Между Филиппами

Отпив глоток вина из бокала, де Лоррен салютует им в сторону Рене, крутящейся перед зеркалом с грацией достойной самой Афродиты. — Как Вам новый художник, Рене? Говорят, двор от него без ума. — Вы о месье де Лафоссе? — отзывается девушка, поправляя оборку на платье. — Он довольно мил и, насколько я слышала, весьма талантлив. — Это неудивительно, учитывая, что он один из учеников Лебрена и учился в Италии вместе с великими мастерами, — подключается к разговору принц Филипп, до этого лениво пролистывающий томик пьес Мольера. — Он, очевидно, стремится произвести впечатление на Вашего брата, Филипп, — де Лоррен несколько нервно улыбается, смакуя вино. Кончики его красиво очерченных губ дрожат. — О, на моего брата все стремятся произвести впечатление, — усмехается принц, откладывая книгу в сторону. Темная прядь падает ему на лицо, и он мягким движением руки откидывает её ото лба. — Не все, мой принц, — Рене опускается рядом с ним, переплетая свои пальцы с его. — Есть при дворе пара исключений. — И одно из них Вы, моя милая, — улыбается одними кончиками губ брат короля и, поймав взгляд шевалье, кивает, приглашая присоединиться к ним. Что тот и делает, располагаясь между ними и прикрывая глаза в томном ожидании ласки. Когда спустя пару часов, несколько сотен сладострастных стонов, перемежаемых неразборчивыми восклицаниями, скрипом кровати и сочными влажными шлепками, они, наконец обессилено, но довольно вздыхают в унисон друг другу, принц Филипп внезапно задает вопрос. Адресуя его и Рене, и шевалье одновременно: — Друзья мои, вам никогда не приходило в голову…. Немного расширить наш тесный круг? — в глазах герцога Орлеанского за бирюзовыми радужками плещется нечто такое, чему не найдется названия и внятного объяснения. Интерес напополам со странной неуверенностью, щедро приправленной желанием познать, открыть для себя что-то новое. — Нам, кажется, и без того хватило этих Ваших расширений, мой принц, — ворчливо отзывается де Лоррен, переворачиваясь на живот, — Генриетта, Арман, Катерина… — шевалье поджимает губы, опуская ещё с десяток имен, если не больше. Симпатичные пажи, виночерпий, смазливый рабочий, укрепляющий фасад Версаля с северной стороны. О, он помнит каждого из них. Каждого, кто посмел посягнуть на его сокровище, его единственную любовь. — Я уже говорил Вам, Лоррен, что ревность — это совершенно безыскусное чувство? — вздыхает брат короля, пробегаясь тонкими пальцами по щеке шевалье. — Ибо никто и никогда не сможет вытеснить из моего сердца ни Вас, ни мадемуазель де Ноай. Которая, благодарение богам, начисто лишена ревности к кому-либо. — Оставьте его, Филипп, — Рене, лежащая рядом с ними, примирительно улыбается обоим мужчинам. И, потянувшись, словно разомлевшая на солнце кошка, прижимается всем телом к шевалье, который мгновенно реагирует на это протяжным стоном. — Ревность и де Лоррен неразделимы, и пора бы к этому привыкнуть. Но… — она делает длинную паузу, взвешивая все за и против, — это был бы интересный опыт… для всех. Полагаю, Вы могли бы заказать у месье де Лафосса наш общий портрет. В истинно греческом стиле, — она дразняще улыбается принцу, откидывая голову назад, когда губы де Лоррена касаются её обнаженной шеи серией жарких влажных поцелуев. — А там посмотрим, как поведет себя художник. Её идея приходится по душе принцу и не слишком-то радует шевалье. Но тот в итоге смиряется, как и всегда. Не в силах отказать принцу и Рене с их тягой ко всему неизведанному. — Вот как, мадемуазель? Заказ от самого брата короля? — Шарль де Лафосс замирает с кистью в руке, темная пружинистая прядь падает ему на лоб. И Рене стоит больших усилий не потянуться к нему и не коснуться её. — Да, месье. Принц Филипп наслышан о Ваших работах и хотел бы иметь у себя одну из них, — улыбается девушка, внимательно разглядывая набросок портрета Людовика, кажется, третий по счету. Первые два художника, видимо, не устроили. — Только вот одна деталь. Ему бы хотелось, чтобы на картине, помимо него, были ещё я и шевалье де Лоррен. — Неудивительно, — позволяет себе улыбку Лафосс, возвращаясь к мольберту. — Я наслышан о ваших во всех смыслах необычных отношениях, мадемуазель. — И, конечно, осуждаете их, как и