотя бы потому, что пережитое должно было как-то привести Стива к тому, что нужно открыть тайну «детских» ожогов, в которые Макс не особо верит. — Я не хочу об этом говорить. Счастья не случилось. Макс тяжело вдыхает и выдыхает несколько раз, топя в себе желание схватить за плечи и вытрясти объяснения прямо сейчас, прекрасно понимая, что этим только сломает всё, что удалось построить. Но как можно держаться, когда разноглазое чудо топит в себе что-то важное, не выпускает наружу и стены несуществующие строит. Как можно держать в руках рвущееся раздражение, которое будто ударами скинутых ядерных бомб по собственному нервам от того, что Стив защищает своего супруга и Артура. Ведь очевидное на ладони. Кто-то из них абсолютно точно причастен к этим шрамам. — Да нахер. Внутри бешенство и возмущение от этого «не хочу говорить» такое острое, что Макс сам становится этой ядерной бомбой. Хватает Стива за правое запястье, крепко сжимая, и стягивает с пальца золотую удавку, тут же отправляя еë в свободный полёт прямиком над рекой. — Стой! Даже когда кольцо летит в сторону реки, Слава тянется к нему, корпусом наклоняясь вперед, в попытке поймать. Не потому, что оно дорого, а потому, что не сам избавился от напоминания. Потому что отняли и не дали сделать самостоятельный выбор и шаг к своему освобождению. Стив запоздало понимает, что парапет заканчивается ровно там, где пытается найти точку опоры его ладонь, и падает вниз. Туда, где плещется река, которая с радостью готова принять в свои холодные объятия и утянуть на дно. Перед глазами вся жизнь проносится, будто картинки из фотопленки кто-то ускоренно перелистывает. Мама с ласковой улыбкой треплющая маленького Стива за пухлую щеку. Дядя с теплыми карими глазами позволяющий ездить на своей спине маленькому пятилетнему ребенку и смеется, кажется, звонче его самого. Мама в цветастом платье, обещающая, что обязательно вернется, и тянет в руку фото, которого давно нет. Школа — тюрьма. Тычки в спину со стороны старшеклассников, безэмоциональные взгляды учителей. Боль от утраты. Последние самостоятельные слезы от бессилия. Отчаяние после первой ночи с мужем. Ненависть после встречи с Артуром. Забота с зелёными глазами. Утешающие серые радужки, и ямочка проступающая на щеке от улыбки. Любовь. Теплая, добрая, ласкающая собой все органы изнутри. Максим с теплой и нежной улыбкой. Запах переспелых персиков, шлейф которого чувствуется, даже несмотря на вставленный подавитель. Карие ненастоящие глаза, ставшие такими родными и важными, что ощущаются как настоящие. Горячие поцелуи фантомными вспышками-отпечатками. Голос, шепчущий строчки из собственной песни так тихо и интимно, что голова кругом. Любовь. Он узнал, что такое любовь. И свалиться в холодную глубину не страшно. Не страшно, если всё закончится вот так. Потому что на замену любви вдруг приходит острое разочарование. Только вот свалиться в ледяную воду ему никто не дает. Руку обжигает болью в районе плеча, когда чужие пальцы смыкаются на предплечье и силой тянут в обратную от воды сторону. Так резко и неожиданно, что только что летающие перед глазами картинки-воспоминания, словно доминошки, рассыпаются и падают туда, куда сам едва не угодил. — Ты чё творишь?! Тебе жить надоело?! Реальность обжигает. Жалится своими щупальцами с микроиголками, которые при каждом прикосновении кусаются током. В глазах напротив не та теплота, которую он помнит. Не та, которая так отчаянно сильно нужна прямо сейчас. Стив отшатывается от злого Максима, смотрящего пустым и отравленным злостью взглядом. — Это вот да… Я сам должен принять решение? — Слава делает еще один шаг назад, увеличивая расстояние. — Это вот