(Не)Оставь

За любым действием, словом или эмоцией всегда следует ответственность. Форма ответственности может быть разной, настолько, что будь провидцем, всё равно никогда не угадаешь, что ждёт именно тебя. На календаре первое декабря. Начался новый месяц. Новый отсчет. Через тридцать дней наступит новый год, который может принести что угодно: хорошее, плохое, нейтральное. Максим, лежащий на разобранном диване с закинутыми на стену ногами, думает о том, что если за эти тридцать дней чуда не случится, то и в новом году его ожидать, вероятнее всего, не стоит. В окно долбятся ледяные снежинки, кинутые резким порывом ветра. Сравнение самого себя с этими белыми кристалликами вызывает на губах тревожную улыбку. Со дня, который перечеркнул всё хорошее, прошло чуть больше месяца. А ощущения такие, словно он к этому дивану прирос, корни пустил и лежит обездвижено уже несколько лет. И не важно, что парой минут назад отходил на кухню за стаканом воды. Время играет в странные игры. То тянется как черепаха, то бежит как ненормальное, отсчитывая минуты до конца. До его собственного конца. С каждым днем переживать внутреннюю агонию становится тяжелее. Его ломает и жарит изнутри так, словно внутри собственного тела раскинулся самый настоящий ад. Жаровня. Странное сочетание огненного пекла внутри и ненормального льда и невозмутимости снаружи. И сдох бы уже давно от этой гремучей смеси, только руки опустить не позволяет сам себе. Живёт тупо по инерции от девяти вечера до девяти вечера каждого дня. Как робот, в которого программа заложена: «в девять ты улыбаешься, через пол часа обратно в режим энергосбережения переходишь». Нескончаемый девятый круг ада. Только вместо ледяного озера — кипящая лава. Через час он получит долгожданное сообщение, загасит своё внутреннее беспокойство хотя бы этим, примет дозу транквилизаторов и завалится спать. Только ради того, чтобы проснуться и опять существовать до вечера. Ради одного оповещения о новом уведомлении, которого ждёт с замиранием сердца, каждый раз волнуясь, что вчерашнее было последним. Звонок в дверь вынуждает вынырнуть из внутреннего самокопания, скинуть ноги со стены и подняться с дивана. Действует на голом автомате. Каждый раз идёт тихо, чтобы не выдать своё пребывание в квартире. И каждый раз в надежде, что там он. Ожидаемо чуда не случается, вера в лучшее тупыми стеклами режет и без того сваренные в адском котле внутренности, которым и так херово и становится ещё хуже. Холодной лоб касается прохладной металлической двери под повторяющийся звонок. — Я знаю, что ты дома. Присутствие на лестничной клетке Арса бесит до звездочек перед глазами. До ненормального желания разнести чертову квартиру, вещи из окон повыбрасывать, пусть бы кому-то на голову, вообще насрать. Только бы внутренний хаос прекратился от одного только вида посторонних рядом с дверью квартиры. — Лан, можем пообщаться через дверь. Мне не западло, сам знаешь. Гость, которого не впустили в квартиру, усаживается задницей на холодный бетонный пол. Опирается спиной о стену и достает из сумки ноутбук, укладывая его на коленях. — Кайф, еще и вай-фай твой ловит. Как дела, Макс? Максим закатывает глаза и бесится еще больше от того, что шкерится, словно подросток, который боится открыть дверь посторонним. Только вот он не подросток. И он не боится. Ему тупо не хочется с кем либо контактировать. Не хочется думать, анализировать, разговоры поддерживать. Какой в них смысл? — Мне проект новый прилетел, прикинь? И не абы какой, а Сокольники. Предложили поработать в паре с каким-то, по их мнению, крутым дизайнером, о котором в инете даже инфы нет. Я бы отказался, конечно, но почему не рискнуть? Новый уровень. Как считаешь? Сеня скользит пальцами по клавиатуре ноутбука, внимательно смотрит в экран и несколько раз кликает беспроводной мышкой. Сидит так, будто не на полу в чужом подъезде, а у себя дома и беседы с мужем ведет. Со стороны соседской двери слышится возня. Максим несколько раз бесшумно бьётся лбом о входную дверь и тяжело выдыхает, щёлкая замком. Был бы кто-то другой, он бы забил большой и толстый и вернулся на диван, оставляя незваного гостя самостоятельно разбираться с соседями. Но это же Арс, и к нему у Максима неприязни нет. — Заебёшь не только меня, но и всех моих соседей. Своего рода приветствие. Зеленоглазый поднимается с холодного бетона, победно улыбаясь. Прикрывает крышку ноутбука, зажимая его подмышкой, цепляет пальцами ремешок сумки и рюкзак и направляется в сторону открытой двери. В квартире из освещения только тусклый огонек за матовой стеклянной дверью ванны, отчего рука автоматически тянется к выключателю, но застывает в миллиметре, услышав просьбу хозяина квартиры. — Свет не включай. Арс хмыкает сам себе, но просьбу принимает. Понятное дело, что все в курсе того, что Максим в подобии легкой депрессии после заседания суда. Даже вроде как для всех он уехал к матушке. Только вот зеленоглазый на днях в магазине с соседом его встретился. Случайно. Так и узнал, что Максим просто ныкается, только не понятно, зачем и от кого. И на душе от этого тоской ноет. — Электричество экономишь? Сеня заходит в комнату-студию, где также темно, и кидает взгляд на развалившегося на диване альфу. Тот коротко кивает на вопрос, смотря в потолок. — Типа того. Я ж теперь безработный. — Если всё пройдёт без казусов. Мужчина в строгом костюме делает упор на последнем слове, одними только глазами прося сидящего рядом не выкидывать чего-то из ряда вон выходящего на заседании, будучи прекрасно осведомленным о темпераменте обвиняемого. — Через пару часов ты выйдешь отсюда без наручников и вернёшься к прежней жизни. Твой свидетель… — Мой свидетель? Максим перебивает Антона Филипповича и выпрямляется на стуле. О каком свидетеле речь идёт, ясно и так. И Макс всеми силами не хочет, чтобы он присутствовал. Хотя бы потому, что всё еще помнит, какой приступ паники вызывают мужчины в форме у зайчика. На примере убедился еще на набережной. — Он прольёт свет и не даст запятнать твоё имя. Мы с ним уже побеседовали, он дал своё согласие и придёт на заседание. Мстислав Орехов. От услышанной фамилии губы кривятся в вымученном оскале. — Ну его-то нахрена приплели? Мужчина устало вытягивается на скрипнувшем под тяжестью тела стуле. — Мы можем не вызывать его, ты сядешь