(Не)Оставь

На смену привычной эмоциональной боли приходит такая же привычная внутренняя пустота. Стив несколько раз шмыгает носом, лежа всё в той же позе эмбриона, обнимая себя за колени, и всеми силами старается сконцентрироваться на боли в районе бедра. Второго приступа эмоционального всплеска он просто не вынесет. Как минимум первый еще не до конца отпустил, и если долбанёт по второму кругу, единственным выходом будет выход в окно. Звонок в дверь, как ведро ледяной воды, вылитое на голову. Стив садится на холодном полу, втирает в покалывающие щеки солёные слёзы и расфокусировано смотрит на закрытую входную дверь. — Крох? Ему бы разозлиться на то, что Максим пришел. Разозлиться бы на то, что он сделал с Артуром и с тем парнем с набережной. Но вопреки всему, Стив поднимается с пола, подходит к входным дверям и открывает. Ему отчаянно хочется, чтобы обняли, подарили тепло и сказали, что всё будет хорошо. Максим некоторое время стоит в проходе, окидывая взглядом, и губы поджимает. — Эй? — мокрых щёк касаются прохладные пальцы. — Красивые мальчики не плачут. Ты же красивый мальчик, да? Самый красивый на свете. Картинка меняется так быстро, будто кто-то в очередной раз проматывает ленту кинопленки. На ней Стива прижимают обнаженной спиной к двери и вколачиваются в тело, придерживаемое на весу под ягодицы, срывая с губ громкие стоны наслаждения. Еще секунду назад его разрывало от душевной боли и переживаний, а сейчас он позволяет ладоням и губам скользить по обнаженной груди оставляя после себя жаркие поцелуи-отметины, которые не сойдут за пару дней. Никто не против. Славе хочется грубее. Пальцами скользит по крупной шее, целенаправленно оставляя на ней красные полосы от ногтей, на что Максим только утробно рычит куда-то в ухо, оставляя за ним несдержанный укус, и возвращается взглядом к глазам напротив. Ему тоже нравится. Улыбка такая, что до небес воспарить хочется. Стиву страшно от того, с какой скоростью меняются эмоции, и радостно, что не только он всецело принадлежит Максиму. Максим тоже принадлежит ему. Полностью и без остатка. Красивые мальчики не плачут. Красивые мальчики стонут и просят глубже, чтобы ярче испытать это единение душ. — Я же проткну тебя, зайчик. Зайчик отрицательно качает головой проглатывая смешок, облизывает пересохшие от рваного дыхания губы и выгибается в пояснице, когда Максим выполняет просьбу. Входит глубже обычного, пропуская по телу миллиарды импульсов удовольствия. Удовольствие сродни лавине: резкое, тяжелое, выбивающее из легких весь воздух. Ладони проезжаются по округлым ягодицам, стискивая их крепче, и резко тянут на себя, насаживая на член до основания, с характерным шлепком о чужие половинки. Стив задыхается от вспышки боли вперемешку с наслаждением, что по венам растекается от еще более глубокого толчка. Цепляется пальцами за чужие плечи и тянет к себе, шепча прямо в губы. — Ещë. С каждым резким толчком в голове набатом бьёт важное «люблю». Теряется каждый раз в сорванном хрипе удовольствия, но по глазам напротив и так понятно — взаимно. — Ещё, пожалуйста! Согласный кивок смазывается, как и ощущение наполненности. Стив жалобно скулит, вскидывает бедра вперед, потираясь о скрученное одеяло пахом, и содрогается всем телом, прикусывая губы до металлического привкуса во рту. Лежит, замерев в одной позе, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце, пальцами сжимая край одеяла. — Опять… — Стив зажмуривает глаза, выдыхая в подушку. То ли нервы успокоить этим действием пытается, то ли подольше насладиться пережитыми эмоциями. Пусть и во сне подаренных. Когда волна оргазма проходит, как и приятное щекотание внизу живота, Слава открывает глаза и окидывает взглядом комнату, рукой тянется к мобильнику и снимает блокировку. Семь утра. Всегда в одно и тоже время, будто будильник внутренний срабатывает. Разные радужки скользят по фото на заставке смартфона. — Надеюсь тебе тоже снятся такие мокрые сны, — разноглазый фыркает сам себе, открывает диалоговое окно. Первый пишет пожелание доброго утра и откидывается на спину, пряча мобильник под подушкой. Он видит этот сон часто. Каждый раз просыпается после него, подолгу смотрит в потолок и понять не может, почему ему так нравится всё в нем происходящее. Нравится ведь, судя по реакции тела. По внутренним ощущениям какого-то ненормального удовольствия и удовлетворения. Оттого, что снится Максим, или от того, что в нём происходит? Слава в очередной раз тяжело выдыхает от принятия факта, что совсем не знает, кто он и что ему нравится. Нравится, когда вот так грубо и резко врываются в тело? Или это не больше, чем засевшая в памяти фраза голубоглазого о том, как нравится Максиму и обычные игры разума? Сможет ли он дать то, чего действительно хочет его альфа? Точно ли это то, чего он желает? Точно ли это то, чего желает сам Стив? Опять тысяча и одно сомнение. Тысяча и один вопрос. Только ответов ноль. И ведь понимает, что получит ответы только после озвучивания переживаний и внутренних сомнений. Но напрямую спросить страшно. Страшно, что осудят, оттолкнут за откровения. Последний раз они виделись больше месяца назад. Стив думал перескучает, забудет. Только внутри тупой болью ноет каждый раз, когда глаза закрывает и перед своими видит его. Каждый раз, когда вспоминает холод и неконтролируемую агрессию. Каждый раз, когда видит этот сон. Когда пишет пожелания хорошего дня, а не произносит напрямую, ведь шептать в ухо это «доброе утро» хочется до покалывающих кончиков пальцев. Когда фантазирует о чужих руках, а не позволяет касаться себя в живую. Каждый раз, когда лишает себя будущего рядом с ним. Слава боится одиночества и поэтому всё это время жил в пансионате, где чувствовал себя нужным. Слава боится быть отвергнутым, покинутым и отталкивает людей самостоятельно. Держать на расстоянии проще, чем позволить касаться души, а после зализывать нанесенные раны. Слава наносит удар первым. Так он страдает меньше всего. Стив сбежал в пансионат следующим после событий двадцать седьмого октября днем. Очередное принятое импульсивно решение, которое никто не посмел оспорить, потому что изначально была договорённость, что он в любой момент может уйти. Он благодарен друзьям до сих пор за то, что они не стали расспрашивать о причинах в принятии такого решения, потому что тогда бы не смог ответить на этот вопрос. Спустя почти два месяца жизни в стенах пансионата, не смог бы ответить и сейчас. Он просто спрятался. Только понять не может от кого — от самого себя или от того, кто напугал своей агрессией, но продолжает тянуть к себе с непреодолимой силой? Могла ли та самая агрессия хоть раз вылиться на самого Стива? Где-то внутри горят воспоминания того, каким Максим был до этого: добрый, ласковый, нежный. Стив понимает, что увиденная озлобленность в коттедже и на набережной — не больше, чем средство защиты. А выпад в последнюю встречу на парковке пансионата, когда в объятиях сжали — поступок отчаявшегося человека, который не понимает происходящего. Но внутренняя паника не угасает. Долбит спазмами, скручивая и без того покореженное сознание. Стив знает, что единственный тормоз к завтрашнему счастью — сегодняшние сомнения. Только сомнения эти выкинуть из головы не удается. Даже вспоминая всё хорошее, что было подарено. Он скучает. Скучает так сильно, что голова кругом идёт, стоит вспомнить голос, руки, прикосновения без намёка на пошлость. Скучает невозможно