да, ты никогда не проявишь ко мне агрессии? — Мне нужно было дать тебе свалиться вниз?! Оправдание так себе, хотя бы потому что Макс ведь сам обещал не трогать, не давить, не торопить. Сам дал обещание и надежду, сам отнял. Красавчик, ничего не скажешь. — Всё вот это вот, да же? — Стив вопроса будто не слышит, на одной ноте свои выплевывает. И каждый будто стрелами попадает в самое сердце. — И что это? Просто… Просто слова для очередной уловки? Для очередной обманки, чтобы на цепь меня посадить? Ну тогда радуйся. Ты справился. Посадил, привязал. Пометить хочешь, чтоб совсем твоё? Чтобы как вещь, за которую принимать решения можно, а? Я же вещь, да же? Без права голоса. Ну, говори! Стив пальцами тянется к вороту куртки, расстегивает молнию, и шею выворачивает в сторону Максима, которому в услышанное верить не хочет. Смотрит взглядом побитой псины, которую приручили, показали, что такое ласка и забота, а после выпнули из тёплой избы на мороз. И пёс этот смотрит так растерянно, непонимающе, ближе подходит и носом в тёплую ладонь тыкнуться хочет. Только нет этой ладони. И тыкаться больше не в кого. И вроде же принимает факт, что Стив на эмоциях говорит. Не думает совершенно. Но, каждое слово — будто клеймо. Отпечатывается в памяти. — На! Держи, ну? Кусай давай. Делай свое дело. Как все они. Давай, чего ждешь, а? Я же предлагаю. Опять предлагаю! Стою здесь такой… Доступный, открытый. Свободный теперь. Ну, бери! Или что, уже не хочется? Мерзко, потому что потасканный, да же? Ну, говори! — Ё-моё, и ты меня на эту истеричку променял? Ты его в цирке уродов нашёл, а? С губ Славы слетает истеричный смех. Такой истеричный и громкий, что проходящие по другой стороне прохожие невольно озираются в его сторону. Максим стоит в паре метров от утонувшего в эмоциях Стива, устало смотрит в разные радужки глаз и единственное, о чём мечтает, это оказаться в одной квартире и поговорить. Серьезно и по-взрослому. Им определенно нужно поговорить и не откладывать это в долгий ящик. — Поехали домой, зайчик. Макс делает шаг в сторону стоящего рядом, протягивая руку, чтобы как можно скорее увести с набережной. Знает прекрасно, что знакомый голос за спиной сейчас только добьёт. Хватит с них на сегодня эмоций и переживаний. Он-то переживёт, и не такое приходилось проглатывать. А вот Стив, которого уже накрыло, точно нет. — Не! Прикасайся! Ко! Мне! В груди Славы кипит. Тупой болью отзывается каждое выкрикнутое слово, потому что хочется ведь, чтобы коснулся. Чтобы прижал к себе, утащил в свое логово и заласкал так, как только он может. Стив устал существовать с такими противоречиями в собственной голове. Каждый раз — в мыслях одно, на душе полностью противоположное. Совершенно не отражающее сути. — Говорю ж, истеричка. Сим, поздороваться не хочешь? Максим без особого желания поворачивается корпусом в сторону Андрея, окидывает презрительным взглядом и тихо выдыхает, принимая поражение. — Ты сейчас вообще не в тему, Андрюх. Чё тебе надо? — Тебя? Я, между прочим, скучал. Пишу тебе пишу, фотки шлю, а ты молчишь. Неправильно это как-то. Точка апогея достигнута. Он шаг делает в сторону Макса под наблюдающий взгляд из-под опущенных ресниц рядом стоящего мальчишки. Становится так близко, что грудью в грудь вжимается, пальцами к щекам ползет и тянет на себя. Целует. У Стива мир на куски разрывается. Трещинами идёт и к ногам собственным падает кучкой пыли ненужной. Даже несмотря на то, что Максим резко отстраняется от стоящего рядом парня. Особенно от того, с какой силой хватает его за грудки и задницей в парапет впечатывает. А незнакомец улыбается так… Открыто. Слащаво. В глаза напротив смотрящие смотрит с