на четыре года, и на столько же лишишься возможности вернуться на службу. Ты можешь отказаться от выбранной ранее тактики, сообщить, что не был на службе и целенаправленно пытался причинить вред другому человеку, и отсидеть восемь по всей строгости. А можешь запихнуть свою гордость поглубже, позволить помочь себе и выйти из здания суда свободным человеком. Думаю, мы оба знаем, что ты выберешь. Дело не в гордости, не в собственных каких-то моральных стопах, а в банальной заботе о состоянии того, кто будет давать показания. Только вот отказаться от его показаний, которые помогут избежать уголовной ответственности, значит лишь одно: оставить его одного. Максим согласно кивает, возвращаясь взглядом к бумагам на столе. Он позволит помочь себе, выйдет из зала суда и больше никогда не даст Стива в обиду. За спиной раздаётся лязг замка, на вытянутых на столе руках защелкиваются наручники и под ободряющую улыбку адвоката, Максим поднимается со стула покидая камеру вслед за приставом, сопровождающего до дверей, где будет принято решение о его судьбе. Максим знаком с правилами. Знает, что его ждёт, и по какому сценарию всё будет двигаться. Однако, всё равно чувствует нотки волнения, когда с запястий снимают наручники, а его самого помещают в аквариум и закрывают стеклянную дверь. Кто подумать мог, что он вообще когда-нибудь окажется на этом самом месте? Как и то, что в СИЗО проведет несколько дней до назначения даты заседания. Дело начинает свой ход. Вопросы, ответы, пояснения. Нескончаемым потоком новой и старой информации в висках долбит. Максим несколько раз встречается глазами в зале суда с серыми и спешно отводит свои. Не так он хотел раскрыть свой секрет. Подписки о невыезде, которая дала бы возможность дождаться суда, сидя в своей конуре, не хватило Артуру и Роберту, его адвокату. Второй слишком решительно был настроен засудить неугодного, и именно он настоял на том, чтобы подследственного, избившего его клиента, содержали в СИЗО. Антон вытребовал отдельную камеру в целях безопасности самого подозреваемого, зная прекрасно, что содержать в одной камере представителя властей и обычных заключенных — гиблое дело. Попросил только своего подопечного сотрудничать со следствием и не отказываться, а сделать так, как его просят. И всё бы ничего, Макс согласился, только вот в камере, как и за её пределами, запрещено использовать контактные линзы. — Попрошу пригласить свидетеля, для дачи показаний. Из груди моментально вылетает весь воздух, а из головы — мысли, когда дверь открывается и на пороге появляется Стив. Он всеми силами старается держать себя в руках, однако от внимания не ускальзывает кричащая о страхе и напряжении поза. Нервозность в конечностях, спешно кинутый в сторону адвоката и Макса перепуганный взгляд. Постоянное облизывание губ, как очередной выстрел в сердце, которое и без того ощущается как решето. — Расскажите, пожалуйста, в хронологии о том, что произошло двадцать седьмого октября по адресу улица Малиновская, дом пять? — Мы приехали за моими вещами, — после непродолжительной паузы начинает несмело. — Максим сопровождал меня до коттеджа, где я раньше жил. Вот. Когда мы приехали к территории, он… Ему кто-то позвонил. Вернее, мама его позвонила, и я пошел один, чтобы не терять времени. Потому что знал, что он должен был вернуться после этого еще на работу. На службу, то есть. Душой Максим понимает, что выбранная линия защиты — необходимая мера, ведь по инструкции махать кулаками — работа росгвардии, и тот факт, что он якобы находился на службе, только на руку, во благо для самого же себя. Но удовлетворение теряется от факта недостоверности. — Когда я зашёл в дом, там оказался Артур. И он на меня накинулся. На шум прибежал Максим. Вот… — Что вы имеете в виду под «он на меня накинулся»? — Антон внимательно смотрит на рядом стоящего мальчишку. — Это очень важно для хода следствия. — Протестую! Роберт вскакивает со стула и гневно смотрит на Антона, на что тот лишь переводит взгляд на судью. — Давление на свидетеля! — Отклонено, — удар молотка о подставку. — Продолжайте. — Нужно ли повторить вопрос? Стив отрицательно мотает головой, жмурит глаза. Облизывает губы. — Он хотел меня, ну… Изнасиловать. Когда в комнату ворвался Максим, то он уже почти… — смешок со стороны адвоката, опущенная вниз голова говорящего и сжатые до побелевшие пальцев кулаки. Очередной стук молотка. — Почти сделал это. Максим смотрит на зайчика глазами полного восхищения от того, как тот мужественно держится, и всем своим естеством мечтает обнять после заседания и пообещать, что всё закончилось. После вереницы вопросов и уточнений Антон садится на своё место, и к допросу приступает Роберт. В этот момент Максим понимает, что решение закрыть его в аквариуме, а не на стул усадить рядом со своим представителем, верное. Потому что с каждым новым брошенным в сторону омеги вопросом он звереет всё больше, теряя последние крупицы адекватности и сдержанности. Только стекло, отделяющее сидящего на скамье подсудимых от присутствующих в зале, сдерживало. Иначе бы прямо сейчас сорвался с места и набил морду адвокату, который отрабатывает свои честно заработанные. — Вопросов к свидетелю больше нет. Роберт возвращается на своё место, с прищуром смотрит перед собой и поджимает губы. Антон кивает смотрящему на него Максиму. Это их знак: всё прошло как и должно было пройти. И поднимается со стула, обращаясь к судье. — Перед вынесением приговора, уважаемый суд, прошу принять к сведению пункт пятый статьи восемнадцать Федерального законе о войсках национальной гвардии. Сотрудник войск национальной гвардии при применении физической силы, специальных средств, оружия, боевой или специальной техники действует с учетом создавшейся обстановки, характера и степени опасности действий лиц, в отношении которых применяется физическая сила. В данном случае Савельев Максим Алексеевич счел создавшуюся обстановку, а именно применение насилия в сторону Орехова Мстислава Альбиновича, критически опасной. — Протестую! — Отклонено. Удар молотка. — Также прошу учесть пункт тринадцать, в котором говорится, что в состоянии необходимой обороны, в случае крайней необходимости или при задержании лица, совершившего преступление, сотрудник войск национальной гвардии при отсутствии у него необходимых