сильно, когда записывает голосовые или текстовые. Когда получает вопросы-ответы, в которых столько мольбы. Стив ненавидит себя всякий раз, когда вместо «приезжай» раз за разом шлет что-то другое, несмотря на желание почувствовать его. Ощутить. Чтобы Максим обнял, прижал к себе. Но стоит представить их встречу, как воспоминания возвращают в перевернувший с ног на голову день, и горьким принятием — Стив не хочет для Максима такой пары, как он. Не хочет, чтобы находясь рядом с ним, его альфа чувствовал себя неловко и стыдился, когда в очередной свой внутренний кризис Стив начнет мямлить или нести околесицу. Всё, что у него сейчас осталось — это пошлые сны, где Макс рядом, несколько фото в телефоне и воспоминания, которые почти всегда душат собой. Но Стив хранит их в памяти, как и обещал себе. Не забудет их, даже если после каждого воспоминания душа будет кровоточить. От мыслей с «хочу» к «не хочу» опять ломит виски, а внутри разрастается бушующее торнадо из волнений и эмоций. Разноглазый поднимается с постели, морщится от неприятного мокрого ощущения между ног и направляется в душ. Спешно заходит в ванную, ладонями опирается о холодную керамическую раковину и скользит взглядом по полочкам. Короткий вдох на четыре, протяжный выдох на пять — и так несколько раз. Пока эмоции не успокоятся. Только после этого душ: позволяет себе поплескаться под водой чуть больше обычного, окончательно скидывая с себя остатки сна и переживаний. Вчера он вернулся домой. Здесь дышалось легче, чем в стенах пансионата, но тревога не отпускала до конца. На календаре двадцать третье декабря. Завтра пансионат закроет свои двери и откроет их только второго января. Новогодний подарок от правительства для всех проживающих — отдых на горнолыжном курорте со всеми вытекающими. Катание на лыжах, сноубордах, вечерняя развлекательная программа под бой курантов и салют. И Стив бы поехал тоже, но отказался, как только увидел приехавшего и предложившего отметить Новый год вместе Арса. Желание научиться кататься на сноуборде померкло на фоне этого предложения. Слава покидает ванную комнату только когда на кухне слышится звон посуды, а носа касается аромат приготовленного кофе и жаренных сосисок. — Доброе утро. На столе чашка с капучино, за столом с широкой улыбкой Паша. Дежавю. Такое странное чувство, которое внутри разливает теплоту и дарит чувство важности. Стиву хочется вернуться в то время, когда его только-только привели в эту квартиру, запустили, словно слепого котенка и с улыбками смотрели на то, как он обнюхивает каждый угол. Когда были они втроем: Стив, Паша и Арс. Тогда не было проблем, которые тяготят. И вместе с тем Стив хочет вернуться в тот день, когда забыл пин-код от карты и встретил Максима. Пережить те эмоции, которые испытывал в первые минуты знакомства, сидя на этой самой кухне. Эмоции, которые испытывал каждый раз, когда они проводили вечера вместе за разговорами, чтением или прогулками. Сейчас это время кажется таким далеким, будто не существовало вовсе. Всего лишь плод фантазии, воображение, сон. Слава сам перечеркнул всё хорошее, погрузив себя и того, кто заслуживал бы большего, в темноту. На себя нацепил броню из мха. Второму не оставляя вообще ничего, кроме переписки в мессенджере. Снял, конечно, ограничения по лимиту в сообщениях, однако едва ли этого хватало для самого Максима, и Стив это понимал, но дать чего-то большего просто не мог. — Я уже отвык так от этого, — Слава тянется к кружке наблюдая за Пашей и благодарно улыбается, когда перед носом оказывается тарелка с яичницей. — От кухни этой. От завтраков… — Никогда не поздно привыкнуть обратно, — сероглазый улыбается, возвращаясь к своему завтраку. — Я только хлопоты приношу. То там поживу, то сям. Как собака на сене, всё мне не так. — Все мы порой не можем разобраться в себе, в этом нет ничего сверхужасного. Ты главное помни, что тут тебе всегда рады. Жаль конечно, что Сенька за день до твоего возвращения уехал, он бы тут от радости пищал. Забота трогает, поднимает с низов разума забытое чувство теплоты и нужности, которые испытывает рядом с ними. Переживает только, что рано или поздно им надоест возиться с такой неуравновешенной личностью, как Стив. Мысли-убийцы засевшие опять в голове Стив рубит на корню. Запирает их поглубже в себе. Не даёт возможности захватить разум и посеять в нём панику. Разрешает самому себе хотя бы сейчас побыть немного счастливым и домашним, каким когда-то был. Арсений уехал в Питер вместе с Тёмой, которому нашли опекунов. И если сначала сам Стив расстроился от того факта, то после расслабился, потому что эти опекуны должны были быть хорошими людьми. Не могут быть плохими люди, которые воспитывали и любили Арсения, как своего родного. — Полина и Саша будут хорошими родителями, — на всякий случай поясняет Павел, замечая легкое смятение на лице рядом сидящего. — Димка тоже будет хорошим братом. Не переживай. Именно Тëма подтолкнул в тот день и заставил выйти к Максиму. Просто поговорить. Ничего ведь сложного. Только вот никто не ожидал из них двоих, что после этой вылазки узелок из проблем не распутается, а только потуже затянется. Тогда Стив в очередной раз испугался импульсивности со стороны альфы, хоть и сам спровоцировал своей фразой. Сейчас понимает, что следовало поступить иначе, не так резко. Дать время на объяснения. Но тогда оттолкнуть казалось единственным правильным решением. Он всё ещё помнит, как глаза, наполненные волнением, вдруг стали невозможно пустыми. Как из разных радужек, не прикрытых обманкой, исчезла какая либо надежда на что-то большее. Слава гордился собой первый час. Только после, когда приступ эйфории закончился, понял, какую ошибку совершил. Вспышки собственной агрессии пугали не меньше, чем агрессия со стороны кого-то другого. Потому что раньше их не было. Раньше они топились внутри сознания, наравне со всеми остальными эмоциями и переживаниями. И сейчас, после работы с психологом, который учит отстаивать свои личные границы, всё кажется ещё сложнее, чем раньше. Тогда Стив знал, что любая его эмоция не важна и не нужна. Он гасил их, делал все, что от него требовалось: молчать, когда хотелось кричать. Быть послушным, когда хотелось бунтовать. Покладистым, когда не хотелось чувствовать на себе чужих прикосновения. Сейчас же все эмоции кажутся чем-то ужасным, новым, необузданным. Они вырываются сами собой. Бесконтрольно. Стив может бросить что-то резкое, грубое, совершенно не беспокоясь о чувствах другого, и быть на седьмом небе от счастья от этого. А через секунду грызть губы, сгорая изнутри от стыда за всплески эмоций. Пограничник. Именно так его назвала София, ей же вторил психолог-мужчина, с которым он работал, находясь в стенах пансионата. Он ввёл в курс дела об особенности расстройства и записал на сеансы из трёх человек, которые также как и Стив, носили то же расстройство. И они тоже истязали себя. Поначалу Стиву было любопытно и волнительно. Он не был одиноким в своём деле, но слишком быстро потерял интерес. Потому что те, с кем он был в группе, калечили себя ради того, чтобы их заметили и пожалели. У Стива иная мотивация. Физическая боль приносит эмоциональную разрядку. Он не считает слабыми тех, с кем был на сеансах терапии, но сидя в их кругу, ловил себя на мысли, что умирает каждую секунду, когда находится рядом с ними. Они тянули его на их собственное дно. Врач, заметивший отстранённый вид Стива и нежелание