Между Филиппами

Рене покинула приём довольно рано. Ибо гости пока что вели себя прилично, а оба Филиппа выглядели относительно трезво. Потирая так некстати занывшие виски, она выразила надежду на то, что принц и шевалье присоединятся к ней позже, и позволила Арману проводить себя до покоев Его Высочества. — Может, мне остаться? — де Грамон замер на пороге, ненавязчиво намекая на то, что он может помочь с завязками корсета. И не только, если того захочет мадемуазель де Ноай. — Только корсет, — устало улыбнулась девушка, дозволяя смуглым мужским пальцам скользнуть по спине, расшнуровывая платье. Освобождённая от пышных оков своего наряда, Рене протяжно вздохнула, отпила немного разбавленного вина из бокала, оставленного принцем. Затем, совершенно не смущаясь своей наготы, повернулась к Арману и коротко кивнула, когда тот подал ей рубашку из тончайшего батиста. — А как же поцелуй на ночь? — предпринял ещё одну попытку де Грамон. И она увенчалась успехом. Одарив мужчину мягкой улыбкой, Рене подошла ближе; копна волос, рассыпавшихся по её плечам, мягко блестела в свете свечей. Привстав на цыпочки, она коснулась его губ своими, дразня и заставляя желать большего. — Всё остальное будет ждать Филиппа, — повторно улыбнулась Арману де Ноай, отступая в сторону. Её губы горели от поцелуя, пахнущего вишней и вином, а грудь тяжело вздымалась в такт дыханию. — Какого из них? — позволил себе усмехнуться мужчина, пусть и немного, но завидуя принцу. И шевалье заодно. — Их обоих, месье де Грамон, — Арман, поклонившись, выскользнул в коридор, ибо до утра ещё было далеко, и, как знать, может его одарит вниманием кто-то из придворных дам. — Мужчины, что с них взять, — пробормотала Рене, залезая в кровать. Стоило её голове коснуться подушки, такой мягкой, пахнущей корицей и кардамоном, как девушка провалилась в объятья Морфея. Правда, ненадолго. Проснувшись на рассвете, она не обнаружила в постели ни одного из Филиппов. И досадливо дернула плечами, отбрасывая одеяло в сторону. — Это входит у них в привычку, — шепнула себе самой де Ноай, лениво потягиваясь. Всё ещё лёжа в кровати, она задумалась над тем, стоит ли их искать, или можно спать дальше. Второй вариант выглядел привлекательнее, но ей так хотелось прижаться к принцу, а спиной ощущать крепкую грудь де Лоррена… А значит, нужно было вставать. Натянув на себя любимую амазонку, избавлявшую от необходимости шнуровать корсет, а, значит, и будить служанок, она уже собиралась покинуть покои. И на пороге столкнулась с Арманом. — Рене, я… — мужчина выглядел несколько встревоженным и отчего-то донельзя смущенным. — Что такое? — нарочито небрежно поинтересовалась она, поправляя тонкое кружево манжет. — Я… нигде не могу найти сестру… — де Грамон тяжело вздохнул, в маренговых глазах плескалась странная смесь переживаний за Катерину, щедро приправленная усталостью. И Рене, вот уже в который раз, восхитилась им. Как братом, разумеется. — О! А где Вы видели её последний раз? — де Ноай смотрела на него снизу вверх, несмотря на каблуки. — Боюсь, что в компании Ваших мужчин, мадемуазель, — Арман дернул уголком губ, выражая этим нехитрым жестом едва ли не высшую степень своей обеспокоенности. — Я не думала, что это настолько серьёзно, — теперь вздохнула Рене без лишней трагичности, но с заметным оттенком переживаний за поклонников Бахуса. Особенно за того из них, кто, по её же собственным наблюдениям, ужасно страдал от количества выпитого на следующий день. А иногда даже и спустя несколько часов после обильных возлияний в зависимости от количества и крепости выпитого. То есть за Шевалье де Лоррена собственной персоной. — Пойдёмте вместе, Арман. И будем надеяться, что отыщем всех троих прежде, чем они совершат нечто такое, о чём будет шептаться весь двор. Они синхронно возвели глаза к потолку, украшенному изящной лепниной. Ибо каждый из них отлично помнил, какие фортели могут выкинуть оба Филиппа и Катерина, находясь под влиянием пары десятков бутылок вина или пива. Такие, рядом с которыми невинное купание в фонтане, с которого, впрочем, и началось знакомство девушки с принцем, казалось невинной детской шалостью. Оставив за собой анфиладу версальских коридоров и