(Не)Оставь

Как звучит в одной из небезызвестной песне популярного исполнителя: нас просто меняют местами, таков закон Сансары. Закон кармы, преподносящий человеку последствия за сотворенные деяния. Закон, который следует за человеком по жизни, делая его ответственным за то, что он делает или не делает. Максим серьёзно задумался на тему того, что в прошлой жизни был либо киллером, который убивал всех и вся, либо ленивым ушлёпком, который в жизни и пальцем не пошевелил. Ведь бездействие — это также действие. Причинно-следственная связь, которая определяет, будешь ты вознаграждён или тебя настигнет кара. И началось всё с одного звонка матери, который перевернул всё с ног на голову. Дамочка с шизофренией, которую принято звать просто судьбой, решила в очередной раз показать Максиму, что спокойную жизни ему если и видать, то явно не в ближайшем будущем. С одной стороны, это на руку. Ибо бездумное лежание на диване в ожидании новых привезенных вещей зайчика вводило в чувство настолько критичного уровня меланхолии, что еще чуть-чуть и смело можно отправляться на свалку, как ненужный предмет интерьера, который давно уже не починить. С другой стороны — лежал бы и лежал, обрастая пылью и покрываясь паутиной. Плохо что ли? Сейчас у Максима открылось второе дыхание. От одного только желания забыть о человеке, которого стоило лишить родительских прав еще в пятнадцать. Только вот затупил или пожалел придурка, кто уж сейчас разберется. Оттого сейчас и расхлёбывает очередную лужу из дерьма. Отец своим появлением посредством телефонного разговора через мать, довёл до белого каления и породил в груди ненормальное желание приехать и объяснить, в чём он не прав, но вместо него под руку попался Артур. Оправдывал ли себя этим сейчас Максим? Определенно нет. Ненавидел ли себя за вспышку ярости, перенесенной на другого? Отчасти. Только в той самой части, где это касалось зайчика, который после случившегося его и видеть то не хотел. Это по собственному достоинству било куда сильнее, чем подлянка, подкинутая отцом. Отказ идти на мировую и по доброте душевной отчислять отцу по двадцать тысяч ежемесячно Алексей воспринял как неуважение к родителю и обещал просто так это не оставить. И если поначалу казалось, что мужчина просто сольётся, то, получив третьего декабря повестку в суд на заседание в качестве ответчика, Максим несколько озадачился. Желание начистить физиономию несчастному отбросу прямо вот сейчас померкло на фоне просьб матушки. Как минимум, дело о рассмотрении начисления алиментов, поскольку отец получил травму на производстве и обзавелся инвалидностью первой группы, уже было открыто. А разборки «раз на раз» могли только усугубить ситуацию. Первое заседание не принесло плодов. Ни истцу, ни ответчику. Но Максим не собирался спускать всё на тормозах. Проконсультировался с Мариной и Антоном и с раскрытыми объятиями принял очередной удар судьбы не скрывая улыбки. Если отец считал, что затянет удавку на шее сына потуже, то ошибался на тысячу процентов из десяти. Выплачивать алименты человеку, который разок кончил в мать, от чего та забеременела, подарив жизнь, Макс не собирался ни под каким предлогом. Судебный процесс, который по логике должен был закончиться через пару-тройку дней, затянулся на недели. Общение и показания выматывали и изнуряли. Никто, кажется, не собирался проигрывать войну. Однако сработал режим неожиданности. Матушка подсуетилась, съездила в город, где они раньше жили, и поговорила с одной из соседок с нижних этажей. Та любезно предложила выступить в роли свидетеля и рассказать, что никакого участия заявитель, требующий алиментов, не принимал в жизни с пятнадцати лет. А тот факт, что он является биологическим родителем — просто факт. На последнее заседание, которое должно было быть последним в этом деле, к удивлению Максима, приехала не только одна из соседок, но и еще парочка с верхних и нижних этажей. И все как один говорили синхронно: «ушел, бросил, не объявлялся». Такого содействия от людей, с которыми Макс не всегда здоровался, встречаясь на лестничной клетке, у подъезда или ближайшего от дома магазина, даже он не ожидал. Чего уж говорить о родителе и его адвокате? Кто бы что не говорил, но в маленьких городах люди к своим относятся добрее. Максим уверен, что вот те, кто сейчас живёт над ним и по выходным устраивает оргии, судя по звукам, точно бы не согласились выступать в суде ради какого-то соседа с нижнего этажа. Как и бабушка старушка, доёбывающая каждое утро стуком в дверь с очередной претензией о том, что именно он, паршивец эдакий, прокуривает лестничную клетку. При этом Максим не курит. Не начинал даже. Суд принял отрицательное решение по делу, принимая во внимание все показания свидетелей и тот факт, что инвалидность не делала истца полностью недееспособным. Плюсом стало наличие супруги вполне себе трудоспособного возраста и ребёнка, всего на четыре года младше самого Максима. И этот человек счел свою тогда еще жену шлюхой? На что идиот рассчитывал, Максим упорно не понимает и надеется всей душой, что больше никогда в жизни не увидит и не услышит ничего о мужчине, который по какому-то ненормальному стечению обстоятельств связал тогда свою жизнь с его матерью. Матушка, к слову, не была удивлена новостью о наличии ребенка, появившегося от другой женщины в ещё действующем браке. Более того, была даже в курсе. Оттого в своё время так легко приняла факт, что мужа спустил с лестницы пятнадцатилетний подросток. Закрытие дела с отцом должно было принести в душу если не радость, то как минимум, нотки успокоения. Но вместо этого в груди — непонятный сгусток из тревоги и чего-то еще, которое никак не получается охарактеризовать и разгадать. Странное, стягивающее грудную клетку предчувствие чего-то. Чего-то такого, что избежать невозможно. Максим всеми силами старается настроить себя на позитивный лад, отгоняя хмурые мысли об очередных возможных ненормальных поворотах судьбы, потому что ну хватит уже с него черной полосы. Для человека, который пережил столько пиздеца в своей жизни, держится он вполне сносно. Уверенная двоечка из пяти. Уже повод для гордости. Если этим вообще можно гордиться. Под ногами хрустит выпавший еще с утра белоснежный, с переливами от гирлянд снег, отвлекая от вечного самокопания, ставшего почти ритуалом. Максим перекатывает в пальцах бисерное кольцо, подаренное маленькой девочкой в метро, как самому хмурому пассажиру вагона, и невольно растягивает губы в улыбке. Где-то со стороны площадки слышится детский звонкий смех, оклики родителей, хлопок двери и шум отъезжающего такси. Звуки жизни пропадают разом, стоит только поднять глаза и споткнуться взглядом о знакомую фигуру, стоящую у кованной закрытой калитки дома. Судьба вновь подбрасывает испытание, которое на этот раз выглядит еще жестче, чем все предыдущие. Плод покореженного разума выглядит так реалистично, что будь сейчас в руке заряженный ствол, он бы, не думая, приставил дуло к собственному виску и спустил курок. Чтоб не мучился. Через сколько суток без сна появляются галлюцинации и иллюзии? Через двое или трое? Примерно столько же он не спал, будучи полностью поглощенным судебными разбирательствами и поисками выхода из ситуации. — Слав? Максим вкладывает в оклик всю оставшуюся уверенность, только с губ слетает что-то надломленное. Максим не верит собственным глазам, даже когда плод фантазии разворачивается на пятках. Даже когда во все глаза принимается рассматривать. — П-привет? — Привет, — эхом отвечает Макс и только сейчас понимает, что рядом не мираж. Не обман зрения и уж точно не призрак. Спустя сорок дней, как бы это не было символично, с последней встречи, перед территорией дома стоит самое прекрасное недоразумение, что случилось в жизни Максима. Он рад, встревожен и