как-либо контактировать с присутствующими в моменты, когда это необходимо, отозвал своё решение групповых занятий для него. Сколько раз менялась техника ведения переговоров со стороны психолога даже вспомнить не получится, но они нашли компромисс. Слава чувствует себя лучше, если следует чёткому распорядку дня. В одно время душ, в одно время завтрак, обед, ужин. Время на себя, на хобби, определённое время на кого-то другого. Всё согласно графику. Секунда в секунду, и если хотя бы на одну опоздать, не успеть что-то сделать — всё шло крахом. Снежный ком, который из крохотного комочка вырастал до невозможных размеров и сносил всё на своём пути. Слава учится чувствовать и слышать свои эмоции, потому что, как оказалось, у него было только два видения: плохо и хорошо. Черное и белое. Никаких промежуточных положений. Никаких иных оттенков. Он всё это время жил в чёрно-белом мире и считал его нормой. Сейчас его мир наполняется красками, которые почему-то не приносят чувства счастья. Наоборот они нагоняют тоски и удрученности. Стив боится смотреть в себя, потому что внутри какая-то чернота с примесью тревоги и желание, чтобы кто-то освободил от ответственности за пульсирующие в висках мысли, чтобы кто-то принял решение, и сказал как нужно действовать. Потому что сам он, разобраться не может, но и открываться по-прежнему страшно. — Паш, — Стив неуверенно поднимает взгляд к серым радужкам, шкрябает пальцами поверхность стола. — А что такое любовь? Паша вопросительно вскидывает брови и жмет плечами. — Сложно однозначно ответить на вопрос. Любовь — это забота. Это желание оберегать, защищать, дарить тепло. Давать больше, чем есть у человека сейчас. Это безвозмездное желание слушать и поддерживать в тяжелые времена. Это желание отдавать себя без остатка. — А между партнёрами? — Всё тоже самое, только плюсом желание касаться. А что? — Я о любви только в книжках читал, — неловко признается Слава. — Там это описывается как химия, бабочки в животе, непреодолимое влечение и всё такое… — В книгах любовь прописывается более романтично, завуалированно и красиво. Да. Однако по настоящему всё несколько иначе и проще. Ты просто знаешь, что тебе нравится человек, ты хочешь быть рядом с ним и дарить своё тепло. Непреодолимое влечение — это и есть желание касаться. Бабочки в животе как толчок к этому желанию. Здесь всё взаимосвязано. Как у вас дела с Максимом? Паша, как и Арс, знает, что общение этих двоих — не больше, чем просто переписка и это тревожит каждого. Потому что до суда всё было более чем хорошо. Только вот что случилось и почему сейчас между ними образовалась холодная стена, никто не понимает. Стив жмёт плечами, молчанием отвечая на вопрос. — Стив, я не хочу на тебя давить, но общаться с кем-то только по переписке — это не совсем то, что необходимо человеку для нормального существования. Тебе нужно принять решение. Оттолкнуть насовсем или позволить быть рядом и стараться решать проблемы глаза в глаза. Перестань стоять на распутье. Сделай шаг. Сложно принимать самостоятельные решения, когда всю жизнь за тебя это делали другие люди. До десяти — мама. После десяти — учителя и директор школы. После выпуска — Денис. Стиву никогда не давали выбора, и он настолько привык к этому состоянию, что делая сейчас самостоятельные шаги, только наступает на грабли, которые очень больно бьют по голове. — Я как маленький ребенок, который только-только встал на ножки и делает первый шаг. Он падает на задницу, поднимается и опять пытается. И у него с каждым разом получается всё лучше и лучше, а у меня нет. Все мои принятые решения только приводят к еще большему бардаку, понимаешь? — И поэтому ты решил опустить руки и просто плыть по течению? — Наверное… Я не знаю. Стив злится на Пашу, но держит себя в руках. Паша хочет помочь, как и все остальные, хочет дать совет. Только вот советы Стив не умеет принимать, воспринимая их в штыки и очередной тычок в спину и напоминание своей никчемности. — Любовь — это давать большее, чем есть сейчас… — повторяет разноглазый услышанное ранее. — Если я именно это и делаю для Максима? Убираю себя из его жизни, потому что он заслуживает большего? — Тогда заблокируй его, — Хмыкает Паша. — Не давай человеку ложных надежд на будущее. Если ты не хочешь, чтобы твое присутствие оставляло отпечаток в его жизни — заблокируй. Это же так просто, Стив. Слава ошарашенно смотрит на невозмутимого Павла, не совсем понимая сути услышанного. Вот так просто заблокировать? И это говорит человек утверждающий, что найти своего истинного — это здорово? Стив молча наблюдает за тем, как альфа поднимается со стула, счищает с тарелок остатки никому уже ненужного завтрака и загружает посуду в посудомоечную машинку. Он не хочет блокировать и разрывать хоть какое-то общение, потому что оно необходимо как воздух. Слава привык к перепискам допоздна. К обсуждению прошедшего дня и планов, построенных на следующий. Он поступает как эгоист, но не может отнять у себя хотя бы виртуального присутствия. — Ты его не заблокируешь по той же причине, по которой разблокировал, — Стив поднимает глаза и поджимает губы. — Он тебе не безразличен. Тебя к нему тянет и, уверен, чувствуешь что-то большее, чем просто симпатия. Отсюда твой вопрос о том, что такое любовь. Я ведь прав? Стив прячет лицо в ладонях, трет глазницы основанием кистей до кругов перед глазами и тихо выдыхает, принимая поражение. Он так сильно старался не выдавать своих желаний и эмоций, но его всё равно раскусили. — Никогда не принимай решений в одиночку, особенно в ситуациях, где присутствуют двое. Вам нужно встретиться, сесть и поговорить. Разложить всё по полочкам, обсудить триггерные и невыносимые для тебя моменты. Рассказать о своих и услышать желания Макса и только после этого принимать решение. Не руби на корню, мелочь, дай и ему шанс принять решение. Потому что, как мне кажется, он к тебе тоже испытывает что-то большее, чем просто симпатию. Хорошо? Слава согласно кивает. Да. Он даст шанс высказаться. Им обоим. Ведь не единожды порывался назначить встречу, только стирал сообщение в последний момент и переводил тему. Он миллион раз прокручивал в своей голове возможные развития ситуаций, составлял план разговоров, прописывал вопросы, которые хотел бы задать и на которые хотел бы получить ответ. Только вот неуверенность, подпитанная сомнением, выступала как своего рода защитный механизм. Как откат от выбранной тактики и желания увидеться. Нужно просто поговорить. Разве в разговорах между людьми, которые были близки, может быть что-то страшное? Что-то настолько вводящее в ступор и волнение, что руки дрожат? Неуверенность в собственной значимости тот самый очередной стоп, на который навешано миллиарды клейм и чтобы содрать их, привести рычаг в положение вниз, необходимо потрудиться. Необходимо отключить голову, заглушить эмоции, назначить встречу и просто на неё прийти. Только проблема и заключается в тех самых эмоциях, которые устраивают разуму американские горки, с которых невозможно слезть. Стив возвращается в комнату, напоследок сообщив Паше, что обязательно поговорит. Поможет помочь себе, независимо от острого нежелания принимать чью-либо помощь. Как бы не хотелось думать обратное, эта помощь необходима. На забытом под подушкой телефоне уже ждёт новое сообщение, от которого на губах расцветает улыбка, а внизу живота приятно тянет от волнения. Sava 8:30 Доброе, крох. Чего так рано проснулся?

