Между Филиппами

Если бы юную мадемуазель де Ноай спросили о том, как она относится к Его Величеству Королю, она, вне всякого сомнения, не сразу бы нашлась с ответом. Просто потому, что это было сложно: собрать все те разрозненные обрывки мыслей, эмоций и чувств, что испытывала она к брату Филиппа день за днем. Так как нельзя отрицать того, что по прибытии в Версаль мадемуазель де Ноай первой встретила именно короля. Так уж сложилась судьба, что принц Филипп тогда отсутствовал, и с ним, в отличие от большей части его свиты, девушка познакомилась много позже. А вот с Людовиком, пусть и не догадываясь об этом, она успела и пофлиртовать, и даже потанцевать, на зависть большей части двора. И, чего уж греха таить, когда незнакомец в костюме Аполлона снял свою золотую маску, Рене не сдержала восхищенного вздоха. Ибо уже в тот момент она поняла, почему едва ли не каждая женщина Версаля, а может быть и Франции тоже, будь то фрейлина или герцогиня, ищет внимания Его Величества. О, эти иссиня-черные пряди, пытливый взгляд глубоких тёмных, словно омуты, глаз вкупе с чувственными губами. Остаться равнодушной к такому — значило бы признаться в полном отсутствии вкуса в том, что касается мужчин. А этим мадемуазель де Ноай, к счастью своему, не страдала. Их вторая встреча с королем произошла из-за Филиппа. Вернее, из-за обоих Филиппов, чье времяпрепровождение в фонтане посреди ночи, да ещё и сопровождаемое выстрелами мушкетов, перебудило половину Версаля. Вместе с Людовиком и мадемуазель де Лавальер. И когда он, дрожа от праведного гнева не старшего брата, но короля, появился перед ней вместе с Луизой, мягко придерживающей его за локоть, в голове Рене, пусть и всего лишь на краткое мгновение, но промелькнула мысль о том, что «его власть выглядит привлекательной». Святые небеса, да она даже подумала о том, что могла бы попытаться построить отношения с королем! Благо, на следующий день её вниманием завладели принц Филипп и его свита, оттеснив мысли о короле подальше. Философские разговоры, винный погреб. Всё это до поры до времени не давало подумать как следует о Людовике, ибо именно тогда и зародились первые ростки чувств юной мадемуазель де Ноай к его младшему брату. Сумевшей в тени короля разглядеть того, кто был ничуть не хуже Солнца Франции, как бы кощунственно это ни звучало. Так что эпизод с приглашением посмотреть пьесу в королевской ложе сразу же после крушения шара можно было не принимать во внимание. К тому же, там был Филипп, и Рене с присущим ей смущением ловила его взгляды. Восхищенные, жадные и намекающие на нечто такое, от чего позже де Ноай была в совершеннейшем восторге. Не без помощи второго Филиппа, конечно. Её отношение к Людовику оставалось в неком подобии шаткого равновесия ровно до тех самых минут, когда король, направляемый изобличающими речами Жака-Бениня, не отослал Луизу прочь, несмотря на молящий взгляд той, кто некогда дарила Его Величеству счастливейшие мгновения жизни. Тогда-то вектор мыслей Рене о короле несколько изменился. И она поняла, что быть рядом с ним совсем не то же самое, что быть подле Филиппа. Что это куда как опаснее. И на каждом шагу подстерегают недоброжелатели и те, кто будет метить на место той, кто осмелился заинтересовать Людовика чуть больше, чем любой из гостей Версаля. И не важно, что их общение с мадемуазель де Лавальер сводилось к вежливым приветствиям и паре-тройке фраз, брошенных между делом. Важнее было то, что любовь короля подвластна сплетням, что на его чувства можно повлиять. При этом ей было определенно жаль не только Луизу, но и Людовика, чей взгляд, брошенный в сторону кареты, уносящей Лавальер за пределы Версаля, был красноречивей всех слов, что он мог бы сказать. В этом плане Филиппу со всеми его любовниками и любовницами — прошлыми, нынешними и будущими — было много проще. Принц никому не хранил верности и не требовал её от других, даже от Лоррена. До тех пор, пока Рене не появилась в Версале, конечно. Лишь тогда круг тех, с кем брат короля проводил ночи, сократился до неё и шевалье, к вящему удовольствию последнего, чьи чувства до того часто омрачала ревность ко всем тем, кого принц одаривал вниманием и ласками. Всё, что происходило за закрытыми дверьми покоев герцога Орлеанского, пусть и осуждалось и обсуждалось всем двором, но уж точно не становилось предметом обличительных проповедей Бениня. Наверное, в этот момент Рене и начала придерживаться определенной тактики общения с королем. Пожалуй, это было похоже на дружбу, если такая вообще могла бы существовать между Его Величеством королем Франции и одной из дам его двора. Рене не отказывала себе в удовольствии потанцевать с Людовиком во время прогулки по Большому каналу, вызывая этим зависть у остальных, или ввернуть удачную остроту во время разговора с королем. Но