большая часть двора? — Напротив, — тихо смеется художник, размашисто работая кистью, растушевывая и высветляя уже наложенные им мазки краски. — Я сторонник свободы в отношениях и никогда не сужу о людях, исходя из их сексуальных предпочтений. Люди вправе любить тех, кого они хотят. — Значит, я могу передать Его Высочеству, что Вы согласны, Шарль? — спрашивает Рене, делая осторожный шаг вперёд так, чтобы поймать взгляд де Лафосса. — Можете, Рене, — кивает тот, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Я буду рад поработать с Вами и… с Вашими мужчинами. Мне кажется, это будет интересный и познавательный опыт. — Вы даже представить не можете, насколько, — тихо, так, чтобы он не услышал, шепчет самой себе Рене, осторожно прикрывая дверь его мастерской. — Это довольно смело, — замечает Лафосс, когда пару дней спустя оказывается в покоях брата короля и выслушивает от Филиппа замысел будущей картины. — Такое не покажешь всему двору. — А мы и не собираемся, милый Шарль, — улыбается ему принц, поправляя на бедрах сползшую ткань. — Ваша работа украсит собой мою частную коллекцию. И лицезреть её смогут лишь избранные. Филипп оборачивается к Рене, чьи пышные формы скрывает нечто вроде древнегреческого пеплоса, и подзывает к себе взмахом тонкой кисти. — Готовы, моя дорогая? — Всегда готова, Филипп, — улыбается девушка, усаживаясь в ту позу, которую для неё выбрал художник. Янтарь её локонов, струящихся по плечам, выгодно оттеняет молочную белизну кожи Рене. Де Лоррен, поначалу хмуро взирающий на Лафосса, теперь выглядит заинтересованным. И то и дело косится на де Лафосса, сосредоточенно вычерчивающего набросок резкими взмахами своих длинных пальцев, крепко ухвативших кусочек угля. Когда художник подходит к ней, дабы поправить сползшую набок ткань, Рене задерживает его ладонь в своей, ведет её к бедру, заставляя коснуться обнаженного участка кожи. Де Лафосс громко вздыхает и, ни к кому конкретно не обращаясь, шепчет, не отнимая, однако, руки от женских прелестей: — Я не думаю, что Его Высочество… — Не стоит лишних треволнений, Шарль, — тихий смешок Филиппа, вставшего со своего места, заставляет де Лафосса обернуться. — Никто из нас не может остаться равнодушным к прелестям мадемуазель де Ноай. Так что не стоит укорять себя в этом. — Лучше присоединяйтесь к нашему тесному кругу почитателей Розы Версаля, коей мы именуем очаровательную Рене, — поддакивает ему шевалье, подходя с другой стороны. Де Лафосс не возмущается, не отказывается, он лишь тягуче вздыхает, откидывая ото лба мешающую темную прядку. И вот уже три пары рук, по очереди, жадно, но без излишней похоти, избавляют юную мадемуазель де Ноай от ткани, скрывающей под собой такое, отчего де Лафосс едва не давится воздухом, а оба Филиппа привычно восхищаются каждым изгибом молодого обласканного вниманием тела. — Настоящая Афродита, не правда ли, Шарль? — шепчет де Лоррен, опускаясь на колени перед девушкой, откинувшейся назад под натиском ласк сразу трех мужчин. — О да, — отзывается тот, кончиками пальцев обводя изгиб бедра, тогда как шевалье приникает горячими сухими губами к её пышной груди, а принц, стоящий позади Рене ласкает её спину своими узкими ладонями. — Но я никогда не думал, что… — Думать сегодня — лишнее, Шарль, — издает короткий смешок де Лоррен, когда с губ девушки срывается едва слышный, насквозь пропитанный томностью этого вечера, стон. — Просто наслаждайтесь тем, что происходит здесь и сейчас. — С удовольствием, месье, — тихо шепчет де Лафосс и, кажется, ничуть не удивляется, когда какое-то время спустя брат короля целует его в губы, окутывая терпким флёром кардамона и пряностей. Как не удивляется и прикосновениям горячих сухих ладоней шевалье, неторопливо расстегивающих его камзол. Наблюдающая за своими мужчинами и художником Рене жадно впитывает каждое их движение. Для того чтобы после присоединиться к ним в соблазнении де Лафосса, который, на поверку оказался вовсе не так чопорен, как ей думалось на первый взгляд. И она полностью уверена, что после подобного времяпрепровождения с натурщиками и натурщицей, Шарль напишет самую откровенную из своих картин. И кто знает, не начало ли это дальнейшего, плодотворного во всех смыслах сотрудничества?..