специальных средств или оружия вправе использовать любые подручные средства. В нашем деле подручное средство — это светильник. — Протестую! На теле подзащитного гематомы характерные для ударов ногами. Удар молотка. — Прошу соблюдать тишину в зале, в ином случае я буду вынужден попросить вас удалиться до оглашения приговора. Продолжайте. — Пункт четырнадцать. Военнослужащий войск национальной гвардии не несёт ответственности за вред, причиненный гражданам и организациям при применении физической силы, специальный средств, оружия, боевой и специальной техники, если применение физической силы, специальных средств, оружия и боевой и специальной техники осуществлялось по основаниям и в порядке, которые установлены конституционными законами, настоящим Федеральным законом и другими федеральными законами и не повлекли за собой смерть или иные тяжелые виды травм потерпевшему. Что подводит нас к статье, прописанной в кодексе защиты омег, статья двадцать пять, пункт семь… — Протестую! Какое отношение кодекс защиты омег имеет к сегодняшнему делу? — Антон Филиппович, прошу дать разъяснение для всех нас. — Статья двадцать пять, пункт семь, — Антон проходит к столу судьи, протягивая открытый кодекс для ознакомления на нужной странице, и возвращается к своему столу. — При закреплении истинности омега переходит под полное попечительство и охрану альфы, который его принимает и закрепляет за собой. Истинный альфа имеет право проявлять силу в сторону другого альфы или иного представителя мужского или женского пола, в том числе безстатусного, в случае, если жизни его омеге угрожает опасность, при этом беря во внимание факт того, что ситуация не решится путём переговоров. Альфа, причинивший смерть, инвалидность и иные тяжелые увечья, судится по всей строгости закона с возможностью видеть своего омегу в отдельной камере свиданий на ежедневной основе, после вступления в силу приговора. По залу разлетается гул. Удар молотка. — Статья двадцать пять, пункт семь точка один. При отсутствии у пострадавшего тяжелых травм или инвалидности, полученной в ходе конфликта, альфа наказывается условным сроком с сохранением места на занимаемой должности или с ограничением ее сроком, равным половине от назначенного судом приговора. А также назначением моральной компенсации или штрафа, назначенным судом. Прошу учесть, что травмы, полученные в ходе конфликта, не классифицируются инвалидностью или иными видами тяжелых травм, о чем говорит заключение врачей, составленных после полного обследования заявителя в стенах больницы. Судья некоторое время скользит взглядом по заключению врачей, подшивает документ к делу и утвердительно кивает. — Орехов Мстислав Альбинович, прошу ответить вас, — Слава поднимается со скамейки, сжимает между пальцев полы светлого свитера и смотрит на судью. — Вы подтверждаете, что Савельев Максим Алексеевич является вашим истинным альфой, с которым у вас закреплена связь? И вроде всё ладненько и гладенько, только вот если Максим закрепился, то Стива играть заставили. И от этой игры по коже мурашки размера с кулак от несправедливости. — Да. — На пол года всего. Считай отпуск. Плохо что ли? Шесть месяцев отстранения от службы в гвардии в сравнении с тем, что Роберт настаивал на максимальном сроке по всей строгости, кажется пылью. Назначенная сумма компенсации морального ущерба в восемьдесят тысяч и вовсе выглядит как плевок для мрази, который и этого не заслужил. — Чего приперся, Квас? Максиму до одури хочется остаться одни на один со своими пустыми мыслями и тяжестью внутри грудной клетки. Валяться бездумно на диване и в потолок плевать, как делает на протяжении нескольких дней, а не разговоры поддерживать. Даже спрашивать о том, как Арсений вообще узнал, что он дома, нет ни малейшего желания. — Вот так сходу? Даже чая не предложишь? — Чайник на столе, чай где-то на полках. У меня тут самообслуживание, знаешь ли. И голос такой безжизненный, которого никогда зеленоглазый не слышал со стороны друга. Арсений переводит взгляд на тот самый стол, где кучей навалена посуда и пакеты из ближайшего маркета, пустые банки из-под пива и стеклянные из-под более крепкого алкоголя. И это с учетом того, что Макс почти не пьёт. А тот факт, что у него вовсе пунктик на чистоте и порядке, в голове отдаётся эхом тревожного звонка. — Помочь убраться? — Квас, ты в клининге подрабатываешь или что? — Максим с неохотой поднимается с дивана, стараясь держать себя в руках. — Че ты хочешь, а? Меньше всего ему хочется грубить и хамить Сене, потому что не виноват он в состоянии, но непонятная помощь и в целом приход в гости нервирует. Он неспешно подходит к столу и внимательно смотрит в зеленые глаза напротив, пытаясь найти в них ответ. — Что с тобой происходит? — Ничего. Арс жмёт кнопку, смотрит некоторое время в разные радужки глаз, подсвеченные синим светом от включенного чайника, и касается своим плечом рядом стоящего в попытке приободрить. — Я всё еще твой друг. Как и ты мой. И я переживаю за тебя. Давай поговорим? Дело же не в суде и не в том, что ты отстранен от службы, верно? Максим коротко кивает. Срать он хотел и на суд, и на компенсацию, и на отстранение от службы. Подушка безопасности из накопленных сбережений за несколько лет не позволит ему совсем уж опуститься на дно. Садится на стул спиной к заваленному хламом столу и всеми силами старается не словить паничку только от одного вида бардака. — Как дела у зайчика? Зеленоглазый наполняет кружки кипятком, занимает место напротив хозяина квартиры, подгибая левую ногу, на колено укладывая подбородок. Смотрит, поджимая губы, всем своим нутром ощущая, что корень проблемы в том самом зайчике. Только понять не может причины. Ясное дело, что разрыв дается тяжело как первому, так и второму, но чтобы так — запустить квартиру, не выходить из дома и врать всем, что вовсе уехал, только бы не встречаться с кем либо — странно. — Нормально. Я с пансионата приехал, вещи его вот привез. Завтра обратно, поехали со мной? Максим кидает взгляд на оставленный в прихожей рюкзак, в котором по его логике находятся вещи. Вещи, пропитанные запахом, который сейчас так необходим. Втягивает носом воздух, улавливая едва ощутимый аромат, бьющий по натянутым нервам с ненормальной силы. Мало. Чертовски мало для насыщения и успокоения собственной