Между Филиппами

Его Величество, сиятельный король Франции, откровенно скучал, едва удерживаясь от зевка. Очередной прием в честь иностранного посла, бог его знает какой по счету за двадцать четыре года правления, ничем не выделялся в череде таких же приемов. Без сомнения, великолепных, ярких, но, в то же время, привычно поднадоевших. Кружились в куранте придворные дамы, мелькали кружева вееров и пышные юбки. Грациозно скользя по отполированному до блеска паркету в сложных па, кавалеры демонстрировали не только свое умение владеть телом, но и стройные ноги в белых чулках с подвязками и башмаках с затейливыми пряжками. Со всех сторон раздавался смех и шепот, многоголосый, сливающийся в одно большое пятно шума. Тяжелые хрустальные люстры и жирандоли отбрасывали причудливые тени, расползавшиеся по углам, подобно застигнутым врасплох любовникам. — Александр, — вздохнул король, качнув бокалом в сторону камердинера, как всегда застывшего недвижной тенью подле себя, — могу ли я… — Уйти пораньше, mon roi? — с полуслова понял Людовика тот. Наметил понимающую улыбку на тонких бледных губах, склонил голову в вежливом поклоне. — Сожалею, но нет. Быть может позже, пару танцев спустя. — Ох, иногда быть королем так утомительно, — едва слышно выдохнул Людовик, принимая из рук Александра бокал вина. Взглянул на явно скучающую королеву, методично перебиравшую четки из темного дерева, затем перевел взгляд в сторону де Лавальер, о чем-то вполголоса беседовавшую с Франсуа. Вздохнул, отпивая глоток. И тут же отвлекся на мелодичный смех мадемуазель де Ноай, стоявшей рядом со своей свитой. Вернее, со свитой его брата. Арман, Катерина, Шевалье де Лоррен. Все они с неприкрытым обожанием смотрели на принца, баюкающего бокал с вином в одной руке и приобнимающего шевалье де Лоррена второй. Филипп улыбался одними кончиками губ то одному, то другому, отпускал понятные только им одним шуточки и едва слышно смеялся в ответ на попытки де Лоррена поцеловать его при всем честном народе. Вот он пригубил вино, и Людовик, не понимая, что с ним такое происходит, замер, выпал на какое-то время из реальности. Его взгляд был прикован к губам Филиппа, чувственным, влажным от только что выпитого вина. К тонким пальцам, увенчанным разноцветьем колец и перстней. К глазам, искрящимся неподдельным весельем и соблазном. Утверждение матери о том, что именно он, Луи, взял только лучшее от обоих родителей, показалось королю как никогда спорным. Особенно в свете того, КАК смотрит на Филиппа его свита и добрая половина двора в придачу. Его брат, а не он, Луи, сейчас притягивал взгляды едва ли не половины всех собравшихся в этот час в зеркальной галерее. Изящные головки дам и их кавалеров поворачивались вслед его голосу подобно цветам, следующим вслед за солнцем. Весь цвет Версаля повторял шутки Его Королевского Высочества, особенно те из них, что можно услышать лишь за закрытыми дверьми покоев. А королю досталась лишь приличествующая монарху лесть и подобострастие. Приторные, давно набившие оскомину комплименты, вежливые реверансы. Не более того. «В чем секрет Филиппа? — задал самому себе вопрос Людовик, делая глоток за глотком. — Как мне узнать его? Как разгадать секрет греховной привлекательности младшего брата?» — Мой король, — шепот Марии-Терезии бесцеремонно вырвал короля из мира грез, оставив без ответа вопрос. Он дернул плечом, поворачиваясь к жене и с трудом скрывая недовольство на лице. — Вы слишком долго разглядываете своего брата. — А это запрещёно этикетом? — холодно осведомился у неё Людовик, отдавая пустой бокал Александру. — Нет, мой король, — королева опустила глаза, очевидно всё-таки услышав в тоне его голоса что-то такое, что явно намекало на нежелательность подобных разговоров. — Но двор может счесть это достойным сплетен. — Мне это прекрасно известно, мадам, — перебил её король, хватая с подноса ещё бокал. Едва не расплескав рубиновую терпкую влагу, Людовик