ненормальным вожделением. Как и на том фото, где он на коленях, будто перед хозяином. Только глаза не разные. Одинаковые. Голубые такие. Их выколоть хочется, чтобы не смотрел так. Не поедал одним только взглядом. — Ты тупой что ли? Я тебе русским языком сказал — отъебись! Или тебе силой нужно показать? — Тебе же нравится с силой, боль причинять нравится. Давай покажем твоему зверенышу, как тебе нравится. Тебя же на куски разрывает от агрессии, как давно ты трахался, милый? Максима коробит от этой наигранной нежности. От этой манипуляции на действия. От того, что рядом стоящий Стив губы растягивает в улыбке-оскале, за которой прячет свою нервозность и панику. Весь день по максимуму вышел из-под контроля еще тогда, когда было принято решение заехать за вещами. А после на набережную, вместо теплой квартиры, где было бы безопаснее и спокойнее. Весь этот день, как какая-то шутка, подброшенная чьей-то руководящей чужими судьбами рукой. Рукой, которая не строит, а ломает. — Твой-то фригидный, что ли? Не даёт? Парень тянет так мерзко, и губы в оскале. Улыбается до тошноты противно, даже когда щеку обжигает от звонкой пощечины. У Стива сердце падает в пятки от того, что Максим бьёт кого-то так… А парень только губы облизывает и нижнюю прикусывает. Пошло. Будто провоцирует на большее. — Извинись. Макс глухо рычит, смотрит в глаза с такой ненавистью, с какой вообще никогда в них же не смотрел. Сжимает чужую шею в ладонях, вынуждая голову повыше задрать. В голубых радужках блядская похоть и ни грамма страха или сожаления. Проходящие мимо люди стороной спешно обходят. Не дай боже попасть в перепалку. Кто-то к телефону тянется, на видео снимает и пальцем тычет. А Слава связь теряет с происходящим. Стоит рядом, и ощущение такое, что его альфа в сотнях тысяч километрах. Руку вытяни — не дотронешься. — Перед этой замухрышкой? Чего во мне нет из того, что есть в нём? Он же, судя по всему, даже твои сексуальные потребности не может утолить. Не поверю, что тебе вдруг захотелось ванильного секса. Или тебя реально на экзотику потянуло, Сим? Андрей хрипит, чувствуя, как пальцы на шее сжимаются крепче с каждым новым словом, и ухмыляется, довольный собой. Периферийным зрением замечает, с каким ужасом смотрят глаза того, на кого его променяли, и внутренне ликует. Видно же, что в первый раз перед взором зверёныша Максим такой резкий, а сказанное становится настоящим откровением. Видно же, что не готов он к таким играм. Слишком маленький, слишком сладенький. Сладенький настолько, что Андрею собственный желудок под ноги выплевать хочется. И что только его Максим нашел в этом недоразумении, который только глазами хлопает? — Доброго дня, уважаемые! Младший лейтенант Соколов, сержант Лыков. А что здесь происходит? Максим поворачивает голову в сторону нового голоса, что так некстати влезает в происходящее. Еще бы секунда и в реку столкнул бы без зазрения совести наглого пацана, чью шею в руке сжимает. С наполненным отчаянием выдохом отходит от улыбающегося Андрея, спиной прикрывая стушевавшегося зайчика, прекрасно понимая, что шагающие в их сторону представители властей не к добру. — Документы к проверке готовим, граждане. Тот самый Лыков достает из кармана блокнот с ручкой и выжидающе смотрит на каждого поочередно. — С какого перепуга? Андрей гаденько ухмыляется, искоса смотрит на то, как Максим закрывает собой зверёныша и недовольно сплевывает себе под ноги. — С такого, уважаемый, что вы нарушаете общественный порядок. Документы? Макс тянется рукой к нагрудному карману, где лежит паспорт и, по идее, там же должно быть удостоверение, которое могло бы сгладить конфликт и, как минимум, его же обезопасить от