души. Сеня, проследивший за взглядом друга, вопросительно вскидывает бровь, но сдерживается от комментария. Тянется к кружке с горячим чаем, жуя щеку, внимательно смотрит на рядом сидящего, не оставляя попыток понять происходящее. — Там же живёт? — Угу. Домой почти не приезжает. Капец как тихо без него, даже непривычно. Тут небольшая проблемка образовалась… Максим взгляд возвращает к собеседнику, обещая себе чуть позже отвлечь Арса и стащить хоть что-то из рюкзака, который словно магнитом к себе тянет. — Что-то серьезное? — К нам из социальной службы приходили, — подушечка пальца скользит по горячей стенке керамической кружки, зеленоглазый тяжело выдыхает собираясь с мыслями и тихо продолжает: — в общем думали, что дома над ним издеваются и поэтому он сейчас живёт в пансионате. — Вы с Пашей? — брови в удивлении ползут в верх. — Они совсем что ли сдурели? Вот кто кто, но не эти двое будут издеваться над зайчиком. И Максим прекрасно об этом знает. Слишком они о нём пекутся. Слишком настолько, что будь Стив помладше, то стали бы его официальными опекунами. — У них были основания так полагать, — напряженно выдает Сеня. — Стив, он… Он пограничник со смазанными личностными границами, что делает из него не человека, а бомбу поражения самого же себя. На кухне повисает звенящая тишина. С самого начала было ясно, что у Стива есть некоторые проблемы с психикой и это не удивительно — школа, семья. Но Макс так отчаянно гнал от себя мысли о наличии более серьёзных диагнозов, нежели отсутствие каких либо границ, будто если не узнает о других, то они не подтвердятся. А ведь спросить стоило. — В общем. В практике пограничников, как оказалось, есть место самоповреждениями. Каждый делает себе больно по своему и каждый, преследуя свою цель. Ожоги, порезы, вырывание волос и всё в таком духе. Так получилось, что Стив прижигает себя. Спустя месяц мозаика начинает складываться. Во всю собранную картинку вклинивается один единственный последний пазл, раскладывающий всё по полочкам. Не Денис и не Артур были виновными в том, что на бедрах красуются отметины. И если бы Макс спокойно спросил, уточнил. Не сорвался бы, снимая с пальца удавку, которая по какой-то причине важна для Стива, а еще немного подождал, всё вообще было бы иначе. — Последний из его ожогов загноился. Как он сказал позже, сам пытался что-то сделать, типа… Не первый раз такое. Но обычная заживляющая мазь не помогла, и он обратился за помощью к медикам пансионата. Те, естественно, забили тревогу. Мы тоже перепугались, начали расспрашивать о супруге и о том, кто сделал с ним это. Даже внимания не обратили на то, что некоторым ожогам больше чем несколько лет. В груди которой и без того всё с ума сходит, звоном разбитого стекла отзывается услышанное. Больше чем несколько лет. Сколько он занимается этим? Последний из ожогов когда оставленный? После попытки изнасилования или после происшествия на набережной? Или после заседания суда? Вопросы один за одним, очередным вихрем в черепной коробке и ответов — ноль. И ведь не позвонить, не расспросить глупого зачем он это делает, а главное — ради чего? Какая у него цель? — Я думал, что это муж его или та мразь. Блять. Кольцо его ебучее в Москве утопил только по этой причине, потому что какого хера ему больно делают, а он бережет его как священный Грааль. А он сам себя. На протяжении скольких лет, Сень? Вы выяснили? — Ты знал? — Я их трогал. Сеня плечи расправляет, вскидывается, будто прямо сейчас с места сорвётся и надаёт тумаков по голове. За дело ведь. — Трогал? То есть в трусы к нему залезть у тебя мозгов хватило, а поговорить — нет? Гневный выпад со стороны зеленоглазого заставляет напрячься, но на лице по прежнему остается маска отстраненности. Глаза вновь возвращаются к рюкзаку, оставленному в коридоре. — Ну, в трусы ко мне залез он. А с разговорами у нас, видимо, реально полный проеб. — В смысле он к тебе в трусы залез? — В прямом, Квас. В самом прямом. Заключение Арсения о том, что он в жизни не поверит в услышанное, сопровождается тихим фырчанием. Максим бы тоже не поверил, если бы собственными глазами не увидел. Как и не хочет сейчас верить в то, что настолько нежный и маленький ребёнок может делать с собой что-то такое. В голове не укладывается, какая боль должна жить в душе, чтобы осознанно приносить себе увечья. Не так все должно было быть. Не так, что фактически они почти переспали, но при этом Максим и половины не знал из происходящего ужаса, который оставил свои отпечатки в душе зайчика. — Что между вами происходит? Макс на вопрос только плечами жмёт, не зная, что ответить. Они не вместе. Они почти не общаются. Те сообщения, которые приходят на мобильник каждый день ровно в девять вечера, общением то и не назовешь. — Между нами происходит какой-то лютый пиздец, Квас. И я в душе не ебу, что с этим делать. — Приехать к нему, поговорить и разобраться? Слишком просто. Слишком просто для самого Стива, который, как оказалось, легких путей не ищет. — Он запретил. — В самом деле? — Сеня в удивлении бровь вскидывает и серьёзно смотрит в разные радужки. — И ты что, вот так сдался? — Можешь интерпретировать как хочешь. Я ему слово дал, что не приеду больше. Хоть одно обещание смогу сдержать? Раз остальные не смог. Не напирать. Не принимать за него решения. Это ведь так просто. Только на деле оказалось невыполнимым по причине того, что говорили они видимо не о том, о чем следовало бы. — Иногда нужно быть немного напористей, — не унимается зеленоглазый. — Он сам не знает, чего хочет. Но вот, что знаю я — нужным себя чувствовать это его кредо по жизни. — Держи в курсе, Арс. Немного напористей Максим был. Всё это время был. И привело это к тому, что сидит он сейчас на убогой кухне, слушает наставления друга, которые ничерта не работают, и пытается не зарыдать от эмоциональной бури внутри. Особенно от того, что если быть нужным кредо по жизни для разноглазого чуда, то Максиму целенаправленно шансов не оставляют на то, чтобы он мог дарить это чувство на постоянной основе. — Вы давно виделись с ним? Максим выруливает руль каршерингового автомобиля на парковку около пансионата в начале двенадцатого дня. Всегда в одно и тоже время, будто не нужно ехать на другой конец Подмосковья. Будто ночует он где-то за углом в ожидании, когда уже можно появиться. Каждый