сделал глоток, прикрывая глаза. Так, словно это могло помочь изгнать из мыслей образ брата. Его смех, хрипловатый, дразнящий муаром. — Но не думаю, что двор зайдет так далеко, чтобы сплетничать о короле и его брате. — Вам лучше знать, сир, — Мария-Терезия кротко склонила голову, быстро перебирая четки. Так, что Людовику показалось, что они сейчас порвутся от напряжения в дрожащих пальцах жены. Король отвел взгляд, продолжая потягивать вино. Александр за спиной молчал. И слава богу. Портить настроение ещё и ему Людовику решительно не хотелось. Несмотря на желание уйти с приема одним из первых, король задержался. Украдкой глядел в сторону Филиппа, который осушил, наверное, не меньше десятка бутылок вина, искрометно шутил и целовался то с Рене, то с шевалье, то с обоими одновременно. Луи клял самого себя за греховный, непозволительный интерес к тому, что осуждает церковь и сам господь Бог. Интерес, разгоравшийся с каждой новой минутой, проведенной здесь, в опасной близости от герцога Орлеанского и его свиты. Развязной, бесцеремонной, но такой живой и счастливой тем, как они живут и наслаждаются этой жизнью. Вопреки слухам и сплетням. Король незаметно вытер вспотевшие ладони о камзол, судорожно вздохнул, чувствуя, что ещё немного, и он выйдет за рамки существующих приличий. — Александр, мы устали и отправимся к себе, — тихо шепнул Людовик Бонтану, вставая с места. Тот кивнул и, что-то прошептав Франсуа и Луизе, стоявшим неподалеку, провел короля к выходу. Прежде чем за ним захлопнулись резные позолоченные двери, Людовик успел услышать пьяный смешок Филиппа, растворившийся в очередном поцелуе. Сон всё не приходил, заставляя Людовика мерить покои широкими шагами, то и дело прикладывая горячие ладони к ноющим вискам. Последний бокал вина был определенно лишним. Луна чертила свои узоры на плитках пола, перескакивая с одной на другую, ветер, тревоживший тяжелые занавеси на окнах, одуряюще пах туберозами и чем-то запретным, но таким желанным. Король моргнул, выдохнул воздух сквозь плотно сжатые губы, чертыхнулся и, не придумав ничего лучше, распахнул дверь, вознамерившись пройтись. Авось, поможет и настроит на сон. Шаги гулко отдавались в полумраке галерей и коридоров. Портреты и статуи с молчаливым укором взирали со стен. Луна следовала за королем, призрачным шлейфом стелясь вслед за ним. — Paris veut de l’argent, mais c’est la vie! Surtout, il veut des preux de fiėre allure! Mais qu’est-ce qu’in preux sans une belle amie? Et qu’est-ce qu’in preux sans la vie d’aventure? — со стороны ближайшей лестницы донесся голос, который Луи никогда и ни с кем бы не перепутал. Ибо так немилосердно фальшивить и, вместе с тем, попадать в песню мог только Филипп, черт бы его побрал! И точно, нетвердо ступая и грозя свалиться со ступенек от любого неверного шага, к нему спускался младший брат. В темных растрепанных волосах торчала роза, пальцы растеряли добрую половину перстней, а на губах играла хмельная улыбка. Заметив Людовика, он замедлил шаг, схватился за перила лестницы и хрипло шепнул, не скрывая насмешки: — Бессоница, брат? Сочувствую. От Филиппа за версту разило вином и сочной спелой похотью. В зеленых глазах брата, если приглядеться, можно было заметить отблески того, чем принц, как пить дать, занимался с шевалье и мадемуазель де Ноай. Людовик мог сказать это со стопроцентной уверенностью. Филипп пах корицей, лавром и лавандой. И любовью, грешной любовью, увы, недоступной королю. И имел наглость кичиться этим, показывая свое превосходство хотя бы в этом. — Смотрю, тебе она не грозит, — протянул король, подходя ближе. Его взгляд скользил по фигуре принца, раздражающей одним своим присутствием, но вместе с тем, будившей внутри самые нескромные желания. Такие, что и на исповеди не выскажешь, без опасения попасть в опалу на веки вечные или, что много хуже, быть отлученным от Церкви. — Завидуешь? — хмыкнул Филипп, облизнув губы и подавшись