дальше этого никогда не заходила. Ибо была верна обоим Филиппам настолько, насколько это было возможно в условиях Версаля. И присутствия Армана де Грамона в свите принца, конечно. Поэтому, когда появившаяся при дворе мадам де Монтеспан, ослепительная и коварная Атенаис, вдруг решила, что мадемуазель де Ноай её соперница за сердце Его Величества, Рене стоило больших трудов не расхохотаться той в лицо. Да, она имела определенное влияние на Людовика, спору нет. Но никогда не использовала его в своих целях, в отличие от честолюбивой до крайности Монтеспан. И дальше советов Его Величеству, вполне себе безобидных, если уж на то пошло, не заходила. Пропажа дофина, этого милого пухлощекого мальчугана, будущего короля Франции, взявшего только лучшее от обоих родителей, ещё больше сблизила де Ноай с королем. За исключением Франсуа и Александра, лишь ей одной было позволено узреть гнев, бессилие и слезы Людовика, разом растерявшего весь свой лоск и сияние и превратившегося в одночасье в переживающего за свое дитя отца. Даже для Филиппа, на минуточку, родного брата короля, не было сделано исключения. Что, конечно, несколько охладило юную мадемуазель, искренне не понимающую подобного поступка. «Неужели я важнее для короля, нежели его брат, плоть от плоти и кровь от крови?» — думала она, меряя покои принца нервными короткими шагами и избегая смотреть на Филиппа, горестно поджатые губы и тонкие дрожащие пальцы которого заставляли желать лишь одного — коснуться их в обреченной на провал попытке успокоить. Лишь тогда, в полутьме комнаты, освещенной колеблющимся пламенем свечей, она задумалась о том, что разделяет Луи надвое. На Его Величество короля Франции, подданной которого она, вне всякого сомнения, являлась. И на старшего брата принца Филиппа, чьи поступки и поведение заставляют её недовольно передернуть плечами, сдерживая рвущиеся с губ слова о несправедливости подобного отношения к тому, кто стал её светом, её «Версальской звездой». Ведь на самом деле, за два года её нахождения здесь, Людовик не раз демонстрировал свое пренебрежение к Филиппу. Как в ситуации с болезнью Её Величества королевы Анны, так и касательно обучения грамоте и чтению младшего брата, который был более чем кто-либо предан как Франции, так и своему королю. И никогда — Рене была в этом полностью уверена — не претендовал на то, чтобы играть главную скрипку в пьесе о Версале и его Короле. Но окончательно определилась со своим мнением она лишь тогда, когда в ответ на просьбу Филиппа отправить его на войну с Испанией, продиктованную ничем иным, как желанием прославить не себя, но Францию и её короля, услышала потрясающие своим пренебрежением и жестокостью слова Людовика: — Вы можете прославить меня, украсив мой двор своим присутствием и остроумием. Вот и всё, — так, словно принц какая-то мебель и безделушка, которая только и может, что стоять в углу и привлекать к себе восхищенные взгляды. Рене понимала, что слова Людовика в какой-то мере продиктованы тем, что он пережил во время Фронды. Но ведь он пережил это вместе с Филиппом! Они оба дважды бежали из Парижа, спали на соломе и мерзли от холода. Так почему тогда сейчас в каждом слове старшего брата сквозит лед, а в глазах стынет недовольство?! Это, по меньшей мере, несправедливо. Прекрасно осознавая, что делает и как может отреагировать король на её поступок, юная мадемуазель де Ноай, без малейшего колебания, шагнула вперед. И, коснувшись теплой ладонью плеча Филиппа, тихо прошептала так, чтобы её услышали лишь Филипп и Людовик: — Я с Вами, мой милый Месье. И всегда буду на Вашей стороне. Она подняла глаза, смело глядя на короля, отмечая, как зашептались то тут, то там придворные. Но руки не убрала, продолжая смотреть на Людовика со спокойной уверенностью в своей правоте. И тихо вздохнула, почувствовав, как Филипп коснулся её руки своей. Губ принца коснулась улыбка. Ломаная, вымученная. — Спасибо Вам, мадемуазель, — выдохнул он, не сводя напряженного взгляда с короля. — И спасибо Вам, монсеньор Le Roi, за то, что приняли во внимание мою позицию. И знайте, я желаю служить только Вам. Филипп отступил в сторону, поклонился и первым покинул зал Совета. Вслед за ним ушла Рене, ощущая спиной тяжелый взгляд короля. Ну и пусть. Она не боялась того, что Людовик окажет ей немилость и запретит появляться в Версале. Потому что знала: их странные, не похожие на что-то определенное отношения с королем и братом Филиппа в одном лице, позволяют ей то, чего Людовик не позволил бы никому, кроме неё. И уже через пару дней Его Величество забудет, или, по крайней мере, сделает вид, что забыл о том, как дерзко она себя вела. Просто потому, что вопреки всему и всем не может не уважать мужества юной мадемуазель, которая ради любви готова на всё. Даже на то, чтобы спорить с самим королем.