день сидит ровно до начала одиннадцатого вечера, пока последний огонек света не погаснет в окнах. Еще несколько минут после, и уезжает обратно, чтобы залить в себя пару стаканов виски и отрубиться. Сегодня он решает не сидеть в остывающем салоне, слушая радио в пол уха. Не скользить бездумно по окнам и территории через стекло автомобиля, надеясь хотя бы мимолетно увидеть зайчика, а подышать воздухом. Может хотя бы так Стив сдастся и выйдет. Хотя бы на пару минут. Даже если только ради того, чтобы послать на все четыре стороны. Это бы уже значило своего рода маленькую победу. — Надежда умирает последней? Седовласый мужичок с перевешанным через плечо автоматом покидает будку охраны, как только видит вышедшего из салона автомобиля. Всматривается в лицо напротив, и неловко чешет подбородок, отводя свои глаза в сторону от разных радужек. — Чем чёрт не шутит, а? Максим, уже привыкший к интересу посторонних в сторону не скрытых линзой глаз, улыбается краями губ. Медленно обходит внедорожник со стороны багажника и прислоняется к нему спиной. — Как дела Глеб Борисович? Мужчина достает из кармана пачку сигарет и закуривает, выпуская сизый дым. Тянет в сторону рядом стоящего пачку, но сразу убирает обратно, вспоминая, что тот не курит. — Да всё по старому. Дежурим. Максим Алексеевич, может я вас хоть чаем с пирожками угощу? А то приезжаете каждый день, поди голодный до вечера в машине сидите. Макс с улыбкой отрицательно качает головой и поднимает взгляд к небу, принимаясь рассматривать плывущие на нём облака. Воспоминания потоками обрушиваются по собственному сознанию. Фантомными вспышками на груди и ладонях, которые еще помнят тепло чужого тела. На крыше дома, в плотном кольце рук, с внутренним чувством полной удовлетворенности. На лестнице, под рваное дыхание в долгожданный поцелуй. В душевой и постели, под умоляющие стоны. Ласковые прикосновения рук, как начало чего-то большего. Важного. Лучшего в его жизни. Меньше месяца прошло с событий, которые в памяти живут, а тоска и нехватка такая, словно несколько лет пролетело. — А чёрт то ведь и правда порой не шутит. Максим вопросительно вскидывает брови, возвращая взгляд к мужчине в форме, а после за него, теряя дар речи, видя, как по песчаной дорожке прямиком к высокой ограде шлепает разноглазое чудо. Сглатывает только от того, что Стив явно не по погоде одет: заляпанный краской джинсовый комбинезон с выглядывающим из-под него теплым свитером, сверху накинута какая-то уж слишком тонкая, на распашку расстегнутая куртка. Вот зайчик минует калитку, идет к шлагбауму, тормозит на секунду у будки охраны. Еще несколько несмелых шагов и останавливается на расстоянии от Макса, раскачиваясь на пятках. — Привет. Максим, как обычно, начинает первый. Вкладывает руки в карманы куртки, скользя взглядом по человеку, без которого жизнь кажется не такой наполненной, какой казалась раньше. Стив склоняет голову на бок, смотрит из-под полуопущенных ресниц и облизывает губы. Волнуется. — Почему ты не на работе? В голосе ни намёка на что-то теплое и ласковое. Там холодная сталь с нотками раздражения и крошечной щепоткой растерянности. Максим хотел бы понять причину такой резкой смены отношения, но упорно не понимает. — Меня от нее отстранили. Стив брови хмурит от услышанного, пальцами теребит карман комбинезона и взгляд кидает встревоженный. Окончания заседания Слава тогда не дождался, покинул кабинет суда раньше, чем вынесли приговор, и уехал в пансионат. Об этом Максим узнал от Паши, когда вылетел из здания, глазами ища разноглазое чудо. Но встретился тогда только с разочарованием. — Из-за меня? Насовсем? — Не из-за тебя, зайчик, а из-за меня. Не перекидывай на свои плечи чужие ошибки, хорошо? Посидишь чуток со мной? — С теплой улыбкой уточняет и рукой машет в сторону скамейки под навесом. К счастью, Стив не отказывается, только стороной Максима обходит, но просьбу выполняет. — Я очень скучаю, крох. Слава глаза поднимает, смотрит с настороженностью дикого зверя и сжимает между пальцев край деревянной скамьи. А Максиму на колени опуститься хочется, в объятиях сжать чужие, и голову на них уложить, чтобы по голове погладили, как послушного пса, который истосковался по вниманию. Только знает, что Стив точно порыва не оценит. Макс открывает дверь машины, из салона достаёт стаканчик с ещё горячим капучино и ставит на другой край скамьи. Ближе подходить просто боится. Спугнет ведь. — Капучино тебе привез. Горячий пока ещё. На улице холодно, куртку мою на себя накинуть не дашь ведь? — От неё пахнет тобой, а я без подавителя. Максим отдал бы всё золото мира за то, чтобы сказанное о закреплении связи в суде, было правдой. Потому что услышанное сейчас, в очередной раз когтистой лапой росомахи по сердцу бьёт, заставляя заскулить в самого себя. Стив руки к стаканчику тянет, греет их об горячие стенки картона. И вот бы прогнать его, чтоб шёл в тёплый дом, но эгоизм своё берёт. Отпустить его сейчас сил никаких нет, особенно когда порыв ветра приносит едва уловимый запах мяты и лайма. Макс глаза закрывает, наслаждается своей дозой, без который ежедневно подыхает на протяжении всего времени, что не рядом. — Откуда ты знал, что я выйду? — Я не знал. — Ты приезжаешь сюда на протяжении недели, и сейчас я вот пью вкусный кофе, думаешь… — Стив глаза в сомнении щурит. — Думаешь правда поверю, что не знал? Семь дней со дня приговора. Неделя, как Макс приезжает сюда и бездумно просиживает штаны в тачке, не принадлежащей ему. И готов приезжать дальше даже ради вот этого недоверчивого тона. В груди разливается забытое чувство теплоты от факта, что все его приезды не остались незамеченными. — Я покупал кофе все эти дни. Правда не знал, что ты выйдешь. Но я рад увидеть тебя, зайчик. — Деньги некуда девать? — голос звучит сипло. — Сколько ты потратил уже на этот кофе? И… И на оплату машины? Разве имеет значение сколько? Ради кого — да, имеет. Сколько не важно. Деньги всего лишь бумага, которая если закончится, заработать не сложно. Было бы желание. — Не стоит беспокоиться по этому поводу. Стив рвано выдыхает, соглашаясь. Касается губами стаканчика и делает небольшой глоток. Жмурится довольно и молчит. Максим смотрит на разноглазое чудо, который натянут как тетива, тронь его — взорвётся, и не лезет с расспросами, хотя виски ломит от