Stew 9:45 Странный сон приснился. Опять.

Sava 9:45 Один из тех, что снились до этого? Ответ на сообщение приходит так быстро, будто Максим только и делал, что ждал его. Уведомление под иконкой ника до этого говорило о том, что последний раз в сети он был ровно после отправки сообщения. Стив точно видел время «8:30».

Stew 9:46 Это всегда один и тот же сон.

Sava 9:46 Расскажешь? К щекам моментально приливает кровь от, казалось бы, безобидного вопроса. Только вот на секунду Стив представил, как и в каких красках будет рассказывать Максиму о том самом сне, что моментально тело сковало неловкостью. Такое вообще принято обсуждать? Паша уехал через час, заручившись обещанием, что Стив будет лапочкой и останется дома ровно до того момента, пока они с Сеней не вернутся. В целом, выходить на улицу он в самом деле не планировал, хоть и падающие пушистые хлопья снега за окном манили к себе. Слава неожиданно вспомнил, что последний раз лепил снеговика, будучи еще совсем ребёнком, с каким восторгом мама смотрела на кривого белого уродца с морковкой вместо носа и невольно улыбнулся. Из воспоминаний выдергивает новое уведомление о сообщении от Арса, в котором друг слёзно просит забрать анализы из больницы, потому что Паша забыл, а врач завтра улетает на конференцию и передать результаты сможет не раньше, чем через несколько дней. Это меньшее из того, что Стив может сделать для людей, которые позволяют жить в их доме и заботятся о нем. Следующее сообщение заставляет впасть в ступор. Арси 14:15 Тебе нужен Давид Маркович. На ресепе скажешь, что от меня к нему. Я уже предупредил. Знакомое имя новой вспышкой по больным воспоминаниями. Тупыми стеклами по тому, что казалось, было давно забыто. Только в пустоту из очередного отчаяния сам себе не даёт свалиться. Много ли в жизни совпадений? Много ли в мире людей со столь знакомым именем? Стив вызывает такси к дому с указанием адреса больницы, в прострации одевается и выходит на улицу раньше, чем подъезжает автомобиль. Холодный декабрьский ветер остужает, и отрезвляет. Всё о чем думает в тот момент Слава — как можно скорее оказаться в стенах больницы, встретиться с врачом, доказав себе, что это ничто иное, как случайность, и вернуться обратно. Не может же быть так, что врач зеленоглазого вдруг окажется тем самым человеком, который мог бы спасти Стива из его собственного ада? Оставить племянника загибаться в стенах школы, а самому дальше спокойно жить и не думать ни о чём. Он помнит дядю как мужчину с ласковыми и добрыми глазами, с нежными руками и слегка гнусавым голосом. Помнит его как внимательного брата к сестре и её ребенку и абсолютно точно был уверен, что это просто тезка. Только вот, сидя в пустом кабинете в ожидании врача и держа в руках фото, вставленное в деревянный подрамник, понял, что... Может. — Альбина, ты опять закрыла глаза! — Дядя смешно морщит нос просматривая фото на цифровом фотоаппарате и возвращается к сестре. Женщина на одной руке придерживает маленького Стива с такой лёгкостью, словно он весит как пушинка. — Вот племяш умничка! А ну давай еще раз! — Дави, ты уже пятый раз фоткаешь и каждый раз недоволен результатом. Может быть дело не во мне, а в твоих руках? Мужчина в тонкой оправе очков закатывает глаза, направляет фотоаппарат в сторону стоящих и нажимает затвор. — Вот, теперь получилось, — Дядя тянет в сторону пятилетнего ребенка аппарат. — Смотри какие вы красивые с мамой. С экрана на него смотрит счастливый ребенок, висящий на руках любящей мамы. Стив проводит подушечкой пальца по фото, спрятанного под толстым стеклом. На этом фото ребенок улыбается открыто, по-детски, демонстрируя в открытой ладони персик, который вскоре после этого фото будет разрезан и поделен на троих. Просто потому, что тогда так захотел сам Стив. Его первый персик, сочный и сладкий, после которого хотелось еще и дядя бы даже в магазин пошел, только время было позднее. Стив помнит. Дверь в кабинет открывается ровно в тот момент, когда пальцы очерчивают силуэт женщины. Она тоже улыбается. — Прошу прощения за задержку. Гнусавый голос придает очертания забытому образу, поднимает его из воспоминаний, словно резкий порыв ветра, кружащий осеннюю листву. Теплые карие глаза с мелкой сеткой морщинок в уголках. Сильные ласковые руки, качающие и прижимающие к себе ребенка. Поездки на природу в выходные в переполненных вагонах электричек. Стив, сидящий на плечах мужчины и беззаботно качающий ногами, свысока смотрящий на мир невинными детскими глазами. Сказки, прочитанные в импровизированном шалаше из стульев и накинутых на них простыней. Игры в снежки, где если бы не поддавки, ребенок бы проиграл. Но он только выигрывал. Раз за разом. Звонкий смех, звучащий сейчас как хлесткие пощечины. Слишком много. В сознании отпечаталось куда больше воспоминаний, нежели Слава действительно помнил. — Это фото для меня очень важно. Прошу вас вернуть его на стол. — Важно? Очевидная ложь, как удар под дых, срывает с губ приступ смеха. Только смех не приносит облегчения. В груди разрастается новая черная дыра, которая поглощает в себя всё хорошее, что Стив помнил о пережитых днях, в компании самых родных ему людей. То, что забыл давным-давно, а сейчас по какой-то причине позволил себе вспомнить, утешая себя призрачной надеждой. На что? Слава остервенело сжимает в руках рамку, мечтая швырнуть ее в стену или в голову рядом стоящему, которого даже взглядом не окинул. Внутри полыхает гремучей смесью из ненависти, злобы и обиды. Он всё это время злился и обижался на человека, который его не искал. Врал сам себе, что забыл, но сейчас осознал, что ничего не забыл. Мечтал каждый день о встрече, по вечерам загибаясь от боли, лежа в постели, и даже зарыдать не мог от бессилия, потому что закрыли бы в четвертом секторе. — Поэтому ты меня не искал, — Слава вскакивает со стула и поднимает голову вверх, встречаясь с карими глазами под хруст разбившегося стекла в своих руках. Эмоции, как волчок закручивают в свой водоворот, и Стив бы хотел остановиться, прийти в себя и не напирать на стоящего рядом, в глазах которого ничего кроме… Растерянности? Но эта растерянность — очередная обманка и уловка, и это распаляет еще больше. — Настолько важное, да же? Так ведь проще? Забыть, вычеркнуть из жизни, как будто и не было вовсе. А мама что? Тоже как ты, да? Зачем вам урод, да же?! — Стив, боже… Сейчас перед взором стоит не уверенный в себе омега, каким Стив помнил своего дядю. Перед взором стоит сдувшийся и потрепанный жизнью мужчина с яркой проседью волос на висках. А в глазах, что когда-то светились