вместе с тем до чертиков напуган. Потому что, если и знал, что рано или поздно они увидятся, ведь разрешение на сообщения два раза в день, а после и вовсе снятие ограничений в количестве, молча намекало на это, то, как оказалось, совершенно не был готов. Он бредил встречей каждый день. Каждый час, минуту, секунду. А сейчас стоит в паре шагов от своей мечты и понятия не имеет, что делать дальше. Бес, сидящий на левом плече, всем своим естеством кричит прямо сейчас сгрести в охапку, затащить в квартиру и посадить на широкую цепь, прикованную к батарее, чтобы засранец больше не смел убегать. Ангел на правом — запрещает даже шевелиться, только бы не спугнуть наваждение. Стив неуверенно склоняет голову в бок, облизывает губы и делает неуверенный шаг в сторону замершего Максима. Желание обнять и больше не отпускать пульсирует в висках, отзывается щемящим чувством внутри грудной клетки. Слава сокращает расстояние в несколько шагов, вжимается в стоящего рядом альфу, щекой прижимаясь к груди, и сильно-сильно сцепляет руки за его спиной. Под теплой курткой заходится в истерике чужое сердце. Точно в такой же истерике заходится Славино, ускоряя свой ход еще больше, когда на затылок ложится теплая ладонь, прижимая к себе ближе. — Я так скучал по тебе, зайчик, — выдыхает Максим. Слава трется оледеневшей щекой о неприятную ткань куртки. Кивает на услышанное, стискивая пальцы за спиной сильнее. Он тоже скучал. Скучал каждую секунду, пока издевался над собой и не позволял быть рядом тому, с кем хотелось этого больше всего. Нехотя отлипает от широкой груди, когда руки совсем превращаются в ледышки и закидывает голову назад, смотря в неприкрытые обманкой глаза. — Нам надо поговорить, да же? Всё обсудить. Я столько… Столько всего наворотил. Прости меня, пожалуйста! — Зайчик. С губ слетают клубы пара. Максим скользит сверху вниз по стоящему рядом омеге и невольно хмурится. Он рад видеть Стива здесь и сейчас. Только послевкусие радости смазывается, стоит только окинуть взглядом. Опять одет не по погоде: цветастые тряпичные кеды выглядят как издёвка для ног, а расстегнутая нараспашку куртка, под которой виднеется только толстовка и отсутствие теплой шапки на голове вызывает желание хорошенечко стукнуть «предков» совершенно не следящих за тем, во что одевается прекрасное создание перед выходом на улицу. — Как только твои Церберы отпустили тебя в таком виде? — роняет Максим, и отвешивает себе невидимый подзатыльник. Фраза, сказанная Арсением о необходимости думать головой, а не жопой, обретает смысл и краски только сейчас. Однако разноглазый только вопросительно брови вскидывает, проезжается подошвой кед по снегу, притаптывая его, и продолжает испытующе смотреть в глаза. — Церберы? — сипло уточняет Стив, делая шаг назад под разочарованный выдох и прячет руки в карманах расстегнутой куртки. От внимательного взгляда не ускользает перебинтованный палец. — Паша и Сеня, да же? Они уехали. Арси вчера, Паша сегодня. Я один дома. О том, что чудик вернулся домой, Максим, конечно же, знал. Сеня сообщил еще за несколько дней до его возвращения и попросил хорошо подумать на эту тему. Только Макс понять не мог, в голове своей уложить, какие действия необходимо предпринять, чтобы все разрешилось, а не усугубилось ещё больше. Прийти в гости — единственное правильное решение, и зеленоглазый его даже поддержал. Не за горами Новый год, они будут дома и не против гостей. Но Стив юмора бы не понял, скорее всего. Портить праздник которого тот так сильно ждëт не хотелось. — И поэтому ты решил примерить на себя образ бунтаря-подростка? Ну что ты за еблан, Макс?! Только вот напряженные плечи расслабляются, стоит только заметить на губах солнышка улыбку. Максим делает первый неуверенный шаг в сторону калитки, попутно подталкивая Стива в плечо, внимательно наблюдая за реакцией. Тот кивает сам себе (или ему?), отступая назад, в сторону ворот. Что-ж, можно считать это хорошим знаком. Можно же? — Я собирался сегодня в такой суматохе, если честно. Залез в первое, что увидел и… Кончик языка показывается из разомкнутых губ, Максим спешно отводит взгляд, возвращаясь к разным радужкам, подсвеченных светом фонаря, в которых пожаром горит волнение. — Мне столько всего тебе нужно рассказать! Последняя фраза — как мед для ушей. Как доза транквилизаторов для души. Не просто написал в сообщении о переживаниях, а напрямую поделиться решил. Пусть и ведомый какими-то своими помыслами, но пришел же. — Буду рад услышать твои новости. С одним лишь условием, — Максим тянется рукой в нагрудный карман под заинтересованный взгляд. В руках показываются ключи. — Мы поговорим в теплой квартире. Идёт? Стив согласно несколько раз кивает. Отступает в сторону, пропуская к калитке, и сам дергает кованную решетку услышав звуковой сигнал открывающегося видеодомофона. Еще в середине ноября он ввёл жесткие ограничения во взаимодействии, а сейчас так уверенно открывает уличную калитку и проходит на территорию, а после и в теплый подъезд, будто и не было этой пропасти. Будто всё у них хорошо. Кажется, Макс в самом деле никогда не поймет, что творится в этой прекрасной голове, но обещает себе хотя бы попытаться. Максим тихо ступает следом, изучающе разглядывая спину перед собой. Упрашивает сам себя не налажать хотя бы здесь, и покрепче стискивает в левой руке пакет из продуктового, в правой — ключи от квартиры. Только вот когда оказывается запертым в тесной кабине лифта, вся хвалёная выносливость заканчивается: нос на голом автомате шумно втягивает в себя аромат, которым за пару секунд пропиталась тесная металлическая коробка. Ласкающий, истощенный разум, запах мяты и лайма заползает в каждую клеточку сознания, ударяя волной наслаждения по всему организму. Стоять в такой близости к человеку, который сейчас как доза, необходимая для наркомана, почти невозможно. И на колени бы спустился, как мечтал миллиарды раз. Только понимает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Стив на шумный вдох со стороны кидает осторожный взгляд на альфу. Скользит глазами по поджатым в привычной манере губам, прикрытым в момент вдоха глазам, и замирает на кончике носа, под которым не видно колечка подавителя. Только вот намек на какую либо панику отсутствует. Он ведь давным-давно хотел дышать полной грудью. Без фильтров в носу, что мешают прохождению феромонов. И если уж сейчас пришел, стоит в такой близости, решает сам для себя — этот вечер должен быть либо новой точкой для отправления в лучшее, либо той, на которой всё закончится. А если сегодня всё закончится, он не может отнять у себя шанса насытиться ароматом любимых переспелых персиков. Слава облокачивается спиной в стенку лифта, прикрывает глаза и также, как парой секунд назад делал альфа, втягивает носом запах. Не так откровенно и шумно, но незамеченным действие не остается. — Дома если что есть блокатор, — на всякий случай хрипло сообщает Максим, судорожно вспоминая точно ли он есть или давно отправился в мусорное ведро. — Ладно? — Хочу чувствовать тебя. Очередной выстрел в и без того потрёпанное сердце. Сердце в ответ на очередной удар делает кульбит в грудной клетке, принося легкое чувство покалывания. После услышанного то ли в объятия сгрести, то ли задохнуться от признания, то ли зарыдать от накативших эмоций, которые волной по телу бегут, срывая все стопы. И рад сейчас от услышанного, но предупреждает всё равно о последствиях. — Очень серьёзный шаг, Стюш. Хватит пары минут для того, чтобы ты закрепился и тогда не сможешь… — А ты? — Стив перебивает, с прищуром смотря в глаза. — Хочешь меня чувствовать? — Больше всего на свете, крох. А ещё больше всего на свете Максим хочет зайти в квартиру, закрыть ее изнутри на ключ и швырнуть связку куда-нибудь в окно. Чтобы ни малейшего пути к отступлению. Кабина