Между Филиппами

Рене едва слышно хохотнула над очередной пикантной шуткой де Лоррена, вальяжно возлежавшего у неё на коленях, изящные пальцы девушки перебирали пружинистые, мягкие на ощупь кудряшки. Принц Филипп, сидевший рядом с ней, тихо рассмеялся, нежно массируя плечи юной мадемуазель. Скрытые под ажурным куполом беседки от полуденного зноя они наслаждались Версальским летом, беззаботным и полным сюрпризов. Особенно Рене, для которой дворец практически стал вторым домом. А двое мужчин рядом с ней — едва ли не целым миром, заключенным под сводами Версаля. Точнее, в покоях герцога Орлеанского, их уединенного мирка, неподвластного правилам двора. — Вам не кажется, что к нам кто-то идет, Рене? — вдруг произнес брат короля, оборачиваясь на звук чужих шагов. Качнулась темная прядь у виска, улыбка стала напряженной и ломкой. Шевалье тоже приподнялся, недовольно скривил губы, поправляя края кружевных манжет. — Не кажется, мой принц, — ответил за девушку второй Филипп. — Я ясно вижу, как вон в там кустах мелькают чьи-то пышные юбки. — В Версале никогда не удается побыть в одиночестве, — пожала плечами де Ноай. — Кому как не вам об этом знать? — она длинно вздохнула, прикрывая рот ладонью, и, кажется, ничуть не удивилась, когда перед ними возникла Бонна, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. — Мадемуазель де Понс, — нарочито медленно произнес принц, переглянувшись с де Лорреном и Рене, — признаюсь, удивлен Вашему появлению здесь, — в последней фразе Филиппа был явно виден намек на то, что это место, уединенное и тихое, не было доступно и известно всякому придворному. — Полагаю, Вас послала моя дражайшая матушка, королева Анна? — он милостиво кивнул девушке, дозволяя говорить, и Рене вот уже в который раз удивилась тому, каким величественным может быть её принц, когда это требуется. — Месье, — Бонна, склонилась в реверансе, достаточно низком, выражающем всю степень уважения к брату короля. — Я искала не Вас, но мадемуазель де Ноай, — она повернулась в сторону Рене, которая в это время отвернулась, дабы сорвать едва распустившуюся лилию. — Её Величество королева Анна хочет видеть вас. Незамедлительно. — Вот как?! — Рене помедлила, после чего, вручив лилию шевалье, выражение лица которого говорило само за себя, спросила: — По какому же вопросу? Бонна едва заметно нахмурилась, очевидно, не одобряя подобной дерзости. Но Рене было всё равно. Её отношения с братом Филиппа, нечто среднее между дружбой и уважением, если, конечно, подобное было применимо к королю Франции, позволяли вести себя так. — Её Величество не уточнила, — вежливо произнесла де Понс. — Она лишь сказала, что это довольно важное и щекотливое дело, — девушка замерла, давая де Ноай время осознать степень серьезности просьбы вдовствующей королевы. — В таком случае Вам и правда стоит явиться к моей матери, милая Рене, — медленно проговорил принц, во взгляде которого смешались воедино какое-то странное опасение и покорность судьбе. — Я, кажется, начинаю догадываться о теме Вашего с ней разговора. Хоть и надеюсь, что ошибаюсь. — В любом случае, мы будем ждать Вашего возвращения, роза Версаля, — в голосе шевалье прозвучало отчетливое напряжение. Второй Филипп обменялся взглядами с принцем, быстрыми, но довольно многозначительными. После чего натянуто улыбнулся, провожая взглядом девушку, поправлявшую на ходу пышные юбки. Миновав примерно с дюжину лестниц и пару десятков коридоров, Бонна, за которой Рене едва поспевала, остановилась у тяжелой резной двери, из-под которой ощутимо тянуло густой, тяжелой смесью тубероз и цветков апельсина. — Подождите здесь, Рене, — тихо шепнула Бонна, приоткрывая дверь. — Я сообщу Её Величеству, что Вы явились, — девушка тенью скользнула внутрь, оставляя де Ноай наедине с собой и сумрачной тишиной Версаля, застывшего в полуденной дреме. Эта часть дворца разительно отличалась от той, где находились покои принца. Там постоянно был слышен смех, дразняще колыхались занавеси на открытых нараспашку окнах. И то и дело