огнём, только пустота и вселенская усталость. — Стив, это правда ты? Очередной вопрос бьёт по больному с большей силой. Сковыривает затянувшиеся болячки и тыкает в них, принося вспышку боли. Стив измученно хохочет над ставящим в тупик вопросом. Это правда он? Сейчас здесь стоит и смеется, как настоящий психопат, при этом не чувствуя ничего, кроме пустоты. Такой же, как и вся его жизнь. Как все моменты в его сознании, которые до сих пор хранятся в памяти и спазмами выливаются каждый раз, когда приближается кризис. Четвертый сектор. Очередная вспышка из очертаний прошлого отрезвляет. Он знает о существовании четвертого сектора, но не понимает, почему он всплывает в его памяти именно сейчас. Почему сейчас он чувствует себя загнанным в ловушку и почему перед глазами так темно, если только что было светло. На смену ярости приходит опустошенность. Разливается по всему телу, отчего кости словно ватой становятся, и стоять на своих двоих практически невозможно. Слава без сил оседает на стуле, облокачивается затылком о стену, облизывает пересохшие губы и молчит. — Я искал тебя. Стив, я искал тебя всё это время. Слава морщится на признание, открывает глаза и смотрит в карие. Он хочет, чтобы это было правдой. Только если бы искал, то разве бы не нашел? Не на разных галактиках существовали всё это время. Не на разных планетах. И даже не в разных городах. Он все время был под носом. Стиву кажется, что он упускает какую-то важную деталь, которая могла бы ответить на вопрос, только не понимает какую. Эмоции опять берут верх над разумом. И всё, что хочет сейчас сделать Стив — это ударить. Выместить всю пожирающую боль. Нельзя врать с такой давящей интонацией. Нельзя с таким мастерством играть на чувствах другого. — Значит, ты плохо искал! Вокруг кромешная темнота. Пахнет сыростью и чем-то еще, от чего к горлу подступает тошнотворный комок. Ему страшно и холодно. Он хочет обратно в светлую комнату, где тепло и не так страшно. В висках ноет так сильно, будто голову кто-то в тисках сжимает, еще чуть-чуть и она лопнет. Давид Маркович, стоящий напротив племянника, скользит по нему взглядом и поверить в увиденное не может. Он искал его с того самого дня, когда получил известие о смерти сестры. Искал в Германии, куда та отправилась на лечение, по ближайшим городкам и пригородам. Искал в Москве и Подмосковье. За три года объездил мир, казалось, несколько сотен раз, но каждый раз встречался с пустотой. Он каждый раз, как ненормальный, мчался по следу, который хоть как-то указывали на пропажу, только встречался не с тем ребенком. Давид даже начал ходить в церковь каждое воскресение будучи неверующим человеком. Он ставил свечи за здравие племянника и обязательно за упокоение души Альбины. Клялся перед богом каждый раз, что не опустит руки и будет продолжать поиски. Мужчина и подумать не мог, что судьба так щедро наградит его за согласие на ведение лечения одного из омеги пару лет назад. А ведь в тот день должен был стать его последним, Давид почти подписал документ на увольнение, когда на крышу больницы приземлился вертолет для транспортировки тяжелых. — Стив, — он тянет руку к рядом сидящему ребенку, желая прикоснуться и убедиться в том, что сидящий рядом не мираж. Неуверенно заглядывает в разные радужки, в которых через край плещется разочарование. — Я правда искал тебя. Арсений и Паша… Ты у них живешь? Как давно? Мужчина не хотел отдавать анализы своего пациента в руки друга. Он должен был самостоятельно сообщить новости о результатах обследования. И только от умоляющего голоса в телефоне сжалился. Повелся на поводу. Позволил приехать другу, которого Арсений назвал Славой. От того и значения не придал, что встреча будет столь судьбоносной. — По-разному. Последние два месяца я жил в пансионате. До этого месяц где-то, — Стив отвечает на вопрос без заминки. Рвано выдыхает, елозя подушечкой пальца о разбитое стекло рамки, отвлекаясь на покалывающие болезненные ощущения. Не замечает, как глаза дяди падают на фото, которое постепенно окрашивается в красный оттенок. Мужчина хватает за запястье, отводит его в сторону и с паникой смотрит в такие же перепуганные глаза. — Что же ты делаешь, мальчик мой! Стиву бы испугаться за выпад в его сторону, только в голосе говорящего забота и беспокойство, смешанное с отчаянием. Его запястье крепко сжимают нежные пальцы, не позволяя причинять себе боль, которая смазывает очередные всплески эмоций. Стив мнётся под испытывающим взглядом, теряется. Никто раньше не видел, как он приносил себе боль, как увечил себя и от этого становится неловко. Будто он голый стоит посреди площади, наполненной людьми. А те стоят, смотрят с осуждением и пальцами тыкают, потому что он неправильный. Слава не выдергивает руку, позволяет обработать разрезанный палец, внимательно наблюдает, как конечность прячется под плотным бинтом. — Ты не веришь, да? Я всё объясню. Сейчас только чай сделаю, и мы поговорим, хорошо? Будешь чай? — под согласный кивок мужчина встает со стула, убирает со стола фото, отправляя в мусорное ведро остатки стекла, и включает электрический чайник. — Ты всё еще любишь персики? У меня где-то тут было печенье с персиками, хочешь? Слава смотрит на то, как чужие дрожащие руки открывают поочередно ящики стола. Мужчина, сидящий перед ним, явно чем-то взволнован. Тем, что сейчас сидит рядом с племянником, которого оставил гнить в стенах школы? Или в самом деле не знал, где Стив? Но этого быть не может. Не может быть правдой. Из верхнего достаются две прозрачные чашки и пакетики с чаем. Из ящика по середине — сахар. Кто вообще хранит отдельно чай и сахар? Вспышки воспоминаний оглушают очередной порцией забытых эмоций. Мама всегда беззлобно ругалась на дядю за то, что он прятал чай в шкафчик у раковины, а сахар в тумбу у плиты, когда оставался у них с ночевкой. Стив любил спать рядом с дядей. На его фоне мужчина казался просто огромным. Тогда Стиву казалось, что дядя сможет защитить его любого кошмара. — Где мама? Давид Маркович разливает по чашкам кипяток, тянет в сторону племянника коробку с печеньем и возвращается на своё место. Благодарит самого бога лишь за то, что прямо сейчас этот ребенок не сорвался с места и не убежал из кабинета от переполняющих эмоций. Он не психолог, но четко видит, что перед ним сейчас сидит не вполне себе уравновешенный человек. — У Али обнаружили рак почек, когда тебе исполнилось четыре года. Ты, наверное, и не помнишь того периода, когда я жил с вами почти год. Маленький совсем был. Альбина лечилась. Химия, таблетки, обследования. Она справлялась только