лифта останавливается на нужном этаже и в приглашающем жесте раскрывает створки. Слава выходит первый. Уверенной походкой направляется к знакомой двери и, останавливаясь у закрытой квартиры, осторожно постукивает носком кеда о стенку, стряхивая остатки снега. Только когда дверь квартиры закрывается за спинами, Макс позволяет себе расслабиться и растянуть губы не в вымученной улыбке, а в искренней. А Слава только сейчас позволяет себе озвучить мучающий его вопрос всё то время, что они ждали лифт и пока в нём же поднимались на нужный этаж. — Ты плохо выглядишь. Ты болеешь? Он уже видел такое, когда Макс приехал на дачу к Роме и Марине. Только тогда картина была не такая печальная. Некогда розоватый оттенок кожи сейчас выглядел потускневшим и больше походил на серый цвет. А чернота под глазами и состояние глазных яблок сигнализировало о том, что либо человек не спал несколько суток, либо находится в сильнейшем стрессе. Заболел Максим еще в первый день знакомства. Осознал это только тогда, когда пришел домой и понял, что подавитель сдох. Убедился в болезни за два месяца миллиард раз, особенно, когда вещи принесенные Арсом, теряли успокаивающий аромат. Оказывается, жить в ожидании сообщений не так сложно, как дождаться новой порции шмоток. Больше всего, когда предыдущая партия уже выстирана и с заботой уложена в пакет. — Всё в порядке, зайчик, — врёт так, будто очевидное не на блюдечке с голубой каёмочкой преподнесено. — Тяжелое время выдалось. Не бери в голову. Скоро всё пройдёт. Особенно если ты больше не будешь убегать. Надеется, что это «скоро» действительно не за горами. Макс в волнении смотрит на рядом стоящего зайчика, выжимает тормоза в пол, ставит на ручник и ждёт. Примеряет на себя в очередной раз роль послушного пса, что сидит рядом с наполненной миской любимого корма, в ожидании одного короткого «можно». Стив согласно кивает, провожает взглядом удаляющуюся в сторону ванной спину, поджимая губы. — Сначала ты примешь горячую ванную, а после мы поговорим, идёт? Слава морщится от неприятной вспышки флешбэка, где Максим также говорит про мытье как раз после того, как ему помогли избежать изнасилования. Неужели настолько мерзко? Настолько противно, что даже для разговора ему нужно отмыться? Сомнения накатывающей волной подступают к горлу. Но он упорно молчит. Смотрит, как Максим настраивает воду, затыкает слив помпой и возвращается обратно. — Не ищи подвоха там, где его нет, крох. На улице минус четырнадцать, а обувка, в которой ты пришлёпал ко мне, подходит в лучшем случае для прогулок летом, в худшем — теплой осенью. Макс подходит вплотную к сжавшемуся зайчику, позволяет себе уложить пальцы на подбородок, вынуждая закинуть голову назад. От невинного прикосновения под кожей пальцев жалятся тысячи иголок, пропуская по телу и сознанию импульсы удовольствия. Только насладиться вдоволь не удаётся, потому что в глазах напротив читается смятение. — Меньше всего я хочу, чтобы через пару часов ты слёг с температурой и пребывал в невменозе несколько дней, — мягко принимается к разъяснению. — Я, конечно, не против полечить тебя, даже бульон сварю, но давай ты послушаешься и сделаешь как я прошу: примешь горячую ванну, отогреешься, расслабишься, и мы поговорим? В завершении монолога Макс позволяет себе еще чуточку вольности: мягко касается губами теплого лба, прикрывает глаза, прижимаясь к коже и успокаивает разбушевавшегося внутри паршивца, требующего поцеловать не в лоб. Бесёнок, до этого сидящий на левом плече, уверенно занял место в грудине и с такой силы сжимает орган, качающий по организму кровь, что дышать почти невозможно. — Прости… — Стив шумно сглатывает, тянется пальцами к запястью, придерживающий подбородок, и ласково сжимает их на руке. Чувство непонятной дрожи за очередной приступ недоверия на обычное проявление заботы, которая воспринимается в штыки, заглушается тёплой улыбкой. Такой тёплой, что на душе остаётся этим же приятным пятнышком. — Что это, крох? Взгляд падает на перебинтованный палец. Макс хмурит брови, отгоняя от себя мысли о том, что скрывается под бинтами и насколько там всё серьезно. Надеется только, что это не очередная осознанная попытка причинения боли. — Это случайность. Одна из тех, о которых мне тебе нужно рассказать. Ты просто не представляешь, насколько много у меня новостей. Под согласный кивок альфа улыбается краешками губ и еще раз касается теплого лба. Мысленно благодарит судьбу, что сейчас его не отталкивают. Запах, оставленный на вещах, помогает сдерживаться и окончательно не свихнуться. Однако, как оказалось, этого слишком мало. Сейчас, когда стоит рядом с зайчиком и полной грудью вдыхает его аромат, понимает это особенно чётко. Хочется больше, глубже, откровеннее, но стопорит сам себя. Максим дал себе обещание, что когда придет время и Стив окажется в этой квартире, он не облажается. Только не снова. Отправив Стива отогреваться в теплую ванну, заранее выделив ему свою футболку, шорты на завязках, которые точно будут большими, и полотенце, Максим заходит в комнату. Спешно прячет чужие вещи, оставленные еще с утра на постели, в шкаф, надеясь, что в него чудик точно не полезет. Достает оттуда же маленькую аптечку и залезает с ногами на диван, принимаясь за работу, перед этим отправив Арсу сообщение о том, что Слава, если что, у него. Томительное ожидание сводит с ума, а шум из ванной комнаты манит к себе с такой ненормальной силы, что если не предпринять попыток к отвлечению, он точно наломает дров. На полученный ответ в виде трех вопросительных знаков отвечает, что сам не особо понимает, что происходит, но введёт в курс дела позднее. Когда сам поймёт. Экран включенного ноутбука приветливо загорается. Единственный человек, кто был рад отстранению по службе — мама. Не напрямую, конечно, сообщила об этом, но Максим и сам всё знает. Она с самого начала скептически отнеслась к решению сына вступить в ряды гвардии, хотя бы потому, что он же, блять, творческая личность с мозгами программиста и «такое будущее не для тебя», но лаконично промолчала, впервые увидев ребёнка в форме. За это он любит свою мать всей душой. Ценит за то, как женщина умеет быть рядом, давать оценки тем или иным действиям при этом не принижая выбранную тактику жизни. Сейчас, пока Макс помогает с развитием её магазина и подготовкой карточек для рекламного размещения, невольно ловил себя на том, что, может быть, он бы правда смог стать хорошим маркетологом или разработчиком. Только вот не уверен до сих пор, что смог бы таскать на себе деловой костюм пять дней в неделю и мило улыбаться заказчикам, презентуя себя и свою работу. Ему нравится делать то, что делает сейчас, но это не больше, чем просто хобби. Пусть это хобби приносило бы куда больше заработанных средств, нежели работа в органах, но это точно не та ниша, которой он был бы готов посвятить свою жизнь. Стив выходит из ванной, когда большая часть работы проделана и отправлена матери на согласование, перед запуском пилотной рассылки. Максим с улыбкой скользит взглядом по раскрасневшемуся зайчику в длинной футболке доходящей почти до коленок, и выглядывающих под ней однотонных шорт. Ловит себя на мысли, что ему идёт. Не безразмерная одежда, нет. То, как на нем сидят его шмотки. Слава смущенно отводит взгляд, садится рядом на разобранный диван и заглядывает в экран ноутбука. — Помогаю матушке. У неё свой интернет-магазин. — Максим отодвигает ноутбук, тянется своей рукой к мокрому бинту и тихо цокает. — Чего не снял то? — Задумался, когда залез в ванную. А потом как-то уже поздно было. Слава жмёт плечами, придвигается ближе, позволяя снять с пальца мокрый бинт. Внимательно наблюдает за тем, с какой бережностью сидящий рядом осматривает порезы. Как дует, когда промывает подушечку перекисью и смазывает заживляющей