Между Филиппами

Филипп де Лоррен, младший сын великого конюшего Франции и двоюродной племянницы кардинала Ришелье, поэтом себя не считал. Ему просто-напросто было не до поэзии, в каком-либо её виде. Ибо, чтобы выжить и преуспеть в семействе графа д’Аркура, необходима была хитрость, но никак не умение кропать вирши на потеху почтенной публике. Сидеть, тихо наблюдать, ждать своего часа. И в подходящий момент заявить о себе так громко, чтобы точно услышали и увидели все. Вот и всё, что было жизненно важным для юного Лоррена, являвшегося далеко не любимым отпрыском родителей. Так было ровно до тех пор, пока нога его не переступила порог дворца Пале-Рояль. До тех пор, пока взгляд его, настороженный, то и дело ожидающий подвоха от всех и вся, не встретился с нефритовым морем, бушующим в глубине внимательных глаз герцога Анжуйского. Дрогнуло темное кружево ресниц, заблестели рубины, сапфиры и изумруды, венчавшие тонкие пальцы младшего из Бурбонов. Смоляная прядь пружинисто взлетела в воздух, когда Филипп дернул головой, подаваясь ближе. И всё замерло. Время остановило свой бег в тот самый момент, когда с губ принца — идеально очерченных, чувственных — сорвалась короткая фраза: — Он и правда сущий ангел. Толпа придворных, окруживших Его Высочество, качнулась в стороны, зашепталась на разные голоса. То тут, то там раздавались смешки, короткие возгласы. А шевалье всё стоял на месте, пригвожденный к нему острым пронизывающим взглядом герцога Анжуйского. Гулко, словно кузнечный молот, бухало сердце за вдруг ставшей тесной клеткой ребер. Ярко пунцовели щеки, нестерпимо горячо стало чуть ниже живота. Он стал соляным столпом и только и мог, что дышать, да и то с трудом. А в голову лезли дурацкие строчки, рефреном повторяющиеся по кругу: «О, Луна, твой серебряный лик Взволновал это бедное сердце. Как мираж предо мною возник, Прозвучавший стремительным скерцо». Де Лоррен мотнул головой, прогоняя наваждение. Но оно и не думало уходить. Оно смеялось шуткам, раздававшимся со всех сторон. Смаковало вино из хрустального бокала. И, кажется, давно уже не обращало внимания на него, переключив свое внимание на рослого красавца графа де Гиша, улыбавшегося во все тридцать два. С тех пор прошло много лет. И с принцем, его единственным и неповторимым Филиппом, их связывало куда как больше, чем случайные взгляды и перешептывания. Они прожили и пережили вместе столько, сколько не снилось никому из их современников. И прошли через столько ссор и разногласий, что хватило бы на два десятка семей разного происхождения и достатка. Шевалье видел всё. Улыбки и слезы, гнев и восторг, печаль и уныние. И каждый раз восхищался им. Своим Филиппом. И не переставал посвящать тому стихи. В зависимости от ситуации: изысканно-утонченные или же откровенные настолько, что зачитывал их в покоях принца в тот самый момент, когда ладони последнего впечатывали его в шелковые простыни, даря такую желанную, такую сладостную боль. «Возьми меня, твори со мной, что хочешь, О дикий жеребец, тебя не укротить. Пусть стоны наши станут песней ночи, Прошу я до утра меня любить». А потом в их тесный мирок пришла мадемуазель де Ноай. Смешливая, дерзкая, с россыпью веснушек на остром носике. Девушка, что сначала не вызывала ничего, кроме глухой рвущей душу и сердце ревности. Ибо ко времени её появления отношения принца и шевалье дали ощутимую трещину. И Филипп, теперь уже Орлеанский, а не Анжуйский, предпочитал проводить время с другими, но не с ним. Арман, Генриетта, ещё парочка придворных. Мадемуазель де Ноай, оказавшаяся далеко не такой простушкой, какой казалась на первый взгляд. Даже пажи, оказавшиеся в то время и том месте. Кто угодно, но не шевалье де Лоррен, вдруг ставший ненужным и неважным. «Заброшен в угол и отправлен в ссылку, Вдали от Вас и Ваших сладких губ. Других Вы дразните своею страстью пылкой, Со мною же Вы холоден и груб». Кто бы мог подумать, что Рене, да-да, та самая Рене, так легко окрутившая принца и сорвавшая с губ Его Высочества сладчайший из поцелуев, всего за пару дней своего нахождения в Версале вознамерится не только примирить принца и шевалье, но и заявить свои права на обоих?! И весьма в этом преуспеет, к вящему удивлению второго из Филиппов, который, в общем-то, делить принца ни с кем не собирался. Да и сам был