потому, что у неё был ты. Держалась молодцом, храбрилась, чтобы, не дай бог, ты не расстраивался. Через два года вышла в ремиссию. Мы тогда были так рады, что справились с болезнью, победили рак. Стив с самого начала монолога понял, к чему идёт разговор. Мама его не бросала. Мама всегда была рядом с ним, жила под его сердцем. Только он настолько озлобился на факт, что его бросили, что не позволял себе думать ни о чем ином, как о предательстве. — А еще через полтора случился откат. Новые анализы, химия, надежды на лучшее. Альбина не теряла надежды вылечиться. Она мечтала увидеть тебя взрослым. Помнишь, как вы с ней часто фантазировали на тему будущего? — Я обещал подарить ей машину, — сипло тянет Слава, морщится от очередной вспышки боли в районе висков. — Красную. — Мазду. Ты обещал подарить ей мазду. Увидел тогда на улице и пальчиком своим крохотным тыкал в припаркованный автомобиль во дворе. Ты так смешно называл её «зум-зум». — Это из рекламы. Новый закон эволюции, — боль в висках пропускает волны по всему телу. — Зум-зум. Новый закон движения. Больше. Азартнее. Мощнее. — Ему же только двенадцать исполнилось! Нельзя его в четвертый сектор. Приступ пульсирующей агонии накрывает снова. И в этот раз Стив согласен на эмоциональную, потому что терпеть головную становится почти невозможно. Он тихо стонет, ладонями растирает лоб и закрывает глаза. От непрекращающихся всплесков начинает тошнить. — Голова просто раскалывается. И обрывки какие-то… — шепчет сам себе, силясь словами отогнать пульсирующую резь. — Как-будто воспоминания или что-то такое. Я не помню этого. Но будто видел. Что происходит? — У тебя наблюдались провалы в памяти? Или амнезия? Шум отъезжающего стула на колесиках по нервам бьёт с удвоенной силой. Желание раствориться и перестать существовать, только бы не испытывать это ужасное чувство, мигает в голове красной лампочкой. — Выпей это. Слава открывает глаза, смотрит расфокусировано на протянутую белую таблетку в чужой ладони и без раздумий отправляет ее в рот. Даже если это отрава, он бы выпил, только бы заглушить сдавливающие невидимые тиски, которые с каждым новым всплеском сжимаются только сильнее. — Скорее всего, к тебе возвращаются какие-то воспоминания, что-то спрятанное в голове, которое сильно ранило. Часто амнезия появляется от глобального стресса, черепно-мозговых травм, метаболических и психических расстройств. А возвращение памяти не всегда приятно, не только на психологическом уровне, но и на физическом, к сожалению. Может быть, я отправлю тебя домой? Мы сможем встретиться еще чуть позже, продолжим с того, на чем закончили. — Нет, — Стиву кажется, что если он сейчас отправится домой, то они больше никогда не увидятся. — Я в порядке. Он злится на сидящего рядом мужчину и вместе с тем до невозможности не хочет с ним прощаться, потому что скучал. И сейчас, когда единственный человек из его прошлого настолько рядом, он ни за что не откажется от еще пары минут общения. К чему бы оно ни привело. — У тебя есть что-то из того, что я перечислил? — Давид Маркович смотрит на Стива, тот встряхивает плечи и низко-низко опускает голову. — Травма головы, метаболические или психические расстройства? — Последнее, — Стив не скрывает. Ему почему-то кажется, что дядя должен знать. — Пограничное расстройство. — Ты… — мужчина теряется от услышанного диагноза, возвращаясь мыслями к увиденному как его племянник шкрябал подушечкой пальца по разбитой рамке и выглядел так, словно не чувствует ничего, складывая два плюс два. — Делаешь себе больно целенаправленно? — Да. Не так открыто, как сейчас. Сейчас я даже не понял, что делаю. Но да. — А твой психолог. Ты ведь с кем-то работаешь? Почему он не увидел, что ты глушишь в себе какие-то воспоминания из прошлого? — Мне он не нравится. Я с ним не откровенен. — Тогда нужно сменить врача. Психолог, с которым у тебя нет контакта, может навредить. Психологическая помощь помогает только в том случае, если ты полностью откровенен. В этом смысл лечения. — Я раньше работал с другим психологом, — Стив помнит добрую Софию, с которой хотелось быть откровенным и хотел бы вернуться к ней, только попросить о возобновлении сеансов которые оплачивает не он, не может. — Когда ушёл жить в пансионат, пришлось сменить врача. — Тот первый врач тебе помогал? — под согласный кивок мужчина продолжает. — Я буду оплачивать твои сеансы психотерапии с тем врачом, с которым тебе комфортно. Позволь мне помочь тебе? Я и так слишком многое упустил. Принимать чужую помощь стыдно. Эта помощь выглядит так, словно он абсолютно бесполезный, но Слава кивает. Он эгоистично думает, что тот, кто оставил его в школе, должен хотя бы этим искупить свою вину. — Мама… Она умерла, да? — Альбина улетела на лечение в Германию восемь лет назад. Врачи клиники давали хорошие прогнозы. Я думал, что она забрала тебя с собой, хоть и умолял не делать этого. Два года она писала мне, мы созванивались, переписывались. Я почему-то тогда не находил странным, что при каждом звонке ты то спал, то гулял, то еще что-то… — Я не был в Германии! Стив во все глаза впивается в дядю вообще ничего не понимая. Какая Германия? — Когда Али не стало, я вышел на докторов ее больницы, стал расспрашивать о тебе. Мне сообщили… Что она прилетела одна. Она одна все это время была в больнице и никакого ребенка рядом с ней не было. Я искал тебе везде, Стив. Я бы никогда в жизни не отказался от тебя. Где же ты был всё это время? Как познакомился с Пашей и Сеней? Как так получилось? — То есть… Когда она улетела, мне было десять? — мужчина напротив утвердительно кивает, а Слава со смешком выдыхает. — Мама отдала меня в ад под названием «школа для мальчиков-омег», когда мне было десять. — Сломать его будет проще. Чем быстрее маленький Хосо поймёт кто он, тем проще будет для него самого. Ну, как тебя зовут? — Как же так? Я приезжал в школу и беседовал с директором. Видел все фамилии учащихся, но среди них не было тебя, Стив. Стив с сомнением смотрит в карие радужки глаз и поджимает губы, путаясь ещё больше. Если его в самом деле искали, то ведь нашли бы. Но почему его фамилии не было в списках? Левую ладонь обжигает фантомной вспышкой боли. Такой яркой, будто в самом деле кто-то только что занес и ударил ремнем по нежной коже. — Как тебя зовут, ну?! Грозный мужчина, нависающий над скрюченным ребенком, рычит так громко, что слышит вся школа. Стиву страшно. Ему больно от обрушившейся на него очереди ударов кожаного ремня. Руки, ноги и спину жжет так сильно, словно под кожу вогнали миллионы маленьких иголок и их никак не