мазью. Как прячет израненный палец под чистым бинтом и оставляет мягкий поцелуй сверху. — Хорошо, что зашивать не пришлось, — заключает спустя некоторое молчание Макс. — А теперь, зайчик, я готов услышать все твои новости. Рассказывай. Стив залезает поглубже на диван, подгибает ноги в коленях, подтягивая их к груди, и, тяжело выдохнув, начинает свой рассказ о пережитом дне. Про встречу с дядей и появление порезов на пальце. Про маму и вернувшуюся память о смене имени. Не забывает рассказать и о том, как жил всё это время, пока они не виделись с Максимом. Откровение выходит сумбурным. Слава в волнении глотает слова, сбивается, прыгает от ситуации к ситуации. Но Макс слушает молча, прекрасно улавливая суть сказанного. И рад за разноглазое чудо, что не один теперь в этом мире, что нашел своего родного человека. Пусть и так случайно, спонтанно, но в груди всё равно болит от того, насколько искалечило жизнь ребенку всего одно неверно принятое когда-то решение. И родительницу его ненавидеть не может, ведь не знает сути, толкнувшей к принятию решения. Но злится на неё всё равно за то, что не брату родному оставила сына, а скинул на плечи гиен, которые столько времени измывались над не окрепшей психикой тогда еще ребёнка. Хотела же, наверное, как лучше — всё для сына, чтобы вырос хорошим человеком, знающий себя и своё тело. Только почему брату не сказала, где искать? Что-то не сходилось во всей этой истории. Либо образ родительницы был слишком романтизирован, либо что-то недоговаривает дядя, либо есть что-то третье. И это третье гораздо ярче выделяется, нежели первый и второй факт на фоне всего услышанного. Единственный, кто хоть как-то смог бы пролить свет на ситуацию — дядя Стива, с которым Максима, вроде как, хотят познакомить. Макс отвлекается от раздумий, когда Слава в очередной раз тяжело выдыхает и, заглядывая в разные радужки, задирает одну из штанин широких ему шорт. Отводит ногу в сторону, раскрывая и демонстрируя внутреннюю часть бедра. В приглушенном свете светильника кожа кажется молочной, с розоватыми выпуклыми шрамами и проступающими ниточками фиолетово-бордовых вен. Зайчик тянется дрожащими пальцами к запястью альфы, опускает ладонь на обнаженную кожу. Подушечка указательного пальца натыкается на первый шрам. Так близко к паховой складочке, что у Максима дыхание перехватывает. Кожа в этом месте особенно нежная. Насколько же это должно было быть больно? — Я не соврал, когда говорил, что они с детства. Мне было двенадцать. Именно тогда я плакал в последний раз, не прибегая к физической боли. Не понимал причины, почему не удавалось выпустить из себя рвущийся наружу комочек из боли и попробовал… — Стив замолкает на несколько секунд, сжимает пальцами дрогнувшее запястье и грустно улыбаясь, продолжает: — нашел на территории школы бычок, кем-то кинутый, и прижег. Стало легче после слез. Под несильным давлением палец скользит на следующий бугорочек. Буквально в нескольких миллиметрах от первого. — Тринадцать. Тогда она за мной не вернулась. Я год топил в себе всю боль и разочарование, и в тот день не сдержался. Тоже от сигареты. Макс глаза прикрывает, отгоняя от себя очередную вспышку желания прямо сейчас сжать в объятиях. Вжать в себя с такой силой, чтобы внутрь запихнуть вместе с ногами. Чтоб маленький зайчик не причинял больше себе боли, потому что необходимости не будет. Когда палец перескакивает на третью отметину, позволяет себе немного вольности: едва ощутимо гладит неровный рубец, силясь забрать хоть толику боли, что тогда испытывал его мальчик. — Четырнадцать. Раскалённая шляпка гвоздя. Я всё еще ждал её и его. Сделал на зло. За то, что они не рядом со мной. Тогда он загноился. Сильно. Я испугался, что мне ногу ампутируют, потому что выглядело всё очень жутко. И врачи школы как один подтверждали, что вот кому нужен будет калека безногий? Дал себе слово больше не заниматься таким. Но… Не поддержка. Не помощь в установке, поиске и решении проблемы. А вот так вот — обычное давление и манипуляция в сторону потерянного существа, которому просто не хватало теплоты и понимания. Палец двигается дальше. Опускается на очередную отметину. После сразу на другую. — Пятнадцать и шестнадцать. Я не остановился. С каждым новым словом голос Славы теряет какие либо краски. Он звучит всё тише и тише, на душе оседая такими же отметинами. Максим представить себе не может, насколько сложно открывать подобные подробности своей жизни кому-либо. И молча благодарит сидящего рядом за то, что тот продолжает. — Семнадцать, — Стив судорожно выдыхает, облизывая губы. Морщится от воспоминаний. — После первой ночи с Денисом. Я знал, что меня не будут носить на руках, целовать и боготворить только за то, что я есть, но… Не таким себе представлял свой первый раз. Я не знал тогда, что так можно — попользоваться и просто уйти. В тот день я подумал о том, что убить себя — не такая плохая идея. Нашел в ящике какие-то таблетки, но не смог. Мне почему-то отчаянно хотелось жить. Вместо смерти и избавлении самого себя от мучений я выбрал другую тактику… — Тише, — Максим поднимает глаза, смотрит в разные радужки, в которых черная тоска, но мягкие губы всё равно застыли в вымученной улыбке. Славе больно и страшно, и он это понимает. — Я рядом. Хочешь, остановимся сейчас и продолжим позже? — Артур, — зайчик отрицательно качает головой, ведёт чужой рукой по своему бедру дальше, останавливаясь на очередном ожоге. — Перед уездом на неделю в Нижний Новгород, Денис сказал, что за мной будет приглядывать его друг. Наше с ним знакомство вышло не таким… Не таким, как обычно знакомятся люди. Максим сжимает скулы до мерзкого скрежета зубов друг об друга при упоминании об обмудке. Гасит в себе вспышку агрессии, оставляя на лице маску озабоченности откровением солнышка, но мысленно отрезает ублюдку все его хозяйство. Отрезает и ему же скармливает. Ему и мудаку Денису, который не знал о происходящем, как удалось выяснить в ходе рассмотрения дела Артура, только от ответственности это не спасает. Денис, который должен был оберегать и хранить этого прекрасного зайчика, не справился со своими обязанностями. Не защитил. Привел в дом мразь, который не только пользовался уязвимым ребёнком в его отсутствие, но и коттедж нафаршировал камерами до отказа. И если видимые камеры выступали действительно как мера безопасности, то скрытые устройства, раскиданные даже в ванных комнатах, ничто иное, как нарушение неприкосновенности частной жизни. — Восемнадцать, — палец останавливается на самой свежей отметине. — В тот день, когда мы с тобой поехали в коттедж и на набережную. Помнишь? Каждый год на идеальной коже появляются новые и новые рубцы, которые никогда не исчезнут и будут напоминать о произошедшем даже в глубокой старости. Каждая отметина на бедре принадлежит тому или иному человеку, который сделал больно ребёнку. И Максим бы тоже хотел иметь свою отметину — метку на тонкой шее, поставленной с добровольного согласия. Только её и никакую больше. Но реальность печальна. Он уже внес свою лепту в столь идеальное тело, и изменить это невозможно. Чем он лучше тех мразей, которые так жестоко поступили с ни в чем не повинным человеком? Разве он может считать себя лучшим только потому, что сейчас ему открывают душу и раскрывают секреты, позволяя к себе касаться? — Мне очень жаль, Стюш. Максим ненавидит себя с того самого дня, когда Арсений приехал и поведал историю о ожогах на бедрах. Ненавидит себя за то, что сам не спросил спокойно. За то, что сорвался и сделал больно. За то, что напугал своим поведением. За то, во что вылилась его ярость и агрессия. Не направленная на Стива, но, как оказалось… Направленная. — В тот день много что произошло, да же? Утро такое хорошее, доброе, а потом… Мама всегда говорила, что если черная