готов принадлежать только Филиппу Орлеанскому и никому больше. — Не стоит беспокоиться, милый шевалье, — щебетала она, увлекая его за тяжелую бархатную портьеру. — Мне будет интересно лицезреть ваш дуэт в деле. Можете быть уверены, что найдете в моем лице благодарную зрительницу. И не только, — де Ноай томно вздохнула, придвигаясь ближе, после чего поцеловала не ожидавшего такого напора шевалье в губы. Сочно, но без малейшей развязности. Так, что он не удержался и присоединился к этому поцелую, с удивлением осознавая, что, вопреки всему и всем, эта очаровательная плутовка начинает ему нравиться. Наверное, именно после их поцелуя он и сочинил те строки, что так и не показал никому. Ни Рене, ни принцу. Они хранились в шкатулке, запрятанной за ворохом безделушек на каминной полке, в потайном отделении, о котором никто, кроме самого шевалье, знать не знал. «Вы яркой бабочкой впорхнули в сей дворец, Прогнав одной улыбкою тоску и скуку прочь. И даже я — ревнивец, собственник, глупец — Возникших в сердце чувств не в силах превозмочь». А потом всё закрутилось. Калейдоскопом событий, сменяющих друг друга с потрясающей скоростью. Событий вернувших его из небытия и забвения. Воскресивших чувства принца, давно, как казалось шевалье, подернувшихся пеплом разочарования. И неважно, что инициатором их с Филиппом воссоединения была мадемуазель де Ноай, буквально-таки настоявшая на том, чтобы он, шевалье де Лоррен, разделил с нею и Его Высочеством терпкую сладость запретных ласк. Важно то, что ей это удалось. И та ночь, полная вздохов, стонов и всего того, о чем люди благочестивые предпочитают не распространяться, навеки отпечаталась в его памяти. Каждое из слов, произнесенных де Лорреном тогда, на выдохе, шёпотом, хриплым и изнемогающим от того, сколь долго он был этим всем обделен, позже стало строчками. Которыми он разрешил себе поделиться во время одной из последующих ночей в покоях принца Филиппа. «На влажных простынях сплетенье тел нагих, Мы на троих разделим томность этой ночи И наших чувств, без всякого сомненья, непростых Версаля сплетням всем не опорочить». — Как прекрасно, что мы вдохновляем Вас на подобные строки, милый шевалье, — выдохнула ему в губы Рене, чувствуя, как ладони принца ласкают её спину, тревожа самые чувствительные места. — Не правда ли, Ваше Высочество? — О да, — отозвался Филипп, ни на секунду не прекращая своего, несомненно, увлекательного занятия. — Мне думается, эти стихи могли бы произвести фурор среди придворных, вознамерься он выпустить сборник своих поэтических экспромтов, — он переплел пальцы с ладонью шевалье, покоившейся на груди де Ноай, и тихо, мелодично рассмеялся. — К сожалению, мои стихи предназначены для весьма узкого круга, мой принц, — позволил себе короткую усмешку второй из Филиппов. — Настолько узкого, что прямо сейчас я могу лицезреть его во всей красе. Только я один и никто больше. — Я говорила, что шевалье ужасный собственник? – Рене протяжно вздохнула, когда вторая ладонь де Лоррена скользнула ниже, прокладывая по влажной коже маршрут, известный ему одному. — И не раз, моя дорогая, — ладонь принца присоединилась к ладони шевалье, дразня и заставляя желать большего. — И это не может не льстить ни вам, ни мне. Точно так же, как и то, что именно мы являемся единственным источником его вдохновения. — Но именно Вы открыли в нем сей талант, мой принц, — на выдохе протянула де Ноай, подаваясь вперед, навстречу настойчивой ласке крепких пальцев де Лорррена, с мастерством виртуоза собравшегося сыграть на звенящих от желания струнах её тела. — С этим не поспоришь, — принц Филипп длинно выдохнул, смещая свою ладонь чуть ниже, к тому, чем щедро наградила де Лоррена природа. И довольно улыбнулся, когда тот едва сдержал стон, — но и Вы сделали немало для того, чтобы неограненный рубин, коим, безо всякого сомнения являлся наш дорогой шевалье, засверкал во всей красе. — Льстецы, — с трудом сдержав стон, родившийся, кажется, из самых глубин естества, пробормотал де Лоррен, среди сотен разрозненных мыслей которого, опьяненных близостью с двумя самыми дорогими для него людьми, снова сами собой рождались строки. Те самые, что он обязательно прочтет им обоим. Позже, когда возможность связной речи вернется к нему, вместе с возможностью свободно дышать и мыслить.