вытащить. — Отвечай! Хлесткий удар ремня приходится в раскрытую ладонь, которой ребенок попытался прикрыться. Тишину тёмной комнаты нарушает надрывные рыдания перемешанные с криком. — Иванов, — плач сменяется тихим скулежом куда-то в пол, Стив растирает слезы по щекам и повторяет громче, только бы его услышали: — Я Иванов Вячес-слав Сергеевич. — Ну вот, а ты говорил, что четвертый сектор не принесет своих плодов, — по темной комнате разносится громкий смешок. — Никто больше трех дней без еды и воды не выносил, а уж двенадцатилетка и подавно. Ну чего разлёгся, Хосо? Тьфу ты, то есть Иванов. Поднимайся давай, пора возвращаться к остальным. Из тёмной комнаты и боли выдергивают теплые руки, сжимающие подрагивающие плечи. Стив отрицательно мотает головой из стороны в сторону в попытке избавиться от ужасного видения, которое не покидает разум. Оно остается жить в памяти рядом с нависающим вопросом: как он мог пережить это? Почему забыл? Пульсирующая боль в голове отступила, и на ее место приходит горькое послевкусие от пережитого. В тот день из глаз лились последние самостоятельные слёзы. Он помнит когда это случилось, но не помнил причину. Как ни старался на протяжении стольких лет, а вспомнил только сейчас — когда должен был бы радоваться воссоединению с дядей. Почему? — Я сейчас сделаю тебе укол успокоительного, хорошо? В голове белый шум, а перед глазами плывёт. И он, кажется, плывёт тоже. Сейчас бы глаза закрыть и уснуть, забыв про острое воспоминание. Слава затыкает уши, в которых до сих пор слышится громкий плач перепуганного ребёнка. Его искали. Только найти бы не могли всё равно, потому что он был другим человеком. Его звали иначе… — Иванов Вячеслав Сергеевич. Давид вопросительно вскидывает брови, наполняя шприц желтой жидкостью. Медленно стягивает с плеча рядом сидящего толстовку и быстро, пока тот не успел одуматься, ставит укол. Стив продолжает шептать, словно заклинание, и тянет в сторону ничего не понимающего мужчины пальцы, пропитанные слезами. — Меня звали Иванов Вячеслав Сергеевич. Мне было двенадцать, когда я плакал в последний раз, а сейчас… Посмотри? Внутри груди будто выключили все эмоции, которые мешают думать и анализировать. Оставили только жалобные всхлипы, разносящиеся по тёмной комнате, и каждый как удар палкой по ребрам. Стив мечтал научиться плакать, как раньше, не причинять себе физической боли, только сейчас никакого воодушевления от того, что это наконец-то случилось. Он чувствует только непреодолимый ужас и смятение. — Я не плакал шесть лет. Не мог заплакать, не прибегая к физической боли, понимаешь? Я злился на тебя и на нее за то, что вы меня бросили. Оставили там одного, позволяли издеваться надо мной, бить, решать мою судьбу так, будто это они — мои родители. Я каждый день просыпался и мечтал, что вы за мной придëте, глотая невидимые слëзы. Ненавидел вас всем своим сердцем, но так отчаянно ждал! Что вы одумаетесь, вытащите меня оттуда. Я был готов простить вам даже эти года, что был заперт в тюрьме. В аду, из которого единственный выход — под альфу, который делает с тобой всё, что хочет, только потому что ты родился не с тем статусом. Не обычным мальчиком, которые в двенадцать играют в машинки, а таким как я — которых в двенадцать учат как... Раздвигать ноги. Почему она меня отдала туда? Почему если был ты?! Слава хочет рассказать, что всё, чему его научили — это отключать голову и раздвигать ноги, чтобы сидящему рядом было также больно, как и ему, но молчит. Потому что стыдно выглядеть настолько мерзким перед человеком, что сидит сейчас рядом и пытается добиться доверия. Давид Маркович устало выдыхает на откровение, звучащее как отчаянный крик израненной души. Души ребенка, которому слишком рано пришлось повзрослеть. Слишком рано его оторвали от детских распорядков и кинули на растерзание ненормальным взрослым, провозгласивших себя богами. — Я не знаю, почему она так поступила, Стив. Альбина говорила, что никогда и ни при каких обстоятельствах не отдала бы тебя в эту школу. Мы присматривали самую обычную для тебя, чтобы ты общался со сверстниками на равных, чтобы чувствовал себя комфортно. И я… Я не смогу искупить перед тобой ее вину, как и не смогу искупить свою вину перед тобой. Но если ты позволишь, я бы очень хотел участвовать в твоей жизни. Хотя бы сейчас. Позволишь? Слава сам тянется к мужчине. Поднимается со стула и подходит вплотную, обнимая за шею так крепко, будто в открытом море нашел единственный буёк, за который можно ухватиться и хотя бы так пережить шторм. Даже если всё сказанное — очередная ложь. Стиву хочется почувствовать тепло родного человека, который раньше был так дорог сердцу. Хотя бы на секунду вновь почувствовать себя ребёнком. Он устал от бесконечных мыслей и переживаний в голове. Он хочет побыть одним из тех мальчишек на сеансе психолога, чтобы его тоже просто пожалели. — Я ненавидел тебя, потому что думал, что ты меня не искал. Тебя все называли призраком, а фото, которое мама дала, украли. Я никому не мог доказать, что ты настоящий. Меня считали психом, который придумал себе дядю, даже директор школы… А ты вот, — тонкие пальцы скользят с шеи к щекам, подушечки больших пальцев очерчивают кожу скул. — Почти не изменился. Только теперь не такой большой, каким казался раньше, и немного постарел… Совсем чуточку… Мужчина с теплыми глазами усаживает на свои колени племянника, прижимает к себе с нежностью, которую Стив помнил, еще будучи ребенком. Раньше он подолгу мог сидеть на коленях у дяди, молча смотреть в окно или в телевизор, не особо вникая в то, что крутят по ТВ. В такие моменты он будто переставал существовать. Он отдыхал. Телом, душой, разумом. И сейчас это чувство вернулось. Его словно большим пуховым одеялом укрыли, согревая собой, успокаивая теплом и молча обещая, что теперь так и будет. — Тебя так и зовут сейчас? Иванов Вячеслав? — Слава отрицательно качает головой, удобнее укладывая ее на чужом плече, и прикрывает глаза, позволяя приятной неге разлиться по всему телу. Он снова как-будто дома. — Удалось вернуть своё имя? — Подарок на свадьбу от родителей Дениса. Его отец сказал, что я имею право на подарок. Даже время дали на раздумья. Я в ту же секунду попросил вернуть мне моё имя. Теперь я Орехов Мстислав Альбинович. Хотелось бы быть Хосо, но это невозможно. А еще ему хочется быть Савельевым. Но вряд ли сам Максим захочет этого после всего, что вытворил Стив. После того, сколько времени он его динамит и не позволяет увидеться. Отчего то встретиться именно сейчас захотелось с ненормальным желанием. Сидя на коленках, прямо