кошка перебежит дорогу, то не миновать беды. Я говорил, что черная кошка, это просто кошечка, которая бежит по своим делам. Но в тот день, когда мы уезжали на такси из дома Ромы и Марины, перед машиной пробежала та самая кошечка. И всё сломалось, разрушилось. — Давай сделаем так, чтобы здесь… Максим тоскливо смотрит на неподвижного Стива. Тот застыл в одной позе, вытянулся как тетива и молчит, словно вердикта ожидая. Подушечка пальца скользит по не тронутой нежной коже бедра, возвращается к рубцам, проезжаясь по каждому. — Не появилось новых увечий в девятнадцать? И в двадцать. И в двадцать один. И вообще никогда. Давай? Слава неуверенно кивает. Отводит взгляд, смотря куда угодно, но только не в глаза. Губы прикусывает, сдирая с них обветренную кожу, и сидит так тихо, будто его прямо сейчас мокрыми тряпками сгонят с кровати и вышвырнут за дверь. Прикосновение к рубцам ощущается странным жгучим комочком внизу живота. Ему приятно и в тоже время беспокойно, потому что никто раньше не касался настолько открыто. — Ты можешь их не трогать… Звучит так тихо, что Максим не сразу понимает, вопрос это или утверждение. Недоуменно вскидывает брови, встречаясь своим взглядом с настороженным и затравленным Стива. — Если тебе мерзко, — придушенно шепчет чудик. — Ты можешь не касаться их. Тебе не обязательно. Максим так резко оказывается лицом у паха, что Слава даже понять не успевает, что происходит. А когда мелкие точки с нежностью и осторожностью целуют, облизывая, в панике хватается рукой за плечо, сжимая его через ткань футболки, и приглушенно всхлипывает. Стив помнит, с каким отвращением к его нюансу относился Денис. Помнит, с каким негодованием рычал на него за то, что из-за рубцов супруг не может насладиться видом полностью обнаженного тела, ведь они всё портят. Помнит всё еще. Никогда не забудет этот взгляд. Разве он мог подумать, что кто-то когда-то будет с таким трепетом и нежностью целовать его мерзкие шрамы? Что кто-то вообще хоть раз захочет их касаться и при этом будет смотреть так, словно не ожоги под кончиками пальцев, а что-то ценное? Не оскорблять, обвиняя? Водить влажными губами, касаясь столь нежно, будто не плоти касаются, а нежных бутонов цветка? Максим неторопливо прыгает от шрама к шраму, зализывая и зацеловывая каждый. По одной только выброшенной фразе о не касаться, прекрасно понимая, что вряд ли кто-то делал так же. Хотя ведь стоило. Стоило если как минимум не касаться, то как максимум попытаться понять причину их возникновения. Кончиком языка скользит по бархатистой коже еще некоторое время, вкладывая в действие всю теплоту, что пробуждается к омеге. Макс нехотя отстраняется, ощущая прилив возбуждения между собственных ног от такой близости. Не то, что сейчас так необходимо. Сейчас нужно показать зайчику, что он в безопасности и может чувствовать себя спокойно. Ладонь без силы давит на грудь, вынуждая Стива опрокинуться на спину. Максим укладывается сверху, накрывая собой, словно одеялом. — Я бы вылизал тебя всего, крох, — тихий шёпот куда-то в шею, под довольное сопение. — Они — это часть тебя. И тебе стоит поскорее привыкнуть к тому факту, что под поцелуи будут попадать тоже. — Привыкнуть? — робко уточняет Слава. — Да. Если позволишь. Стив кивает. Позволит. Не только чтобы касались мерзких отметин, но еще чтобы рядом был. Всегда. Тонкие пальцы тянутся к бритому затылку, несмело скользят подушечками, вспоминая забытое чувство приятного покалывания под тихий-тихий полустон куда-то в шею и громкое урчание собственного живота. Макс с улыбкой вскидывает голову. — Кушать хочешь? Проголодался, зайчик? Слава опять кивает, как болванчик. Он изголодался. По вниманию, по заботе, по трепетному отношению и по теплоте внутри груди, которая появляется всякий раз, когда Максим рядом. Даже в те моменты, когда он до ужаса пугал, она всё равно грела душу изнутри. Стив понял это только сейчас. В приглушенном свете светильника, придавленный сверху тяжелым телом, которое отпускать не хочет. Вжимает в себя крепче за шею. — Шакшуку будешь? — опаляя дыханием линию челюсти, интересуется Максим, приподнимаясь на локтях. — Звучит как какое-то ругательство… Что это? Вместо ответа на вопрос Макс поднимается с дивана, притягивает к себе разноглазое чудо, покрепче сжимая в объятиях, и отпускает того, только дойдя до кухонного островка. Сгружает осторожно, усаживая на стул, будто фарфоровую статуэтку, а не живого человека. Несколько раз невесомо целует в висок, и принимается к выгрузке продуктов из брошенного у холодильника пакета, рассказывая о своих делах. Тактично замалчивает моменты, в которых умирал, лежа на том самом диване, где виновник его агонии сидел парой минут назад. Говорит об отце. О том самом телефонном звонке, с которого всё началось, когда Максим отпустил одного в коттедж, хотя стоило пойти самому или как минимум вместе. Отвечает на неловкие вопросы о том, как сидел в СИЗО в ожидании суда по делу Славы, заверяя спешно, что ничего страшного не случилось. Его не били, не пытали и не унижали, как тот себе накрутил. О чем угодно говорит, но не о том, о чем следовало бы. Опять. И мысленно усаживает самого себя на кол, борясь с внутренней войной, где две стороны. Первая — прямо сейчас открыть правду о закреплении истинности, от которой столько времени мучается в отсутствии Стива. Вторая — перенести разговор хотя бы на завтра, потому что у разноглазого чуда день и так насыщенный на эмоции, а откровение может стать последней каплей для взрыва. Как он вообще отреагирует на то, что от него столько времени скрывали правду? Очевидно, взбесится. Очевидно, начнёт кричать. Макс не против даже пары оплеух. Заслуженно. Только вот поймет ли? Поверит ли? Или в очередной раз сбежит, как самый настоящий русак, за которым даже на реактивных кроссовках не угнаться? Умом Максим понимает, что это необходимо: откровение на откровение. Стив поделился и заслуживает для себя такой же честности. Но нежелание потерять того, кто сейчас сидит на его кухне, слишком эгоистично-зудящее. — Решил отметить очередное закрытое в мою пользу дело, — Максим с мастерством прячет в себе беспокойство, широко улыбается ставя на стол бутылку с вином и два бокала. – Составишь компанию? — Напоить меня хочешь? — Слава глаза щурит, прикусывая нижнюю губу, скользит от карего к неприкрытому голубому глазу и ерзает на стуле. — Не надейся. Налью тебе чуть больше, чем половину бокала. Стив улыбается, прячет в этом жесте очередное сомнение, которое не ускользает от взгляда рядом стоящего. Максим желает, чтобы пропасть раскинутая между ними перестала существовать прямо сейчас. Чтобы два берега примагнитились друг к другу. Приклеились на суперклей. Намертво. Чтоб даже в самую сильную бурю их не разорвало, не оторвало друг от друга. — Ты теперь всегда ходишь без линзы, да же? Неуверенное со спины, пока Максим выбивает яйца в сковороду заставляет вздрогнуть. Он не сомневался, что даже в этом Стив винит себя. Из-за него же попал под суд, из-за него же сидел в СИЗО и ходил без линзы. Только вот не из-за него. А за него. И если бы нужно было отсидеть, он бы отсидел. Пока все считают, что Максим переживает за обстоятельства, сам Максим не сожалеет о содеянном. Жалеет, что не убил. Единственное, что успокаивает душу, Артуру за колючей проволокой устроят тёмную. И не один раз. Чтоб ублюдок на себе испытал, каково это, когда пользуются без явного на то согласия. — Не вижу смысла прятать то, что и так уже многие видели. Прятать глаза от всех — необходимость для сокрытия физиологической особенности перед коллегами. Любой выход из дома без линзы, даже в ларек за молоком, мог раскрыть секрет. А сейчас, когда важные для Максима люди и так увидели его настоящим, прятаться от кого-то другого желания больше не было. Какой в этом смысл? — Когда