кто-то стучался в высокие резные двери, придерживая в руках бутылку вина или букет цветов. Тут же гробовая тишина, сквозь которую изредка пробивалась чья-то осторожная поступь. — Королева Анна ждет Вас, — голос Бонны заставил Рене вздрогнуть, передернуть плечами. А после шагнуть в темное чрево комнаты, чувствуя себя ветхозаветным Иовом. — Мадемуазель де Ноай, — приглушенный, полный собственного достоинства голос вдовствующей королевы, заставил склонить голову и замереть на пороге. — Проходите, не стойте в дверях. Рене торопливо шагнула внутрь, спиной ощущая, как медленно закрылась за ней дверь. Реверанс, ещё один наклон головы. И всё это в тишине, наползающей со всех сторон плотным покрывалом. — Вы хотели меня видеть, Ваше Величество, — де Ноай медленно подняла голову, встретившись с холодным, изучающим взглядом королевы Анны. Та смотрела на неё так, словно раздумывала над чем-то очень важным не столько для неё, сколько для всей Франции. — Да, мадемуазель, — медленно произнесла Анна, едва заметно нахмурившись. — Полагаю, Вам хотелось бы узнать причину моего желания лицезреть Вас здесь? — похоже, королева ждала, что Рене первой отведет взгляд, но, не дождавшись, отвела сама, скривив тонкие губы. — Причина связана с Вашим младшим сыном, не так ли, Ваше Величество? — вопросом на вопрос ответила де Ноай, губы которой тронула легкая улыбка, когда она вдруг поняла, зачем её позвали сюда. Но почему именно сейчас? В свите Филиппа она находилась с самого первого дня в Версале. Об их отношениях с братом короля двор тоже знал, как-никак, это её второе лето здесь. А если знал двор, то и вдовствующая королева тоже. — Вы удивительно догадливы, мадемуазель, — королева снова нахмурилась, седая прядь качнулась у виска, и Анна убрала её за ухо. — Я бы хотела поговорить с Вами о Филиппе. — Я вся внимание, — как можно вежливее произнесла Рене, в мыслях которой меж тем было совершенно другое. «Вспомнила о сыне? С чего бы? Неужели материнские чувства проснулись?» — шептал девушке внутренний противный такой голосок. Тон и тембр которого точь-в-точь походил на голос де Лоррена. — Признаюсь честно, прежде я думала, что Ваша связь с моим младшим сыном закончится так же быстро, как и началась. Филипп из тех, кто быстро загорается, но так же быстро остывает. В его постели перебывала едва ли не половина Версаля, — Анна помедлила, собираясь с мыслями, потом продолжила, тщательно чеканя каждое слово: — Однако мало кто задержался в ней. Кроме месье де Лоррена, конечно. Этот словно клещ, впился так, что не отцепишь. Рене крепко сжала губы, изо всех сил стараясь сдержать слова, сами собой рвавшиеся с губ. «Можно подумать, Её Величество лично держала свечку! И её слова о шевалье, какие же мерзкие и лживые!» А королева всё продолжала, нанизывая грозди слов, тяжелых и ранящих. Строя из них громоздкие, пропитанные ядом предложения: — Не будь шевалье рядом, кто знает, может, жажда «итальянского греха» не отравила бы настолько моего сына. Кто знает, — Анна пожала плечами, заставив де Ноай втянуть воздух враз пересохшими губами. «Да это же Вы первая склонили Филиппа к тому, о чем сейчас с таким презрением говорите! А теперь обвиняете во всем де Лоррена! Мой бог, сейчас я точно ей все выскажу, и будь, что будет!» — Рене прикусила внутреннюю сторону щеки в отчаянной попытке сдержаться. Вкус собственной крови, железистый и терпкий, отрезвил, заставил широко распахнуть глаза. — Однако я рада, что сейчас рядом с моим сыном рядом Вы, — королева подарила ей сухую вежливую улыбку, должную, видимо, означать высшую степень благоволения. — Вы кажетесь мне благоразумной девушкой, мадемуазель. Хотя я всё же не понимаю, почему Вы терпите рядом с собой де Лоррена. — Осмелюсь сказать, Ваше Величество, — голос Рене, ломкий, но необычайно уверенный в себе и своей правде, вспорол тишину покоев вдовствующей королевы. — Я не терплю месье де Лоррена, а наслаждаюсь его присутствием в моей жизни и, разумеется, в жизни принца Филиппа, — с удовлетворением отметив то, как