вперед. — Ну, хоть в чем-то я обошел венценосного братца, и то хлеб, — он издал короткий смешок и вознамерился продолжить свой путь. Но оступился и повалился на Людовика всем весом своего тела. Узкая бледная ладонь вцепилась в ворот камзола короля, один из перстней оцарапал нежную кожу Людовика. Но тот не издал ни звука. Лишь задышал чаще да широко распахнул глаза, темнеющие с каждой новой секундой. А потом стал теснить брата к стене, туда, куда не доставал всевидящий лунный свет. Так, словно он мог рассказать кому-то о том, что Его Королевское Величество, вольно или невольно собирался совершить с собственным братом. Который, кажется, даже не сопротивлялся. А покорно отступал под натиском короля, очевидно, растерявшего последние крохи самообладания. — Что, если да? Что тогда, Филипп? — кончики пальцев коснулись фарфоровой прохладной на ощупь кожи, провели линию вниз, к подбородку, поднимая и разворачивая к себе. Для того, чтобы без остатка раствориться в хмельных глазах принца, смотрящих на него снизу вверх. Чтобы, не сдержавшись, впиться в губы, влажные, чуть припухшие, уже зацелованные кем-то другим. Стереть с них чужой, вызывающий зубовный скрежет запах. И подарить свой. Гвоздики, розы и мускатного ореха с примесью давным-давно запертых на замок чувств. Тех самых, что когда-то открыла в нем малышка Манчини, позже запрятанных благодаря матери и Мазарини в самом дальнем уголке сердца и души, без права на возвращения. За семью замками и печатями. Обратившимися в пыль одним лишь поцелуем. Неправильным, невозможным, но таким нужным здесь и сейчас. Филипп податливо прогибался под его ладонями, мычал что-то нечленораздельное и всё порывался перехватить инициативу. Но тщетно. Людовик полностью контролировал ситуацию. Но не самого себя. Королю хотелось больше. Сорвать все эти кружева и шелк, слой за слоем, обнажая изящное, обласканное сотнями, нет, тысячами чужих прикосновений тело. Изучать его с упорством военного, собравшегося завоевать непокорного соседа. Поцелуями обозначить все слабые места в обороне, для того, чтобы позже, много позже прорвать её, ощупывая, гладя и покусывая. — Луи… — не то простонал, не то всхлипнул Филипп, в зеленых глазах которого наслаждение смешалось с удивлением. — Ещё немного, и мы переступим ту тонкую грань… Не то, чтобы я был против, но… — Молчи, брат, просто молчи, — отрывисто бросил король, запуская пальцы в темные, гладкие на ощупь волосы принца. Ещё несколько мгновений. Сладостных, вызывающих дрожь в коленях и жар где-то много выше. Горячий, сбивчивый, неразборчивый шепот. Его, Филиппа, неважно. Всё неважно. Есть только он и брат. И то неправильное, хмельное, сумасшедшее меж ними. А потом чьи-то шаги этажом выше. И отрывистые смешки, разом прервавшие уже готовое свершиться грехопадение. Король медленно, неохотно отстранился, пригладил кружевное, сбившееся набок жабо. Поймал взгляд Филиппа, бесхитростный и странно довольный. — Это будет нашим секретом, брат, — мягко выдохнул тот, отводя смоляную жесткую прядку, упавшую Людовику на лицо. — Обещаю. И пойму, если такого больше не повторится. Но лучше бы повторилось, честно, — Филипп хихикнул, расправил манжеты и так, словно ничего такого между ними и не было, медленно скрылся в анфиладе коридоров. Людовик слышал, как он принялся напевать себе под нос всё ту же песенку и не смог удержаться от мимолетной улыбки. Филипп зря тешит себя надеждой на повторение. Всё, что было здесь и сейчас, останется лишь хмельным воспоминанием. Самым сладостным из всех, что у него были, за исключением того первого поцелуя с Марией Манчини. И таким же запретным, не имеющим права на продолжение. Так думал король, возвращаясь к себе. В давным-давно остывшую постель, огонь в которой не могла разжечь ни одна из перебывавших здесь фавориток. Но что если он не прав? Что если кто-то определенный, окажись он вдруг здесь, мог бы продемонстрировать, что и Солнце иногда ошибается?!