мы познакомились с тобой в первый раз, ты сказал, что о твоём секрете знает только твоя мама и Сеня. Но тот парень с набережной… Он ведь тоже знает. Почему ты мне соврал? — Андрей не был в курсе, — брови вопросительно ползут вверх, Максим изучающе смотрит на Стива через плечо. Тот ожидаемо не верит, но всё равно кивает. — Эй, крох. Что такое? С чего ты взял, что он знает? Слава прикрывает глаза, силясь испариться, слиться со стулом, на котором сидит, и перестать существовать от сковавшей неловкости. Но всё равно говорит о фото, которые видел в телефоне альфы, когда появился в этой квартире в первый раз. Ему стыдно за то, что тогда так нагло начал листать чужие фотки. Хотя ведь стоило заблокировать телефон после просмотра первого фото с байком. И ничего бы не было. Ни стыда, ни сомнений, которых и так через край. — У Андрея фетиш на гетерохромию. Типа это что-то такое запредельное и неземное. Ну и уговорил меня на фотосессию. Он был в линзе. Я, по его мнению, тоже. Мы с ним тогда были близки. Ну, знаешь как… Макс замолкает на некоторое время, пытаясь подобрать более лаконичное слово, чем «трахались». Поскольку то, что было между ним и Андреем, иным словом не назвать. Они просто трахались. Грубо, несдержанно и резко. Максим таким образом выплескивал накопившуюся агрессию, а Андрей — мазохист, который разучился кончать, если его не придушить в нужный момент, ещё в семнадцать. Андрей единственный, кому был раскрыт секрет о предпочтениях в постели, и не был против обездвиживания, порки и даже несдержанных укусов. Единственная плата за его терпение — позволять финишировать и контролировать процесс асфиксии во избежание летального исхода. И то и другое устраивало обоих. Сообщать Стиву о своих пристрастиях к причинению боли в постели не хотелось. Как минимум потому, что сам Стив плавится исключительно от проявленной в его сторону нежности. И с ним хочется этого: гладить, целовать, прижимать к себе. С ним хочется заниматься любовью, а не трахаться. Показать, что такое наслаждение без боли. Самому себе напомнить, что это такое — когда под тобой сладко стонут, а не требуют укусить или придушить. Как максимум — его бы это просто напугало. — Встречались, да? — Слава судорожно облизывает губы, сообщая догадку, впиваясь стеклянным взглядом в глаза напротив. — Поэтому он тогда так себя повёл, когда меня увидел. Всё вот это вот звереныш из цирка сбежавший и всё такое. Заревновал, да же? — Крошка. Мы с ним просто спали. Просто перепих без каких либо обязательств. Между нами не было каких-то иных договоренностей. И хочу, чтобы ты знал. Максим тянется своей рукой, к руке лежащей на поверхности стола. Проводит кончиком пальца по теплой коже, как пару месяцев назад делал, сидя в кофейне. Тогда всё было настолько идеально и радужно, что если бы кто-то сказал, что меньше чем через сутки всё полетит в тартарары, он бы рассмеялся. — Я разорвал с ним общение в первый же день, как только познакомился с тобой. — Почему? — Очень… Странный вопрос, Стюш. На стол опускается сковородка с ароматной шакшукой, корзинка с хлебом и нарезанные овощи. По кухне разносится очередное громкое урчание живота. Только вилку в руку Стив брать не спешит, смотрит настороженно на Максима. — Ну, я же мог тебе отказать? Откуда ты знал, что мы будем, ну… Вместе? Максим не знал и уверен не был. Пока в квартиру к Паше с Арсом не приехал. Пока разноглазое чудо самостоятельно не обнял первый. Но то спонтанное решение о разрыве с парнем, с которым трахался на протяжении нескольких лет, считает своим одним из важных и главных решений. Хотя бы потому, что после нотки ревности со стороны Андрея весь запал иметь что-то общее пропал. Больше всего на свете Максим ненавидит, когда нарушаются установленные ранее правила и рамки. — В конечном итоге я же не прогадал? Стив согласно кивает, вкладывает в руку столовый прибор под заинтересованный взгляд и отправляет в рот первую порцию блюда со странным названием. Несколько раз пережевывает, тянется за новой порцией и удивленно вскидывает брови. Это действительно вкусно. — Ну как? — Очень вкусно. Похоже на обычную яичницу с овощами. Но правда очень вкусно! — Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу. Максим наигранно дует губы, но по настоящему не обижается. Видит же, что приготовленное пришлось по вкусу. Вот в чём, а в готовке он преуспевает более чем. Даже матушка порой приезжает чисто ради ужина, потому что самой готовить лень. Особенно, когда Егор на смене. — Кто? — Персонаж из сериала «Игра престолов». Ты не смотрел? — под отрицательное качание головой, Максим разливает вино по бокалам. — Отлично. У нас с тобой много времени на то, чтобы приобщить тебе к шедеврам кинематографа. Я, считай, в отпуске. А ты, считай, на каникулах. Длительных. — На каникулах? Стив брови вопросительно вскидывает, испытывающие смотрит в разные радужки. Максим только плечами жмёт и чокается своим бокалом о бокал зайчика. — До весны у тебя есть время подумать по поводу поступления в университет. Остальной ужин проходит в спокойной обстановке. Однако от внимания не скрывается, что Стив то и дело бросает лихорадочные взгляды. Порой как-то сконфужено отвечает на вопросы и вроде всё как обычно. Макс давно привык к некой нервозности со стороны зайчика, но настолько вопросительных взглядов не помнил. — Так, — Макс осушает до конца свой бокал, цепко сплетает пальцы и без силы сжимает прохладные конечности в своих ладонях. — У меня есть секрет, которым я очень-очень хочу поделиться с тобой. И сделаю это, но ты мне сейчас расскажешь, что тебя беспокоит? Играть так по-крупному. Его собственные сомнения и страхи давно научился прятать и скрывать. А вот Стив себя изнутри съедает не озвученными вопросами и всё это может вылиться во что-то большее, чем очередной хаос. Потопит же сам себя. — Ладно, — зайчик повторяет движение — вливает в себя кислое вино не одним глотком остатки, но большую часть, морщится от странного послевкусия, но от вопроса не уходит: — Андрей этот на набережной тогда сказал, что тебе нравится грубо и с силой. Когда ты его по щеке ударил и за шею схватил, он даже вроде… Ожидал этого. Тебе так нравится? Бить нравится, да же? — Я тебя никогда не ударю. — Вопрос был в другом. Макс мысленно отвешивает себе болезненный подзатыльник. Сам же спросил, а теперь на попятную? Большим пальцем проезжается по тыльной стороне ладони в успокаивающем жесте. Только кого успокаивает то? Сам себя или Стива? Взвешивает все за и против некоторое время и, прикрывая глаза, выдыхает: — Если умолчу о том, что привык к тому, что в постели, помимо обычных прикосновений, приемлю грубость — совру. Врать тебе не хочется совершенно. Поэтому да, мне нравится. Нравится, когда можно шлепнуть или укусить. Нравится несдержанно и грубо. Не контролировать себя, отключать голову и полностью отдаваться процессу. Нравится чувствовать власть над чужим телом и знать, что только от тебя зависит, закончит партнёр или нет. Про то, что шлепки — далеко не шлепки, а укусы — далеко не единственное, что доставляет удовольствие, решает умолчать. — Со мной тоже так хочешь? — Боги, Слав… — очередной вопрос срывает с губ протяжный стон. — Не хочу я с тобой так. Больно тебе делать не хочу. Я хоть раз причинил тебе дискомфорт, когда мы были близки? — Ты на меня злишься, — слетает с губ спустя продолжительное время. Стив голову опускает вниз, но руки из ладоней сжимающих не убирает. Позволяет касаться себя, самому это необходимо как воздух. — Никогда раньше не называл меня Славой. В первый раз на набережной, ты был раздражён. Второй раз, когда я сказал оставить меня и третий вот сейчас. — А еще я назвал тебя так, когда сегодня увидел у калитки своего дома, — на всякий случай напоминает Максим, не особо понимая, почему привычная форма