Между Филиппами

Когда герцог Люксембургский, беспрестанно кланяясь и подметая тульей шляпы пол, сообщил Филиппу, что шевалье де Лоррен проиграл ему в карты сто тысяч франков, принц нисколько не удивился. Удача часто изменяла второму Филиппу. Что в любви, что в картах. Однако следующая фраза, брошенная Анри, черт бы его побрал, заставила Его Высочество крепко сжать зубы, дабы не осквернить Версаль словами, которые сами собой рвались с губ. Словами, которых устыдился бы самый последний из бродяг Двора Чудес, случись ему оказаться в покоях принца в эту самую минуту. — Шевалье сказал, что его долг оплатите Вы, Месье. И что никаких проблем возникнуть не должно, — герцог смотрел на него так, словно ждал, что принц всё-таки сорвется. Но, увы, Филипп не дал ему такой возможности. — Ну, конечно, — благодаря какой-то невероятной силе воли удалось выдавить из себя брату короля, тогда как внутри клокотал, шипел и пузырился гнев. Тот самый гнев, чьи вспышки, казалось, давно остались в прошлом. — Не беспокойтесь, герцог, — он резко развернулся на пятках, излишне нервно дернул унизанной перстнями ладонью и, четко печатая шаг, направился к себе в покои, надеясь и одновременно боясь, что найдет второго Филиппа там. — Ты сегодня не в духе, любовь моя, — тот встретил его расслабленной улыбкой, восседая на краю ломберного столика и смакуя вино из тонкостенного бокала. — Могу я поинтересоваться причиной этого? — О, конечно можешь, «любимый», — выдохнул сквозь плотно сжатые губы Филипп, вцепившись дрожащей ладонью в кружевное жабо на шее. Взгляд принца, не предвещавший ничего хорошего, прожигал шевалье, но тот, кажется, не замечал этого, продолжая улыбаться, как ни в чем не бывало. — Причина сидит передо мной и, кажется, всем довольна. Ещё бы! Промотать мой месячный доход! На такое не каждый способен! — с каждым словом Филипп делал шаг вперед. Один за другим. Пока, наконец, не поравнялся с де Лорреном, выражение лица которого, кажется, практически не изменилось. Разве что улыбка стала несколько напряженнее, да дрогнули пальцы, удерживающие бокал. — Ты слишком мелочен, любовь моя. Это всего лишь карточный долг, не более, — чуть медленнее обычного протянул второй из Филиппов, делая ещё глоток. Дернулся кадык, с влажных губ, орошенных терпким ароматным вином сорвалось нечто вроде томного вздоха. — Всего лишь? — шепот герцога Орлеанского, свистящий, насквозь пропитавшийся гневом, обидой и непониманием, качнул тяжелую ткань занавесей. Патина взгляда принца подернулась трещинами, потемнела от плохо скрываемого раздражения. — И это говорит мне тот, кто пьет вино из моих погребов, ест те же яства, что и я. И, черт возьми, тот, кто одевается у моего портного и заказывает по две дюжины обуви у обувщика за раз! У моего обувщика, черт бы побрал и Вас, и его! — узкая ладонь взлохматила смоляные пряди, бессильно ухватилась за ворот камзола, едва не оцарапав нежную кожу золотым шитьем. — Не кажется ли Вам, шевалье, что Ваши аппетиты непомерно возросли с тех пор, как я имел честь впервые увидеть Вас под сводами Пале-Рояль?! — Отнюдь, мой принц, — тихий смешок де Лоррена, кажется, не осознающего того, что его поведение лишь подливает масла в огонь и без того выходящих из-под контроля эмоций принца, не сразу растворился в воздухе. — Я считаю, что вполне достоин всех тех благ, которыми Вы одариваете меня. — Скорее, Вы сами одариваете себя ими, Филипп. Без моего на то согласия, — процедил брат короля, отчаянно борясь с желанием врезать де Лоррену. Здесь и сейчас. Чтобы увидеть, как карминовая струйка стекает по его лицу, холеному, знающему себе цену. Как пятнает белоснежное кружево жабо на шее и оставляет мигом темнеющие кляксы на камзоле. Видит Бог, только воспитание и осознание того, что подобный поступок ничего не решит в их с шевалье давнем противостоянии, удерживали принца от того, чтобы сорваться и, подобно пьяному подмастерью с окраин Парижа, пустить в ход кулаки. — Заставляя меня невольно думать о том, что Вам важен не я, но блага, что приносит Вам статус фаворита брата короля, — последние слова герцог Орлеанский сказал скорее