дальнейших разговоров и поездок по чужим отделам. Но с досадой понимает, что оставил его вчера на рабочем столе, будучи убеждённым, что корочка не потребуется. — Ваши тоже. Мужчина в форме, который представился Соколовым, заглядывает за спину стоящего Макса и испытывающее смотрит на притихшего Стива. Тот дышит как загнанный, воздух судорожно хватает ртом и борется с очередным внутренним кризисом. — Пацана не трогайте. Он мимо проходил, попросил такси помочь вызвать. Макс протягивает в сторону полицейского паспорт и всем своим видом показывает, что в самом деле не знает стоящего за своей спиной. Молится только всем богам, чтобы зайчик не выкинул чего и понял намёк про такси. Не хочется, чтобы до него докопались или, упаси боже, отвезли в отдел. — Имеешь к ним отношение? Один из лбов обращается к Стиву, который пальцем по экрану водит и головой отрицательно мотает. Тычет через секунду мобильником в сторону стоящего напротив с такой паникой, что на коленки перед солнышком упасть хочется и в объятия сгрести, заслоняя собой ото всех, только бы не видеть в глазах ужас от происходящего. — Т-такси. Вот. Я такси. Стив ненавидит себя еще больше, когда в моменты стресса двух слов связать не может. Когда вместо четкого ответа, тянет что-то сумбурное, непонятное. Глупое. Такое же глупое, как и он сам. — Ты — такси. Боже, он еще и аутист до кучи. Пиздец ты, Максон. Макс взрывается. Наплевав на рядом стоящих представителей закона, срывается с места к бывшему любовнику, с лица которого наконец-то исчезает блядская ухмылка. Понимает же прекрасно, что если Максима не останавливают блюстители закона, это значит, что он дошел до ручки. А если дошел до ручки, то и убить может. В глазах летящего нет ничего живого, только ярость, перемешанная с ненавистью, и если бы не один из мужчин, что успел перехватить выкинутый в сторону Андрея кулак, ему бы сломали нос. Макса скручивают, грудью грубо впечатывая в парапет, под недовольное шипение заламывают руки за спиной и сцепляют на запястьях серые браслеты. Он смотрит в затуманенные испугом разные глаза и коротко кивает в сторону подъехавшего такси. — Пакуй буйного в машину. А ты, — обращается к сконфуженному омеге. — Домой шуруй. Или куда ты там собирался. Я — такси. И гогот такой на всю набережную, мерзкий. Отвратительный. Под кожу заползающий и все внутренности переворачивающий. Слава на пятках разворачивается, всеми силами пытаясь проглотить комок горечи, что так крепко засел в глотке, и выход не может найти. И ведь не сможет найти сам, потому что слишком много всего: хорошее, плохое, нежное, грубое. Слишком большой клубок из эмоций и стыда за собственную никчемность, который не размотается сам. Ему хочется сквозь землю провалиться, исчезнуть, испариться. До дома дорога проходит в прострации и самокопании о пережитом дне. О людях, эмоциях и себе. О запоздалых мыслях, которые кричат одна за одной, что ехать нужно было вместе с ним. Не бежать, поджав хвост, и не прятаться, убегая от самого же себя. Его мужчине нужна поддержка, которой он точно не увидит, потому что Стив в очередной раз поступил импульсивно. Необдуманно. Тупо. Очередная волна стыда обрушивается новым грузом на плечи. Только войдя в знакомую квартиру, закрыв дверь на замок и несколько раз проверив, не открыта ли она, Стив выдыхает. Арси 18:49 Ты дома? Или у Максима? Слава скидывает с себя футболку и джинсы, ногой запихивая куда-то под кровать. Натягивает старую растянутую майку, в которой обычно спит, и выходит в кухню. Арси 18:55 Мы знаем про Артура. Стив терроризирует взглядом индукционную плиту и губы кусает, потому что не газовая. Арси 18:55 И про Максима. Что-нибудь придумаем.