имени так тяготит зайчика. — Если я и злюсь, то не на тебя, а на себя. За то, что думать рядом с тобой не могу нормально. Защитить не могу, когда это необходимо. Из-за того, что не рядом был всё это время. Знаешь, какая первая мысль появилась в моей голове, когда я только увидел тебя? В карман нагрудный посадить и таскать везде с собой. Чтоб рядом был всегда, каждую секунду. Быть для тебя стеной или броней, через которую никому не пробиться. А в итоге только больше косячу, давлю, рычу на тебя, хоть ты и не заслужил ничего этого. Понимаешь? — Ты и так моя броня. Мне с тобой спокойно и хорошо. И мысли как будто в порядок приходят. Даже дышится как-будто по-другому, представляешь? Просто… Иногда я говорю не то, что думаю или не то, что хочу. Когда ты приезжал в пансионат, я каждый день наблюдал за машиной в окно. Хотел к тебе выйти, но не выходил. А когда вышел, произошло то, что произошло. Я не хотел говорить, чтобы ты меня оставил и про замужество со злости напомнил. У меня семь пятниц на неделе, и это не оправдание. И я мямлю вечно, веду себя правда как аутист, и это тоже не оправдание. Только вот прав тогда был твой Андрей. — Во-первых. Звук царапающих ножек отодвигаемого стула бьëт по нервам. Стив прикрывает глаза и опускает руки вниз, когда успокаивающие ладони исчезают. Укладывает свои на голые коленки. Нервно царапает ногтями чашечки, сглатывая подступивший комок очередной паники. Только теплые руки, уложенные на щеки, не дают свалиться в пропасть. Наоборот, заставляют распахнуть глаза. — Андрей не мой. Губы осторожно касаются виска. Тёплые. Мягкие. Нежные. Самые лучшие губы, которые были в жизни Стива. Те самые губы, которые самому хочется целовать постоянно. — Я достаточно доступно объяснил ему, что он не прав. Во-вторых, — ласковый поцелуй в бровь. — Ты не аутист, ты удивительный. В третьих. Ты не зверёныш, не замухрышка и уж тем более не мямля. Стив морщится от упоминания обращений, которым его наградили на набережной. Короткий поцелуй в губы моментально выбивает из головы какие-либо мысли. — Ты самый красивый. Самый лучший. Невозможно нужный и просто охренеть какой важный для меня человек, Стюш. Максим вновь мягко касается губ в невинном поцелуе, упирается своим лбом в лоб зайчика и тихо выдыхает на губы, которые до ахуя хочется засосать прямо сейчас. Вылизать жаркий рот, и не только его, но в очередной раз останавливает сам себя. — Со мной сложно… Тихий шёпот вынуждает улыбнуться. Сложно — не то слово. Но и Максим вроде как к трудностям привык. А за последнее время и вовсе иммунитетом обзавелся. — Временные трудности. Мы их преодолеем. — Я сам не знаю, чего хочу… — Будем разгадывать шарады вместе. Так даже интереснее. — Неуравновешенный и эмоционально не стабильный… — Это может сыграть нам на руку, в определенных моментах нашего с тобой быта. Уже несколько раз сыграло ведь. Стив заливается краской, прекрасно понимая, о каких моментах говорит Максим. Облизывает губы, замечая как вспыхивают глаза напротив. — Не социальный. — Тем лучше. Будем вместе тюленить дома за просмотрами сериалов и фильмов. — У тебя на всё ответ подготовлен? — А я не готовился. Просто ты сам себя опять загоняешь. Неужели тот месяц, что мы провели с тобой до всего этого, был настолько плох, что ты сейчас так сомневаешься? Стив отрицательно качает головой. Тот месяц был идеальным. Как глоток свежего воздуха после всего ужаса, что он пережил. Максим с ласковой улыбкой продолжает прямо в губы. — Я очень хочу показать тебе, что такое нормальные и здоровые отношения. Отношения в которых заботятся, любят, слушают и разговаривают. Помоги мне показать тебе, каково это, крох. Я без тебя не справлюсь. Поможешь? — Да. Я тоже хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. Максим кивает, еще раз проезжаясь подушечками пальцев по нежной коже щек, и отстраняется. Только вот Стив, не согласный с таким положением дел, укладывает руку на затылок и тянет обратно. Вжимается губами в губы, по органам пропуская лавины удовольствия от прикосновения. Он слишком долго отнимал у себя возможность просто касаться и сейчас сдаваться не собирается. Языком проезжается по сомкнутым губам, которые тут же раскрываются и всасывают в себя влажный кончик. Внизу живота сладко тянет привычный комочек эйфории. Максим в ответ целует ласково, осторожно, не так, как до этого, с напором. Облизывает юркий язычок в своем рту, выпускает из жаркого плена, отвлекаясь на не менее манящие губы, всасывая их поочередно и ласково прикусывает. Ладонь правой руки опускается с щеки на острое плечо, без силы сжимая в дрожащих пальцах, и рычит утробно, когда пуговица на джоггерах расстегивается вместе с ширинкой под натиском ловких пальчиков. И сейчас бы не останавливаться: спустить брюки, перекинуть сладкого зайчика через стол и сделать всё то, о чем Максим мечтал на протяжении столького времени. Вылизать до исступления, полирнуть всё это невозможно нежным и чувственным сексом, а после закрепить еще одним, чтоб до хрипоты в легких. До пустой головы после лавины оргазма. В голове вновь срабатывает кнопка «стоп». — Подожди, солнышко. Отстраняться не хочется. Из рук сокровище выпускать не хочется. Особенно, когда сам Стив прямо сейчас тянется к Максиму. Прохладные пальцы кружат по коже живота, совсем близко к резинке белья, порождая внизу вспышки миллионов фейерверков. Как ему такому вообще можно отказать? Но отказывает. — М-меня… — запинаясь, пряча глаза, шепотом спрашивает Стив. — Не хочешь? Вопрос-сомнение бьёт по голове металлической битой. Несколько раз. Так сильно, что, будь она настоящей, раскроила бы череп. — Охренеть, как хочу, зайчик. Но, — еще один поцелуй в самый уголок губ. — Мне нужно принять душ и кое-чем с тобой поделиться. А после я сделаю с тобой всё, что ты только попросишь. Идёт? Слава смущенно переводит взгляд от губ к глазам и обратно, но кивает. Максим скрывается за дверью ванной, откуда сразу доносится шум льющейся воды, с молниеносной скоростью. Стив лениво убирает со стола посуду, прячет в холодильнике остатки ужина и допивает остатки вина в своём бокале. Кислый алкоголь отдаётся легким шумом в голове. Слава кидает взгляд на разобранный, но не заправленный диван и медленно подходит к шкафу, отводя в сторону правую створку в надежде за ней найти постельное бельё, помня прекрасно, что за левой ничего, кроме вещей альфы. Белье и правда находится на полочках, только взгляд цепляется не за ровные стопки, а на комком лежащих вещах. Будто в спешке их прятали. Рука сама собой тянется к небрежно брошенным вещам, выуживая поочередно знакомые тряпки. Его футболка, которую он, как думал, оставил в пансионате. Черная толстовка, что была отдана в последний день, когда Максим приезжал в пансионат, под предлогом, что ее попросил Арсений. Флисовая рубашка в клетку, которая отправилась в стирку еще два дня назад, но по какой-то причине не была выстирана до сих пор. Ещё одна рубашка, футболка… Стив непонимающе скользит по своим вещам глазами, хмурит брови, ощущая, как внутри разрастается что-то гадкое и тяжелое, словно рукой невидимой кто-то водит, переворачивая все внутренности. Только то самое гадкое и тяжелое чувство не направлено в сторону Максима. Оно направленно в сторону самого Славы, на которого холодной волной из липкого пота обрушивается понимание происходящего. Он не понаслышке знает о закреплении истинности и что происходит с теми, кто после, по какой-то причине, остается один. Если есть метка, и оба представителя живы, она действует как блокатор, глушит чувство одиночества и покинутости. Но если эта метка отсутствует, то каждый умирает. Каждый по-своему. Тяжело. Мучительно. До Стива только сейчас доходит смысл в действиях альфы, когда, таская подавитель, он втягивал запах. Будто не было в носу ничего, что мешало