широко, неверяще распахнула глаза Анна, Рене продолжила, со всем присущим ей достоинством: — Скажу больше, я делю ложе с ними обоими. Молчание, повисшее в воздухе следом за её словами, кажется, можно было резать ножом. Таким оно было осязаемым и тягучим. — Вы это серьезно, мадемуазель? — наконец произнесла королева, разочарованно вздохнув. — Я была о Вас лучшего мнения. — Серьезней некуда, — кивнула Рене, не испытывая ни малейших угрызений совести по этому поводу. Как, наверное, хотелось бы Анне. — Кстати, Его Величество Людовик в курсе моих отношений с его братом и шевалье, — девушка выверенно улыбнулась, заходя с козырей. — И он не высказал никаких опасений по этому поводу. Разве что удивился такому развитию событий, не больше. — Мой старший сын удивительно беспечен, — обронила вдовствующая королева, — раз считает подобное нормой. Ну да ладно, не мне о том судить, — она махнула рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое. Задумалась ненадолго, после чего, сдаваясь, произнесла: — Я всё же надеюсь, что рядом с Вами Филипп будет вести себя достойно. — Настолько, насколько это возможно, — кивнула Рене, позволяя себе улыбнуться. А мысленно добавила: «Но ничего не обещаю. Но Вам об этом знать не следует». Когда она вернулась к беседке, оба Филиппа ещё были там. И когда Рене опустилась на скамейку, принц и шевалье, как по команде, сели по обе стороны от девушки. В их взглядах, тревожных и готовых к худшему, де Ноай прочитала куда как больше, чем это можно было себе представить. — Скажите честно, — голос герцога Орлеанского ощутимо дрожал. Как и тонкие пальцы, замершие в паре сантиметров от её ладони. — Вам запретили видеться со мной? Высылают из Версаля? — Или, быть может, высылают из Версаля меня? — де Лоррен кусал губы, кривившиеся в странной, ни на что не похожей гримасе. — Боже, нет! С чего вы взяли? — Рене всплеснула руками, накрыла одной ладонью костяшки пальцев принца, а кончиками пальцев второй коснулась края губ шевалье. — Отставить панику! — С того, что встречи с моей дражайшей матушкой в большинстве случаев заканчиваются чем-то таким, — едва слышно всхлипнул Филипп, дернув щекой. — Она отослала Жюля сразу после встречи с ней. — Он прав, — подал голос Лоррен, самообладание которого позволяло ему, пусть и на грани, но держаться, не срываясь на крик и слезы. — Не тяните, Рене, ради всего святого! Скажите, как есть, и дело с концом! — Так. Давайте успокоимся. Никого и никуда не высылают. Это раз, — де Ноай длинно вздохнула, притягивая к себе обоих. — Ваша мать, конечно, ещё та сука. Но даже если бы она сделала это, о, поверьте, я бы отправилась к Луи. И добилась бы того, чтобы я, Лоррен, и все мы остались в Версале. Это два. — Ох! — Филипп широко распахнул глаза. — Вы назвали вдовствующую королеву Франции сукой! Сбоку нервно хохотнул шевалье, похоже, тоже не ожидавший такого от де Ноай. — Простите, не сдержалась, — буркнула Рене, злая, как никогда. — Но она сама напросилась! Сначала ни во что Вас не ставит. Потом вдруг вспоминает и диктует мне, как следует вести себя с принцем и его любовником. Будто я не знаю! — И что же с нами нужно делать? — осторожно поинтересовался второй Филипп, заправляя Рене за ухо выбившийся локон. Тогда как принц осторожно опустил голову ей на плечо, протяжно вздыхая. — Холить и лелеять, вот что, — ворчливо ответила девушка, постепенно отходя от всплеска эмоций. — Этого мне никто не запретит! — кончики пальцев Рене скользнули по щеке брата короля, смахивая бисеринки слезинок, застывшие в уголках глаз. — Не могу не поддержать Ваше решение, моя милая, — мягко выдохнул де Лоррен куда-то ей в шею. — Только вот, кажется, нам лучше сменить диспозицию. И переместиться в покои Его Высочества, дабы уменьшить возможность новых слухов и спекуляций на наш счет. «Мать Филиппа, может, и не одобряет их союза. Но сделать ничего не сможет, сколько бы ни старалась, — думала про себя Рене, поднимаясь вслед за своими мужчинами. — Просто потому, что ей не справиться с такой любовью, как наша».