заглянув едва ли не в каждый возможный закуток, Рене с Арманом вышли наружу. Ароматы гелиотропа и мирабилиса висели в воздухе невидимым шлейфом, тянущимся на многие лье вокруг. — Простите, что задаю этот вопрос, но как мы их найдем? — оставив за собой фонтан Латоны, спросила де Ноай, оглядываясь по сторонам. — О, тут всё просто, — едва заметно усмехнулся мужчина. — Если услышите в близлежащих кустах звуки опорожняемого желудка, то мы на верном пути. По крайней мере, именно так я нахожу свою дражайшую сестру вот уже две недели кряду. — Несколько грубо, но по общему смыслу верно, — пробормотала себе под нос Рене. — Благодарю за подсказку, месье. Они прошли ещё несколько туазов, прежде чем услышать искомые звуки. Доносящиеся, судя по всему, откуда-то из лабиринта. Рене первой вошла в переплетенье листьев и веток, осторожно ступая по влажной от росы траве. Арман шел следом, что-то беззвучно шепча себе под нос. Поворот, ещё один. И вот перед ними во всей своей красоте раскинулась картина из трех человек. Размахивающий полупустой бутылкой Бьер-де-Гард Филипп де Лоррен, нараспев декламирующий комплименты разной степени скабрезности. Катерина де Грамон, сдавленно хихикающая над этими алкогольными шедеврами. И герцог Орлеанский, склонившийся над фонтаном «Петухи и куропатка» в весьма недвусмысленной позе. Катерина удерживала на весу темную копну волос Филиппа, дабы Его Высочество не испачкал их в том, что так щедро являл этой ночи его желудок. — Святые небеса! — воскликнул Арман, обычно не отличающийся особой набожностью. — Это ж надо так упиться! — О, месье де Грамон! Какая прият… ная встреча! — едва не выронив бутылку из рук, обернулся к ним шевалье Филипп. — Арман! — расплылась в улыбке Катерина, делая попытку подняться на ноги. Естественно, неудачную. Громогласно икнув, герцогиня едва не свалилась на Филиппа Орлеанского, так и не соизволившего оторваться от своего, без сомнения, невероятно увлекательного времяпрепровождения. — Только представь себе, шевалье сравнил моё платье с цветом лучшего пива во всей Северной Франции! Что может быть романтичнее?! — Могу представить… — вместо де Грамона ответила Рене, подходя ближе и надеясь, что троицу, кроме них, не видел и не слышал никто больше. Особенно Людовик. — Катерина, позвольте, я сама… помогу Его Высочеству, — она протянула руку, и сестра Армана с присущим ей даже в таком состоянии изяществом передала ей все права на принца, кажется, вознамерившегося сделать краткую передышку. — Мой милый Месье, — в тоне голоса мадемуазель де Ноай практически не было осуждения, — если Вы закончили наполнять фонтан содержимым своего желудка, может, мы могли бы вернуться в Ваши покои?! Уже светает. Филипп Орлеанский промычал нечто невразумительное в ответ, икнул два раза подряд и беспрекословно позволил девушке поднять себя. Что оказалось не слишком-то простым, учитывая степень его опьянения. — Ну вот, снова всё внимание только ему, — раздался позади неё низкий хрипловатый голос шевалье де Лоррена. Рене, не оборачиваясь, ответила, едва сдерживая так некстати прорывающийся смешок: — Не переживайте, Филипп. Принимая во внимание тот факт, что из вас двоих утреннему похмелью, плохому настроению и головным болям наиболее подвержены Вы, уверяю, без моего внимания не останется никто, — де Ноай переглянулась с Арманом, безуспешно пытающимся уговорить сестру отправиться спать, и тихо вздохнула. Но стоило им всем тронуться с места, направляясь обратно в Версаль, как раздраженный, но при этом властный голос, не могущий принадлежать никому, кроме Его Величества Короля, буквально пригвоздил к месту. — Это выходит за все рамки, брат, — Людовик под руку с Луизой ожидали их у одного из фонтанов. И судя по недовольному взгляду короля Франции, а также по наряду Луизы, их сон был прерван самым бесцеремонным образом. И Рене очень сомневалась, что причиной стали пьяные выкрики Лоррена, если, конечно, Людовик не обладал слухом летучей мыши. А это значило, что кто-то сдал местоположение обоих Филиппов. Пообещав себе самой позже разобраться с этим, девушка склонила голову перед Людовиком, как того требовал дворцовый этикет. За ней повторили Арман с Катериной. И лишь оба Филиппа