как в детстве, почему-то важно было, чтобы и Максим оказался в этом кабинете. Ему хочется познакомить их. — Почему я только сейчас это вспомнил? Мне казалось, что я всегда был Мстиславом и… Только поэтому же думал, что вы от меня просто отказались. — Замещающая память, — спокойно, но не без непонятной в голосе дрожи, сообщает Давид. — Смена имени и фамилии, по всей видимости, стала для тебя слишком травмирующим событием. И когда ты вернул свое имя, память заменила одно на другое. Вычеркнула то, что приносило тебе боль и страдания. Так случается, если человек переживает сильнейший стресс. Денис, это твой муж? Ты замужем? Стив отрицательно качает головой. В паспорте до сих пор стоит штамп, и ему почему-то проще разорвать его и сжечь, чем собраться с мыслями и официально развестись. Ему не хватает поддержки, чтобы в момент нового жизненного этапа кто-то был рядом и держал за руку. Только сам же целенаправленно отталкивает от себя людей. — Не тот брак, о котором стоило бы говорить, да? — Есть человек, который мне очень нравится. Но у нас всё очень сложно. — В чем заключается сложность? — Во мне. Я не подхожу ему. Слишком неуверенный. Слишком проблемный. Слишком неуравновешенный. Слишком не социальный. И еще много чего «слишком», что мешает полноценно существовать. Если Стива посадить в коробку, кормить хотя бы раз в сутки и не бить, он был бы рад такому положению дел. Вот только понимает прекрасно, что такая жизненная политика не нормальная. — Никогда не принимай решения за другого человека. Вы общаетесь? Он проявляет к тебе знаки внимания? Стив молча кивает и топит в себе едва ощутимую вспышку стыда за то, как он относится к человеку, к которому чувства чуть сильнее, чем просто симпатия. Как и говорил с утра Паша. Но страх настолько велик признаться самому себе в этом, что Слава целенаправленно лишает себя права на счастье, будучи уверенным, что не заслуживает его. — Тогда, может быть, ты слишком категоричен к себе? Если он оказывает тебе знаки внимания, значит, ты ему не безразличен. — Не знаю. Я запутался. Я видел, как он может себя вести и мне кажется, что так, как он ведëт себя с другим, ему нравится больше. А со мной… Слишком сложно. Я сам не знаю, чего хочу. Мне нравится, когда со мной осторожно и нежно, когда ласково и внимательно. Но это не то, что ему нужно… Мысли вновь возвращаются ко сну. Во сне он получает наслаждение от боли и из-за этого понятнее не становится. — Судьба — это очень страшный зверь, которого сложно, но возможно приручить. Первый зверь — это твой супруг. Ты его приручил, то есть оставил в прошлом. Оставил же? — Стив неохотно кивает. — Второй страшный зверь — тот самый парень, который оказывает тебе знаки внимания. Представь, что ты живёшь в хижине в лесу: чтобы выжить, тебе необходимо покинуть дом, ведь еда и вода находятся за его пределами. Ты открываешь дверь, а на пороге сидит зверь. Можно закрыть, вернуться обратно, остаться без еды и воды, а можно вытянуть руку, приручить и выйти на лужайку. Что ты выберешь? — А зверь кусается? — Любой хищный зверь кусается. Но тут лучше тебе самому ответить на свой же вопрос. Именно твой зверь кусает твою руку? Образ Максима перед глазами всплывает так реалистично, что руку протяни — прикоснуться можно. Всегда чуткий и нежный, внимательный и заинтересованный. Нужный и надёжный. Необычайно трепетный и желающий защитить от проблем. Стив впервые смотрит на происходящее того дня настолько под другим углом. И та агрессия, которая до приступа тошноты напугала, сейчас кажется ни чем иным, чем обычной защитой. — Мой зверь еë облизывает… — неловко признается Стив, вспоминая, как Максим в прямом смысле вылизывал его. Единственная агрессия, напрямую направленная в сторону Стива — рывок за руку на набережной. И то — мера была необходимой. В ином случае Слава бы просто перевалился через парапет и улетел в холодную реку. Разве мог бы поступить иначе? Смог бы придумать что-то иное за столь короткое время, нежели резко схватить за руку и дернуть на себя? Слава даже не злится уже за то, что с пальца сдернули кольцо. Давно ведь уже не злится. Он сам себя загнал в ловушку из собственных переживаний и сомнений, при этом не дав шанса в объяснении тому, кто этот шанс заслужил. Всю его сознательную жизнь у него отнимали выбор. И сейчас он поступает также, как с ним. Он отнимает выбор у другого человека, абсолютно не имея никакого на это права. Стив выдыхает от воспоминания о пропасти из прошлого. Прошлое, которое не поменять, но можно забыть, сжечь или похоронить. Ему каждый день помогают, дают советы, как следует поступить, чтобы наладить собственную жизнь. Но он настойчиво отказывается от помощи, переворачивая всё в сторону негатива. Слава неохотно покидает стены больницы через пару часов, только потому, что у дяди начался вечерний обход. Он записывает номер телефона, делает несколько фото, как подтверждение для завтрашнего себя, что это не плод воображения, и, получив согласие самостоятельно сказать Арсу и Паше о их родственной связи, вызывает такси. Начавшаяся с утра метель давно уже прекратилась, что не может не радовать. Дорога до дома не должна занять больше пятнадцати минут. Ему хочется как можно скорее оказаться в теплой квартире, позвонить друзьям и поделиться новостью сегодняшнего дня. Но когда такси останавливается у дома, и Слава покидает салон, вдруг понимает, что на сегодня сюрпризы не закончены. Он поочередно переводит взгляд с экрана смартфона, где указан конечный адрес маршрута, на знакомую высотку, огороженную забором, и облизывает губы. Никакой ошибки, он сам ввел этот адрес. Последний раз он стоял около этого дома, когда под ногами ещё лежала пожухлая листва. Стив несколько раз шаркнул по асфальту, втаптывая лежащий снег подошвой тонких, обутых не по погоде кед. Ему нужно как можно скорее убраться отсюда. Зачем он вообще пришел? Зачем приехал? Почему именно сейчас, когда в голове нет четкого плана о том, что следует говорить, как начать и вести диалог? — Слав? Знакомый голос резанул по ушам. Голос, который залезал под кожу, заставляя сердце забиться так сильно, словно то готово выпрыгнуть из груди, сломав при этом несколько рёбер. Стиву до ужаса страшно. И если бы не остатки вколотого успокоительного, которое еще находилось в организме, он бы, наверное, сорвался на бег и позорно сбежал. Только вот разворачиваясь на пятках, смотря на рядом стоящего, понимает: не сорвался бы. Не смог бы убежать. Внезапно приходит осознание, что не страх сейчас по венам гуляет, а ненормальное желание обнять. И никогда больше не отпускать.