бы чувствовать и заполнять собой легкие. Тогда казалось, что чисто инстинктивно. По инерции. Только сейчас доходит, что нет. Как и то, что серый цвет кожи не мог за пару часов исчезнуть сам собой, как и осветлиться чернота под глазами. Не могли глаза, наполненные тоской и отчаянием, так резко загореть огнем и желанием к жизни. И значить это может только одно. — Зайчик? Первый раз услышав этот голос, Стив морщится. Морщится так, будто это не самый лучший звук, который он слышал в своей жизни. Слава разворачивается на пятках, со злостью смотрит в растерянные глаза и смаргивает застилающую пелену слёз. Теперь он может плакать без причинения себе вреда, только всё равно хочется этой боли. Он жаждет ударить себя, вырвать волосы на голове, прижечь бедро. Потому что пока он наказывал самого себя, не позволяя быть рядом, его альфа умирал. — Ты совсем, что-ли, дурак?! Максим смотрит взволнованно. И от этого взгляда Стиву хочется обнять. Сильно-сильно прижать к себе, уткнуть носом в шею и пообещать, что он больше не уйдет. Не позволит самому себе оставить глупого альфу, который страдал всё это время. Но в груди вспыхивает разочарование. Ему не сказали. От него скрыли то, чего нельзя скрывать. И этот факт с такой силой бьёт по остаткам самолюбия, что единственная кричащая мысль в голове — сделать себе больно прямо сейчас. Нарушить обещанное слово об отсутствии новых увечий на теле. Чтобы через боль себе сделать больно и ему. Эмоции, заглушенные успокоительным, тошнотворными волнами-спазмами, возвращаются. Накрывают с такой оглушающей силой, будто специально мстят за то, что их посмели заглушить и не давали выхода. — Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь. Поддержка коммуникации с пограничником в приступе деструктивного поведения до невозможности проста — поддержка, сочувствие, правда. Настолько просто придерживаться трёх правил. Только вот язык работает на опережение, и слова уже озвучены. Бурная реакция ждать себя не заставляет. С губ Славы срывается смешок перемешанный с тихим всхлипом. А сразу после — гневный выпад. — Не то что я подумал?! Ты хоть знаешь, что я думал?! Что я натворил пока был в неведении? Для тебя это какая-то шутка что-ли?! — Стив. Очередная попытка вывести из кризиса в компромисс, успехом не увенчалась. — Замолчи! Даже не смей! Ты — придурок! И тот, кто тебе вещи возил такой же как ты! Вы, блин, предатели! Как так можно?! Если парой секунд назад Стив считал, что Максим поступил безрассудно, как самый настоящий глупый человек, то сейчас, во всей этой ситуации считал идиотом себя. Каждый раз, пока они были вместе, Максим вдыхал его, закрепляясь с каждым днем больше и больше. И одному только богу известно, насколько тяжелые были два месяца, пока он играл в недотрогу. Единственный придурок и предатель — не Максим и не тот, кто снабжал того вещами пропитанными его запахом. Настоящий придурок и предатель — сам Стив. Слава смотрит на рядом стоящего и видит перед собой не того альфу, который перед взором был столько времени. Рядом стоит не сильный и уверенный в себе мужчина, за спину которого если спрятаться, то можно считать себя в безопасности. Сейчас рядом стоит человек, из которого будто стержень вынули одним резким движением руки. Единственный, кого необходимо защитить — это сам Максим. Стив стирает тыльной стороной ладони бегущие из глаз влажные дорожки и молча поджимает губы. — Я понимаю, как тебе сейчас тяжело и не просто. Но давай я попробую всё объяснить? Тебе просто нужно выслушать. Хорошо? Я должен был тебе сказать с самого начала, но не хотел давить и напирать. Ждал, когда ты сам захочешь ходить без подавителей и чувствовать меня, понимаешь? Для меня всегда были важны твои эмоции, переживания и желания. А еще я не должен был отнимать у тебя выбор, когда снял кольцо. Сам ведь сказал, что ты должен решить, когда от него избавиться. И я нарушил это обещание. Это ему взамен. Слава немигающим взглядом наблюдает за тем, как Максим подходит к шкафу, достает оттуда постельное белье, подушки и одеяло. Как ни в чем не бывало принимаясь застилать постель. Размеренные и спокойные действия успокаивают бушующий торнадо из эмоций, но Стив не стремится показать этого. — Я должен был сказать тебе раньше, — спокойно продолжает Максим, прекрасно зная, что чем громче пограничник, тем тише и спокойнее с ним нужно вести беседу. — И Сеня сказал также, только когда мы с тобой расстались, я понял, что скажи тебе сейчас правду, ты же прибежишь сразу. А я не хотел этого. Не хотел этого для тебя, понимаешь? Мне очень важно, уверен как и тебе, чтобы ты самостоятельно принял решение. Я не хочу, чтобы ты был со мной только из-за того, что я тебя чувствую. Мне нужно, чтобы ты сам этого хотел. Не на инстинктах, как альфа и омега. А как человек, который знает, что именно со мной он хочет быть. Я очень хочу, чтобы ты был со мной как человек, Стюш. Стив молчит, частично принимая его правоту. Смаргивает подступающие к глазам новые и новые слëзы, позволяя скатываться по щекам крупными обжигающими дорожками. Он отвык от этого ощущения, когда бесконтрольные потоки льются из глаз, и сейчас этот факт даже несколько пугает. Пугает, потому что не приходит привычная пустота и отключение эмоций, как было после причинения боли. Он всё также хочет ударить Максима, влепить пару пощечин или с силой укусить, но вместе с тем до покалывающих кончиков пальцев хочет прижать к себе. И эти противоречивые желания вводят в чувство дисбаланса, от которого становится только хуже. Максим молча опускается на заправленную постель. Смотрит напряженно, пытаясь предугадать действия, которые могут последовать со стороны Стива. Надеется только, что не выберет одно из самого худшего — уйти. — Ты должен был сказать мне сразу, Максим. Придушенно сообщает Слава. Подходит к постели и, залезая вместе с ногами, сразу прячется под одеялом. Смотрит сердито, но двигается к стене, молча приглашая лечь рядом. А когда Максим ложится, укладывает голову на грудь и перекидывает ногу через живот. Вжимается так крепко, словно втереться в кожу через одежду хочет. Отдать всего себя, чтобы рядом лежащий больше не страдал. — Я бы никогда не простил себя, если бы ты умер, понимаешь? — Но я же не умер. Дождался тебя. Ты рядом со мной, обнимаешь. А я обнимаю тебя в ответ, видишь? Пальцы в подтверждении скользят по согнутой в колене ноге. Осторожно сжимают острую коленку и поднимаются дальше к бедру. Слава только тихо сглатывает. Эмоциональная истерика отступает, когда по пояснице скользят тёплые ладони. Кружат без какого либо намека на что-то большее и ползут к спине. По коже бегут мурашки от прикосновений пальцев. От забытого чувства спокойствия в этих руках. Только в этот раз спокойствие ощущается с нотками легкой тревожности. Стив обещает самому себе, что обязательно поймёт мотивы действий Максима. Обязательно попросит ещё раз спокойно объяснить, зачем тот так безрассудно поступил. И сам спокойно выслушает. — Поспи. Я рядом буду. Сейчас и всю жизнь. Только не убегай. Пожалуйста, зайчик. Слава не хочет убегать, но почему-то уверен, что рано или поздно Максиму это надоест. Только эти мысли запирает где-то в глубине собственного разума и даёт себе хотя бы сейчас время насладиться теплотой и нежностью лежащего тела. Максим борется с накатившей усталостью, прислушивается к размеренному дыханию, опаляющего кожу в районе груди, и на секунду прикрывает уставшие глаза. Если бы он знал, что через пару часов это сыграет злую шутку и в очередной раз ткнёт носом в собственное дерьмо, определенно точно бы отказался от затеи. Только вот отсутствие сна за последние несколько суток и запах, срабатывающий лучше любого успокоительного, напрочь отключает бдительность и кричащий разум. Максим уплывает в царство Морфея прямиком за зайчиком.