бесконечного потока вопросов, что остаются неозвученными. Просто побыть рядом уже счастье. — Не приезжай больше, ладно? Оставь меня, Максим. Ничего у нас не получится. Голос Стива звучит так, что не слова выдавливает, а осколки проталкивает через глотку. И взгляд такой же — колючий, опустевший. Будто всю жизнь из него высосали без остатка. — Ну хватит, Слав. Поиграли и хватит. Поехали домой, а? — П-поиграли? То есть я по-твоему всё это время играю? Слава со скамьи вскакивает и смотрит растерянно, сжимая кулаки. Стакан с кофе летит к ногам растекаясь кривой коричневой жижей. — Я — замужем! Если расчет был на то, чтобы побольнее задеть чувства Макса, то получается даже больше чем на несколько сотен процентов. — Твой брак — пустышка, — ветер разносит по округе несдержанное рычание. — Хватит обманывать самого себя. Тебе же тоже плохо без меня, Стюш. Заканчивай, а? Шаг в сторону, а от него несколько назад. Только и Макс не пальцем деланный, нагоняет и в кольце рук сжимает, прижимая крепко к груди, чтобы не думал даже вырываться. А он ведь вырывается: руки в чужие бока упирает, сжимая их до боли даже через ткань плотной куртки. Укус в предплечье приводит в чувство. Резко. Будто на голову кто-то кувалду опустил. Несколько раз. Максим с сомнением заглядывает в разные радужки, в которых ничего, кроме всепоглощающей боли и дикого страха. Руки разжимаются сами собой. — Блин, зайчик. Стив медленно пятится назад, прячется за спиной вышедшего охранника и смотрит под ноги. Дышит рвано, будто только что из легких выбили весь кислород. И слова не говорит. От безмолвия улетучиваются последние крупицы здравого смысла. Сейчас бы в машину сесть и уехать, только вот вместо того, чтобы развернуться — двигается в иную сторону. — Максим Алексеевич! Я буду стрелять, у меня инструкция! Максим застывает, будто в землю врос, и не шевелится. Не потому, что дуло на него направлено, на это вообще абсолютно похер. Хотя бы потому что патроны в нём холостые. Чисто для того, чтобы напугать того, кто не знает этого. От услышанного выстрела директор пансионата нажмёт тревожную кнопку, и приедут уже действительно вооружённые люди. Стоит, потому что мальчишка, которому он в любви готов признаться, отталкивает его. Самостоятельно разрывает и уничтожает всё, что было. Душу рвёт на мелкие-мелкие нитки, которые потом, если сшить обратно, не ровным полотном перед взором предстанет, а уродством. — Арс попросил, чтобы ты передал толстовку, — Макс говорит первое, что приходит в голову. Не особо верит в то, что сработает, но пытается. — Толстовку, Слав. Принеси и я уеду. Чтобы хотя бы кусочек, хоть толика аромата ему досталась, без которого мозг как желе по черепной коробке размазан. Думать толком не получается, вот и творит полную дичь, за которую сам себя ненавидит. Слава переводит взгляд с дула автомата на Максима и коротко кивает. Медленно разворачивается на пятках, следя за каждым движением через плечо, а после срывается на бег. Максим смотрит на удаляющуюся фигуру, чувствуя, как набатом в голове бьётся очередная допущенная им ошибка. Ловит себя на мысли, что не Стив всё разрушает. А он сам. Своей импульсивностью и напором. Самостоятельно разрушает доверие, которое по крупицам, по кирпичику выстраивалось на протяжении всего времени. Порыв резкого холодного ветра отрезвляет. Приводит в чувства и гадко шепчет в ухо, что ничего не изменить. Он сам создал и разрушил то крохотное, которое должно было вылиться в огромное, светлое. Только нет больше этого светлого. Есть только темное, засасывающее в себя. Стив возвращается через несколько минут. Передает через охранника толстовку, не рискуя подходить самостоятельно. — Не приезжай больше. Тем же колючим голосом повторяет Стив, смотря в глаза Максима с паникой, перемешанной с надеждой. Только надеждой какой? Чтобы оставили или наоборот? Слава сейчас как книга. Как и всегда. Только в этот раз закрытая. Знает же, что его читать легко рядом стоящему. Вот и закрылся. Если бы не глаза, можно смело сказать, что Стив как кремень и всё ему побоку. Но это не так, потому что тот хоть и пытается скрыть волнение, но глаза выдают. — Я хочу запомнить тебя хорошим и добрым. Пожалуйста не отнимай у меня этого, хорошо? Максим, пожалуйста. — Разблокируй меня и я больше не приеду. Обещаю тебе. Происходящее выбивает из привычной жизненной колеи. Отношение, блокировка номера со стороны разноглазого чуда. И если бы он вёл себя так в самом начале, здесь можно найти и понять логику. Но не сейчас, когда, казалось бы, всё было более чем нормально. Максим упорно пытается найти кончик запутавшегося клубка из проблем и распутать его, но вместо найденных подсказок раз за разом долбился в закрытые двери, которые невозможно открыть без помощи Стива. Только вот он не стремится помочь. Ставни плотнее закрывает. — Обещание… Которое тоже нарушишь? Как и тогда с кольцом, да же? — Так дело в кольце? Да я, блять, куплю тебе новое! Хочешь? — Не в кольце дело, — хрипит растерянно. — А в выборе, который ты у меня отнял. — В выборе? — очевидная суть проблемы бьёт новой вспышкой по воспаленному разуму. — Поэтому ты отнимаешь у меня выбор быть рядом с тобой? И тебе быть рядом со мной? Это не одно и тоже! — Для меня — одно и тоже. Я сделал свой выбор. Уходи. Пропасть, раскинутая между ними, становится еще больше. Её края разъезжаются на сотни тысяч километров, отделяя друг от друга так резко, что в глазах помутнело от накатившей волны отчаяния. — Разблокируй. Стив молчит некоторое время, кидает наполненный грустью взгляд и удаляется, оставляя гореть в собственных муках. Вот и всё. И только сейчас Максим понимает, что в самом деле проебался. В лужу с дерьмом сел так глубоко, что хоть на цыпочки встань, оно всё равно и в уши и в рот заливается. Под внимательный взгляд охранника возвращается к машине, открывает дверь как в тумане, залезая в салон, и, едва сняв с ручника, в пол жмёт педаль газа до визга шин об асфальт. На пассажирском сиденье лежит чёрная толстовка. Пожалуй, единственное, что еще вселяет в душу надежду. Голос из приёмника сообщает о дате, которая становится началом конца. — Тринадцатого ноября. Мы виделись последний раз в пятницу тринадцатого. И знаешь что? Ты не прав. С ним нельзя напористей. С кем угодно, но только не с ним. Спокойно и ласково тоже не всегда работает. Это сраная ёбань какая-то, потому что я вообще не понимаю, что от меня требуется. И никогда не пойму до конца. Лежащий на столе смартфон вибрирует, оповещая о новом уведомлении. Максим спешно снимает блокировку, тапает по уведомлению, проваливаясь в диалоговое окно. Нажимает кнопку воспроизведения голосового сообщения, не обращая внимания на внимательно смотрящего Арса, и кидает голову на стол, прикрывая глаза. Это то, ради чего он до сих пор существует. Ждать когда останется совершенно один нет никаких сил. — У каждого человека свои звёзды. Одним — тем, кто странствует, — они указывают путь. Для других это просто маленькие огоньки. Для учёных они — как задача, которую надо решить. Для моего дельца они — золото. Но для всех этих людей звёзды — немые. А у тебя будут совсем особенные звёзды… — тихий выдох из динамика смартфона, и Стив продолжает, — как так? Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я живу, где я смеюсь, — и ты услышишь, что все звёзды смеются. У тебя будут звёзды, которые умеют смеяться! И он сам засмеялся. И когда ты утешишься — в конце концов всегда утешаешься, — ты будешь рад, что знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною. Иной раз ты вот так распахнёшь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеешься, глядя на небо. А ты им скажешь: «да, да, я всегда смеюсь, глядя на звезды!». И они подумают, что ты сошёл с ума. Вот какую злую шутку я с тобой сыграю… Голос замолкает. Сообщение, в котором опять столько скрытого смысла, закончилось. Максим открывает глаза, ведет пальцем по экрану, выводя привычное: «я приеду?». Мигающее «печатает» дольше обычного вселяет в душу крошечный зародыш надежды, который моментально погибает от привычного короткого: «нет». — Просто невъебаться какая злая шутка. Шутка действительно выходит слишком уж злой и затяжной. Максим отлипает от стола, заходит за спину сидящего Арсения и всеми силами старается не смотреть на хаос на кухонном столе. Наливает в стакан остатки виски, выдавливает из блистера две желтые таблетки и задумчиво всматривается перед собой, анализируя услышанное голосовое. — Интересное у вас общение. Ничего не скажешь. — Общение? С губ срывается смешок. Еще немного и он перерастёт в неконтролируемый приступ истерики. Макс быстро закидывает в рот таблетки, запивает их крепким алкоголем и рвано хватает ртом воздух, который, смешиваясь с выпитым, обжигает пищевод. — Через пол часа я вырублюсь. Так что если захочешь свалить — дверь просто захлопни. Я не проснусь до утра. И утром бы желательно тоже не проснуться. — Снотворное? Голос Арсения звучит напряженно. От вечернего разговора, от состояния друга, от увиденной переписки, в которой нет никакой надежды на будущее. В ней короткое «доброе утро, крох» в начале одиннадцатого дня, голосовое от Стива в девять вечера, уточняющее от Максима о возможности приехать сразу после и разрывающее душу короткое «нет». Раз за разом. Начиная с четырнадцатого ноября, после холодного: «я даю тебе разрешение писать мне два сообщения в день. Без звонков. Если не выполнишь хоть раз — заблокирую обратно. Обещай.» Слишком жестоко. — Анксиолитики, Квас. Максим возвращается на диван, укладывается на спину и прикрывает глаза, в надежде, что отрубится прямо сейчас, не обращая внимания на копошение со стороны кухни. Он был бы благодарен, если бы его оставили в покое, и внутренне радуется, когда чужие шаги затихают где-то в коридоре. Носа касается насыщенный аромат мяты и лайма. Галлюцинации вышли на новый уровень. С губ срывается тихий и жалобный стон. — Как давно, Макс?! Грозное шипение вынуждает открыть глаза и недовольно окинуть взглядом рядом стоящего Арса. Он смотрит с паникой, в руках сжимая футболку. Футболку, о которую потереться хочется, втереть этот запах в себя. — Че ты вопишь, а? Сделать голос действительно непонимающим сложно, но это удается. Только вот когда в его сторону летит чужая одежда и спешно оказывается прижатой к носу, Максим терпит очередное фиаско. — Как давно ты закрепился с ним? Максим брови хмурит. Попытался бы предпринять попытки сгладить и подвести к тому, что Сене просто показалось, только поведением себя сам уже выдал. Сбросил сам с себя маску непоколебимости, показывая взору лицо потерянного человека, который в прямом смысле загибается ежедневно. — Через пару недель после первой встречи. Честное признание срывает с губ наполненный сожалением стон. Арсений судорожно заламывает пальцы на руках, бегает глазами от лежащего на постели к окну и обратно, пытаясь придумать, чем можно помочь. — Черт, ты же таскал подавители! Сеня падает на диван, прикусывает изнутри щеку и ждёт ответа, впиваясь взглядом в глаза друга. — Ага. Брак — вот что мне ответил представитель фирмы. Подавитель, который должен работать как часы, сломался. Я понял это только дома, когда остался один и не почувствовал его феромоны. Купил новый, только проблема в том, что смысла его носить уже не было. Вставлял старый для вида, чтобы не напугать зайчика, и ждал, когда он сам захочет свой снять. Только вот не дождался. Пиздец случился раньше. — То есть он не знает? — Если бы знал, думаешь, гасился бы от меня? Он же собой готов пожертвовать, если кому-то плохо. Тебе ли не знать. Стив слишком беспокоится о том, что чувствуют окружающие его люди. Особенно если он становится виновником смены чужого настроения. И Максим это прекрасно знает. Видел же не раз, как тот реагирует на мимолетный серьезный взгляд или брошенную не обдумав фразу. Знает, как тот собой жертвовать готов, только бы другому угодить. — Нужно сказать ему. — Чтобы рядом со мной был омега, который этого не хочет? Откажусь, пожалуй, спасибо. — Ты угасаешь без него. Арсений помнит это состояние. Пережил на собственной шкуре ещё пару лет назад, когда был в точно таком же состоянии. И почему только сразу не понял, что проблема Максима заключена в том, что он закрепился как альфа. Симптомы ведь полностью идентичны: апатия, затворничество, нежелание с кем-либо контактировать. А наличие в раковине только чашек и стаканов красноречиво намекает и на отказ от пищи. И если всё это не прекратить, то от Максима не останется ничего, кроме жалкой оболочки. — Если он узнаёт об этом от тебя, можешь забыть сюда дорогу. Ты потеряешь друга, и я не шучу сейчас. Меньше всего