себе, чем шевалье. Но тот, не обделенный слухом, конечно же, всё прекрасно слышал. Ибо выдал удивительное в своей наглости и самоуверенности и, вместе с тем, отчаянное: — Должен же я думать о чем-то ещё помимо того, что этот, с Вашего позволения, статус не приносит мне Вашей любви, мой принц! Ибо те крохи, что перепадают время от времени, и любовью-то назвать нельзя. Мадемуазель де Ноай получает куда как больше. А вместе с ней и остальная Ваша свита, — второй Филипп как-то странно дернул в воздухе ладонью, роняя с кончиков пальцев алые капли вина. — Мне же приходится довольствоваться чем-то иным, нежели Ваши поцелуи и плоть, — опустевший и оттого потерявший цену бокал полетел в стену, где рассыпался веером осколков разного размера и формы. — Лоррен, вот только не нужно бить посуду, вгоняя меня в ещё большие убытки, — повысил голос Филипп, терпение которого медленно, но верно подходило к концу. Об этом свидетельствовало его тяжелое дыхание и тонкие пальцы, судорожно комкавшие край манжет. Вот только шевалье этого, увы, не замечал. Или, скорее, предпочитал не замечать. — Переживете, мой принц, — бросил он, хватаясь за одну из статуэток, стоящих на каминной полке. Изящная в своей простоте фигурка казалась почти игрушечной в крепкой ладони де Лоррена. — Положите на место, Лоррен, иначе… — но принц Филипп не успел договорить. Одно движение кисти, резкое, нервное. И вот ни в чем не повинная статуэтка разделила судьбу винного бокала, осыпавшись мраморным крошевом у одной из стен. — Иначе что? — издевку в голосе шевалье не услышал бы лишь глухой. И именно она стала спусковым крючком для принца, который дорожил каждой из милых вещиц, что он собирал с истовостью верующего в силу искусства неофита. Всего пара шагов. Нервных, не контролирующих себя. И в тишине, густой, хоть режь её ножом, звук пощечины. И следом короткое и емкое: — А вот что! — голос Филиппа Орлеанского — тихий, но на удивление отчетливый — сейчас, в эту самую минуту, как никогда раньше походил на голос Людовика. Ибо младший из Бурбонов гневался точно так же, как король Франции. И точно так же дрожала нижняя губа, а глаза метали молнии, грозящие испепелить каждого, кто посмеет сунуться в покои брата короля. — А вот это зря, Филипп, — просипел шевалье, медленно ощупывая алевшую, словно стяг, щеку, на которой проступал отпечаток ладони принца. И врезал не ожидавшему такого брату короля прямо под дых. Да так, что принц отлетел к кровати, едва не выломав резное навершие своим затылком. Что началось после, никто так и не понял. Ибо шевалье и принц сцепились подобно двум дворовым котам, одаривая друг друга тумаками и тычками и грозя переломать друг другу если не пальцы, то что-нибудь ещё. Когда де Лоррен в очередной раз заехал принцу куда-то в область живота, тот сумел откатиться в сторону и даже встать на ноги. — Ну… Знаете, шевалье… — герцог Орлеанский тяжело дышал и то и дело морщился от боли, но, вместе с тем, на попятную не шел. — Это выходит за все рамки! — с этими словами он, успев кинуть во второго Филиппа томиком Мольера, скрылся за дверьми, отделяющими его покои от кабинета. — Это значит, что Вы сдаетесь? — крикнул ему вслед шевалье, успев пригнуться так, что книга разлетелась ворохом страниц у него за спиной. Но в ответ получил лишь молчание. Почти сразу же сменившееся звуком распахнувшихся дверей. И явлением принца, в левой руке которого сверкала начищенная шпага, чье острие было направлено на шевалье. — А вот теперь мы поговорим на равных, — выдохнул принц, вставая в стойку. Де Лоррен нервно сглотнул, только сейчас осознавая, что, кажется, и вправду зашел слишком далеко. Ибо Его Высочество был едва ли не лучшим фехтовальщиком Франции. После короля, конечно. Но отступать было некуда, и взгляд принца, бешеный, готовый на все, не оставлял никаких сомнений в том, что мирно решить конфликт уже не удастся. — Боже, вы опять за свое?! — голос юной мадемуазель де Ноай, по счастливой случайности как раз заглянувшей в покои принца в поисках местечка, где можно спрятаться от полуденной жары, накрывшей Версаль, сочился усталостью напополам с