проигнорировали появление короля. Принц, пытаясь совладать с очередными кульбитами желудка, а Лоррен из-за количества выпитого. — Луи, прошу, не надо, — Луиза едва заметно дернула короля за край манжета, потом кивнула Рене со своей привычной извиняющейся улыбкой. Принц Филипп поднял глаза, пару минут пытался сфокусироваться на лице брата, и лишь потом медленно, словно вспоминая слова, проговорил: — О, ты снова решил выразить свое разочарование мной, брат? Но почему бы не пригласить весь двор полюбоваться на это? Ведь ты так любишь внимание. Губы короля дрогнули, в темном мареве глаз опасно заплескался гнев. — Не говори того, о чем можешь пожалеть, Филипп, — тихо, но отчетливо обронил он, едва сдерживаясь от того, чтобы не дать воли чувствам. — И что же Ваше Величество может сделать со своим братом? — неожиданно вступил в разговор Лоррен. И Рене едва слышно застонала, понимая, к чему может привести их словесная полемика. — Сослать его в Бастилию? Или, может, лишить годового содержания? «Не подкидывайте королю идеи, Лоррен!» — мысленно вскричала де Ноай, с трудом удерживая на лице приличествующее случаю выражение обеспокоенности. Вслух же сказала, несколько резче, чем того сама хотела: — Ta gueule, Лоррен! Тишину, повисшую вслед за её фразой, впору было резать ножом. Катерина и Арман, кажется, забыли, как дышать. Принц если не протрезвел, то стал выглядеть так, словно ему под нос сунули флакончик с нюхательной солью, и крепко вцепился в её ладонь. Шевалье подавился воздухом и предусмотрительно отступил в тень. А удивление в глазах Людовика, вкупе с ладонью Луизы, прижатой ко рту, говорили сами за себя. Выдержав паузу, де Ноай обратилась к королю, натянув на лицо извиняющуюся улыбку. — Mon roi, я бесконечно прощу прощения за поведение своих мужчин, — Рене сделала ударение на предпоследнем слове, сознательно делая акцент именно на том, что за обоих Филиппов отвечать ей и только ей. — И, если Вы позволите, хотела бы вернуться в покои, дабы урвать хотя бы пару часов сна. Естественно, в компании Вашего брата и шевалье де Лоррена. Она склонилась в поклоне, не настолько низком, насколько это предписывали правила, но достаточным для того, чтобы успокоить короля. — Мадемуазель де Ноай, мы ценим Вашу самоотверженность, хотя и не понимаем её причин, — проронил Людовик, с невольным уважением глядя на ту, преданность которой его младшему брату невозможно было описать. Как и безграничное терпение по отношению к третьему участнику их, без сомнения, удивительных взаимоотношений. — Вы можете идти к себе. Но, пожалуйста, постарайтесь втолковать моему брату о недопустимости подобного поведения. — Видит бог, я стараюсь, Ваше Величество, — Рене поймала понимающий взгляд Людовика и, не теряя ни минуты, прошествовала мимо Армана и Катерины с буксиром в виде Лоррена, державшегося позади них с принцем. Шевалье молчал всю дорогу и, лишь оказавшись за крепкими дверьми покоев принца, позволил себе пошутить: — Милая Рене, Вы, верно, валькирия, спасшая нас от божественного гнева Его Величества! — Боюсь, что Ваши слова, шевалье, едва не сделали из меня эринию, — устало опускаясь на кушетку, молвила она. — Я могла бы взять с Вас обещание не пить в таких количествах, но… — Вы знаете, что это невозможно, — шепнул ей на ухо де Лоррен, нежно массируя плечи, в то время как принц, скинув с себя одежду, забрался в кровать. — К сожалению, да, — не сдержала усмешки девушка. — В конце концов, я знала, в кого влюбляюсь. — В двух самых роскошных мужчин Франции, если не считать моего венценосного брата, конечно, — подал голос принц, раскинувшийся на перинах подобно одной из античных статуй. — И самых скромных, конечно, — в тон ему расхохотался шевалье, следуя его примеру. — На этот раз Вы прощены, мой милый Месье. И Вы, Лоррен, — не обременяя себя тем, чтобы накинуть на нагое тело ночную рубашку, шепнула Рене, расположившись между ними. — Но это лишь потому, что я не могу устоять перед вами. На короткое время в Версальском дворце воцарилась тишина. Так как два главных её нарушителя сладко сопели, прижавшись, каждый со своей стороны, к юной мадемуазель, способной укротить если не короля, то его младшего брата и его свиту.