на свете Максим хочет, чтобы Стив вернулся и дал ему возможность быть рядом, только если бы узнал правду о закреплении на запахах. Он даёт Славе сделать самостоятельный выбор. Взамен тому, что отнял на набережной. Если нужно подохнуть, значит подохнет. За любые ошибки нужно платить. Простые правила этой долбанной жизни. Не понимает только, на каком этапе собственной так накосячил, что сейчас приходится терпеть всё это дерьмо. — Дай сюда, — Арсений забирает из пальцев футболку, заменяет ей снятую с себя толстовку и придвигается ближе к Максиму, вытягиваясь на диване. — Обними меня. Представь, что я — это он. Тебе будет легче. Запах, витающий вокруг, забирается под кожу, ласкает все внутренности, обнимает собой пушистым тёплым облаком. Макс недоверчиво смотрит в зелёные глаза напротив, в которых даже в темноте можно заметить нотки волнения, перемешанного с заботой, и поворачивается на бок, сползая по дивану чуть ниже. Носом упирается в чужие рёбра, перекидывая руку через плоский живот. Прижимает к себе с трепетом, нежно, будто хрусталик в его руках сейчас. Так определённо лучше. — Спасибо, Квас. Сверху слышится тихий выдох, а кожи головы касаются прохладные пальцы. Гладят осторожно, едва осязаемо, от чего в груди вместо привычной уже чёрной дыры плещется огонёк очередной надежды. — Орехов Мстислав Альбинович, прошу ответить вас, — Слава поднимается со скамейки, сжимает между пальцев полы светлого свитера и смотрит на судью. — Вы подтверждаете, что Савельев Максим Алексеевич является вашим истинным альфой, с которым у вас закреплена связь? Взгляд, кинутый в сторону сидящего за прозрачным стеклом, наполнен жгучей смесью из презрения и ненависти. — Он мой альфа, да. Но я никогда бы не позволил такому как он, закрепиться со мной. Худший кошмар из тех, что снились до этого. Максим просыпается тихо: просто распахивает глаза и смотрит в обивку подлокотника разобранного дивана пустым взглядом. Успокаивает бешено колотящееся сердце, облизывает пересохшие губы и хмурится — в комнате слишком светло. Всегда задëрнутые плотные шторы сейчас распахнуты, от чего привычная темень сменилась ослепляющим светом. Взгляд скользит по идеально чистой кухне. Шум из ванной и вовсе вынуждает вскочить на ноги. Сон. Всего лишь ужасный сон, подкинутый покалеченным разумом. Устоявшийся в комнате родной запах только подтверждает это. Максим срывается с места и несётся в сторону ванной, не обращая внимания на чужой ноутбук на столе, на пустой рюкзак и развешанные по комнате футболки. Это кажется таким неважным в сравнении с тем, что в руках сейчас окажется любимый человек. Тянет на себя ручку ванной резко вниз, открывает дверь и… Впадает в ступор. — У тебя закончилось средство для мытья полов. И тебя реально невозможно разбудить. Ты даже не проснулся, когда я случайно уронил стул. Арс выключает воду в раковине, стряхивает руки и вытирает их о висящее полотенце. Смотрит несколько растерянно на вошедшего, на которого посмотри — невооружённым глазом видно, что другого он хотел увидеть вместо себя. С сожалением растягивает губы изображая подобие улыбки. — Я привёл твою квартиру в порядок. Давай договоримся, — давление чужой ладони в грудь подталкивает к выходу из ванной. — Буду привозить тебе его вещи раз в три дня. Вечером каждого второго тебе нужно будет их постирать, чтобы к утру они высохли и отправились вместе со мной в пансионат. А вечером этого же дня я привожу тебе им замену. И так по кругу, пока вы не разберётесь между собой. Идёт? Иного выхода, чтобы не сходить с ума, просто нет. Максим коротко кивает, сглатывая горький комок разочарования, и возвращается в комнату. Скачет взглядом по серому ноутбуку на столе, футболкам на стуле и раскрытому рюкзаку, от вида которого внутри разрастается уже знакомая всепоглощающая воронка. — Мне очень жаль, что у вас так всё. Правда. Я не думал, что Стив может быть таким… Странным. Он же об истинности бредил, а тут сам. — Он меня боится. Напуганные глаза всплывают в памяти хлесткой пощечиной. Новыми царапающими когтями по органам, вспышками боли, которые заглушает запах. Внутренняя агония притупилась, перестала жарить изнутри. Но этого всё равно недостаточно. Хотя бы потому, что внутри горят воспоминания того, что было сделано и как преподнесено самое простое — желание быть рядом. — Как я спалился? — Сеня вопросительно вскидывает брови, не уловив сути вопроса. — Как ты понял, что я закрепился? — Ты втянул носом воздух, глядя на брошенный рюкзак у двери, стоило мне только сказать о вещах. При этом я не сказал, что приехал к тебе вместе с ними. Толстовка Стива в углу дивана. Он про нее спрашивал. Я значения не придал. А она, оказывается, у тебя. Анкораст на столе. Я принимал его тоже, в определенный период жизни. Ну, ты помнишь. Только у меня от него побочка лютая, лежал по несколько часов как овощ и даже руками пошевелить не мог. — У меня также. Именно поэтому я его пью. Чем хуевее, тем пизже. Тихий смешок разряжает нависшее напряжение, которое стало настолько привычным, что ощущается как данность. — Господи, и запиваешь бухлом, — за недовольным тоном скрываются нотки беспокойства. — Сердце своё побереги, оно тебе еще пригодится. Это серьёзный препарат. Надеюсь, что ты его хотя бы по рекомендации врача пьешь, а не сам себе назначил. Арсений уходит через пару часов дав клятвенное обещание, что никто не узнает о том, что происходит за стенами квартиры. Максим верит всей душой, и проводив друга возвращается на диван, привычно закидывая ноги на стену. Пальцы скользят по экрану смартфона выводя привычное «доброе утро, крох», а затем кликает на иконку браузера, в поисковой строке выводя короткое «ПРЛ». У него достаточно времени, чтобы понять, с чем предстоит столкнуться, когда Стив даст им шанс. Обязательно даст. Ведь вечерние сообщения должны же что-то значить. Зайчику просто нужно чуть больше времени, чтобы разобраться в себе и сделать свой выбор. И когда он его сделает, у Максима просто не может быть права на очередную ошибку. Пальцы второй руки тянутся к рядом лежащей футболке. Подушечки среднего и указательного скользят по ткани, гладя материал нежно, словно не вещь под кожей, а живое существо. Максим с придыханием ждёт вечера и голосового, которое в этот раз абсолютно точно должно звучать иначе. Осязаемей. Откровеннее.