Stew 18:56 Я дома. Всё в порядке. Ложусь спать.:)

Пока пальцы правой руки выводят сообщение, которое и минимально не отражают сути, пальцы левой шарят по ящикам-полочкам в поисках хоть чего-то, что могло бы облегчить ношу и помочь скинуть напряжение. Напряжение, которое долбит в висках и угнетает. Весь сегодняшний день угнетает. Арси 18:58 Точно всё в порядке? Тупой. Когда Стив хоть раз ложился спать в семь вечера? Он втягивает носом воздух, отвлекаясь на находку. Под раковиной так удачно хранится ящик с инструментами. Пластмассовая крышка открывается с щелчком, показывая содержимое. Ничего того, что могло бы помочь. Кроме… Пальцы скользят по деревянной рукоятке шила, перемещаются на острую иглу и обратно. Не подходит. Слишком опасно. Опасно настолько, что по той же причине никогда не используется нож.

Stew 18:59 Все правда хорошо. Я в безопасности и дома. Не переживайте за меня, хорошо?

В выдвижном ящичке где хранятся столовые приборы находится то, что ему нужно. Стив несколько раз щелкает пластмассовой зажигалкой, кивает сам себе и тянется обратно к уже убранному ящику с инструментами. Арси 19:01 Ладно. Мы вернемся завтра вечером. Любим тебя до луны и обратно, Стив. Стив опускается на пол, спиной прижимаясь к посудомоечной машине, и подгибает правую ногу в колене, левую вытягивая на прохладном полу. Несколько секунд рассматривает длинный железный гвоздь с крупной шляпкой, а после подносит к нему зажженную зажигалку. Смотрит завороженно на то, как металл в руках постепенно краснеет, облизывает пересохшие губы, и найдя тот самый момент, когда можно, резко тянет вниз. Накаленной шляпкой к нежному участку бедра, закусывая губы до крови. От резкой вспышки боли бьётся затылком об дверцу посудомойки, позволяя этой боли разрядом по всему телу пройтись. Бедро жжет. Кусает так сильно, что пальцы левой руки до побелевших костяшек сжимаются в кулаки, а зубы до мерзкого скрежета трутся друг о друга. — Во-осемь. Сдавленный скулеж — как спусковой рычаг для накопившейся боли и обиды внутри грудной клетки, который наконец-то сорвали. Сухие щеки обжигают влажные дорожки соленых слёз, льющиеся потоками вниз. И только тогда Стив откидывает в сторону ставшее бесполезным орудие пыток. Подгибает ноги в коленях, пряча в них голову, под рвущиеся из груди всхлипы, которые с каждой секундой из тихих и жалобных становятся громкими и отчаянными. Настолько отчаянными, что больше похожи на вой раненного животного, а не человека. Обожженная плоть болит, отзывается в каждом участке тела, в каждом уголке потрепанной души. Души, которая на свободу рвётся вместо со всеми пережитыми эмоциями и унижениями. А перед глазами глаза. Разные — пошлые. Карие — холодные. Чужие руки на любимых щеках. Чужие губы на любимых губах. Истеричка. Звереныш. Аутист. Озлобленный взгляд голубых глаз. Везде глаза. Злые. Пустые. И руки. Липкие. Грязные. Пачкающие собой. Стирающие собой тёплые и ласковые. Я — такси. Злорадный хохот. Ты — странный. Осуждающий голос мамы. Вереницей. Один за одним. Кружат над головой, стучатся в ушах, злобно плюя в спину. Зря только спас. Стив жалеет, что не провалился в эту холодную реку. Потому что Максиму нужен сильный и уверенный в себе, рядом с которым не будет стыдно показаться. Не мямлящий придурок, что слова глотает в панике и бедра себе прижигает ради эмоциональной разрядки. Не тот, кто наговорил глупостей на эмоциях, за которые стыдно до тремора в руках. Максиму нужен такой, как голубоглазый. А Стив переживёт. Ему хватит воспоминаний. Он будет хранить их, лелеять и оберегать так, будто они — это древнейший манускрипт. В груди разливается долгожданная тишина и пустота. Всё то, что мешало мыслить и терзало душу тупыми когтями, наконец-то успокоилось. Слава без сил заваливается на бок, поджимает ноги к груди и закрывает глаза, представляя, что не собственные руки обнимают колени, а его. Его прикосновений он точно не забудет. Не позволит себе. Оставит жить под сердцем и никому не разрешит прикоснуться или забрать. Даже самому себе.