раздражением. — Вас ни на минуту нельзя оставить одних. Остановившись между Филиппами она с минуту или около того смотрела на каждого из них, длинно вздохнула три раза подряд, после чего обратилась к принцу, чье тяжелое дыхание заставляло её болезненно морщиться: — Филипп, положите шпагу на место и давайте поговорим как взрослые люди. — Ни в коем случае, Рене! — принц передернул плечами, решительно отказываясь решать конфликт мирным путем. — Сначала я проткну этого ублюдка! И заставлю его принести извинения! — От ублюдка слышу! — не остался в долгу де Лоррен, порываясь кинуть в принца чем-нибудь тяжелым. — А Вы положите табакерку на место, шевалье, — коротко бросила де Ноай, даже не обернувшись в его сторону. — Иначе я схвачу вот этот вот канделябр и самолично врежу Вам им, — она красноречиво покосилась на массивный канделябр, стоявший прямо перед ней и сделала вид, что хочет его взять. Удивительно, но её слова возымели свое действие, и табакерка была избавлена от участи бокала и статуэтки. — Он первый начал! — сделал было попытку оправдаться шевалье де Лоррен, но принц перебил его: — А он проиграл мой месячный доход в карты! И имеет наглость обвинять меня в том, что я не уделяю ему внимания! — Так ведь это правда, мой принц! Я мог насладиться близостью с Вами только в среду. Тогда как Катерина и Арман… Рене снова вздохнула. Ничего нового. Все ссоры Филиппов начинаются примерно по одному и тому же сценарию. Да и сюжет банален до неприличия. Высказать все претензии друг другу, распалиться, наговорить кучу обидных слов. Иногда и до рукоприкладства дойти. И ведь не понимают же, неугомонные, что сами себе делают хуже. — Филипп, я, кажется, просила вернуть шпагу на место, — терпеливо повторила де Ноай, глядя на принца тем особенным взглядом, понимающим и, меж тем, призывающим к повиновению. — Ну, хорошо-хорошо, — в конце концов буркнул он, возвращая оружие в ножны. — Но я всё ещё гневаюсь. И всё ещё обижен. — На меня? — де Ноай удивленно вскинула тонкие, выщипанные по последней моде брови. — Не на Вас. На него, — выдохнул герцог Орлеанский, покосившись на шевалье, стоящего в отдалении с видом оскорбленной добродетели. — Мой принц, как думаете, поцелуй может избавить Вас от гнева и обиды? — вдруг задала вопрос Рене, едва сдержав смешок и наблюдая за своими мужчинами. «Чистые дети, ей-богу», — думала она, испытывая какую-то странную нежность по отношению к каждому из них. И по отношению к де Лоррену, чья невинная юность закончилась в тот самый миг, когда он переступил порог Пале-Рояль. И по отношению к принцу, которому так и не довелось ощутить на себе по-настоящему искренней материнской любви. — Думаю да. И нечто большее позже. По обоюдному согласию, конечно, — задумавшись ненадолго, ответил принц, позволив себе что-то отдаленно напоминающее улыбку. — Меня тоже переполняют гнев и обида, Рене, если Вы не заметили, — подал голос де Лоррен, не решаясь, однако подходить ближе. — Всё я заметила, Филипп, — издала короткий смешок девушка, одарив его мягким взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Но, полагаю, Вашу обиду тоже можно излечить только в постели?! — Вы удивительно догадливы, о роза Версаля, — с опаской поглядывая на принца, шевалье подошел ближе, неловко коснувшись ладони де Ноай губами. — Так я и думала, — Рене легонько щелкнула его по носу, на что второй из Филиппов лишь робко улыбнулся. И, уже обращаясь к принцу, проронила, расслабленно поводя плечами: — Мой принц, Вы прощаете нашего милого шевалье? — Только ради Вас, Рене, — в тон ей ответил брат короля, осторожно касаясь пальцами шнуровки на её корсете. — А Вы, шевалье? Не держите обиды на принца? — ловкие пальцы последнего, в этот самый момент беззастенчиво пробиравшиеся под пышные юбки мадемуазель де Ноай, замерли. — Полагаю, что нет… — медленно произнес де Лоррен. — И всё благодаря Вам, Рене. Она улыбнулась им обоим и тихо вздохнула, позволяя Филиппам ласкать себя. Ах, если бы все споры и тяжбы во Франции удавалось решить так же легко, как это делает мадемуазель де Ноай с братом короля и его фаворитом. Но Версалю достаточно и этого.