Между Филиппами

Когда Рене вдруг тошнит, да так, что она едва не украшает ковер в покоях принца Филиппа содержимым своего желудка, она не придает этому особого значения. Лишь думает вскользь, что это пагубное влияние бутылки вина, извлеченной на свет божий шевалье де Лорреном из самого дальнего, темного, заросшего паутиной угла королевских погребов. Помнится, она ещё тогда пыталась намекнуть второму из Филиппов на то, что пить из неё может быть небезопасно. Но Лоррен лишь отмахнулся и первым, ловко откупорив пыльный сосуд, сделал пару глотков. Следом потянулись Арман с Катериной. И ей не оставалось ничего другого, как присоединиться к этому весьма спорному действу. — Чтобы я ещё раз пила с Вами, Филипп, — шепчет она, подавив очередной рвотный позыв, и смежает веки, бессильно откидываясь на подушки. Шевалье, лежащий по правую руку от неё, едва заметно дергает уголком красиво очерченного рта. — Обвинять меня в своем похмелье, мадам… — он цокает языком, шершавая, горячая ладонь скользит вдоль её бедра. — Не ожидал от Вас такого. — Это не похоже на обычное похмелье, шевалье, — отзывается она, медленно выдыхая воздух сквозь плотно сомкнутые губы. Рядом ворочается принц Филипп, звонко причмокивает губами, прижимаясь всем телом к ней. — То-то и оно. Все мы здесь, — Лоррен обводит рукой покои, указывая на Армана и Катерину, дремлющих в довольно живописных позах в обитых золоченой тканью креслах, — пили то же, что и Вы, милая Рене. Однако чувствуем себя более или менее прилично. Чего, я, увы, не могу сказать о Вас. — На что это Вы намекаете, Филипп? — Рене вздыхает, чувствуя, как медленно отступает приступ тошноты. Ловит его ладонь своею, переплетая пальцы. — О, всего лишь на то, что причина Вашего состояния отнюдь не несчастная бутылка вина, — шевалье придвигается ближе, касаясь влажными, отдающими терпкой горечью губами к ее пальчикам, поочередно расцеловывая каждый из них. Заставляя Рене раствориться в нежности его касаний и взгляда, говорящего слишком многое. Когда её тошнит неделю спустя, да так, что предусмотрительно выдвинутый из-под кровати ночной горшок заполняется едва ли не наполовину, Рене долго и с чувством ругается. Благо в покоях принца она одна. Оба Филиппа ненадолго отлучились в Париж, оставив её присматривать за Арманом и Катериной. Грешить на алкоголь в этом случае она, увы, не может. С отъездом принца и шевалье количество разудалых увеселений, так или иначе приправленных изрядной толикой вина и шампанского, практически сходит на нет. Но, быть может, дело в несвежей еде? Рене задумчиво смотрит на недоеденную куриную ножку на тарелке, задумываясь о том, что в такую жару, что вот уже неделю стоит в воздухе Версаля, эта версия вполне имеет место быть. — Решено, перехожу на салат и воду, — бормочет она про себя, брезгливо сдвигая бренные останки курицы на самый край стола. В третий раз её накрывает много сильнее. Рене давится воздухом, перегибаясь через край кровати. И исторгает из себя желчь вперемешку с полупереваренным гусиным паштетом, что ела на завтрак. Её сдавленные стоны донельзя пугают де Лоррена, и он вскакивает с кресла, на котором лениво перелистывал последний номер “La Gazette”. — Рене? — он опускается на колени рядом с ней и держит на весу её локоны, пока девушка долго и с чувством опорожняет желудок. — Что это с Вами? Мне стоит позвать Его Высочество? — Всё… в порядке… Филипп, — глухо шепчет де Ноай, обессиленно склонившись над уже знакомым не понаслышке ночным горшком. — Не стоит беспокоить принца такими мелочами… — новый спазм заставляет её согнуться пополам и простонать нечто невразумительное. — Это не пустяки, милая Рене, — голос де Лоррена ощутимо дрожит, идет трещинами. Рука, увенчанная драгоценными перстнями, тянется к медному, натертому до блеска колокольчику и резко встряхивает его. — Позовите Его Высочество! Срочно! — командует шевалье слуге, замеревшему в дверях покоев словно соляной столп. — Но… принц Филипп в данный момент находится в Зале Совета вместе с Его Величеством, — бормочет слуга, покосившись на де Ноай, которая, кажется, вот-вот выблюет все внутренности. — Ты не расслышал?! — шевалье повышает тон голоса ровно настолько, насколько это возможно в данной ситуации. И слуга, коротко поклонившись, исчезает за дверью. Чтобы через десять минут вернуться в компании принца Филиппа, придворного медика и короля Людовика. — Mon Dieu! Рене, счастье мое! — лицо брата короля искажает гримаса боли и ужаса, он оборачивается к медику и, рявкает, да так, что тот подпрыгивает на месте: — Чего Вы стоите, болван этакий?! Сделайте же что-нибудь! Тот кидается к Рене, с трудом поднимает на ноги и, невзирая на слабые протесты, укладывает на кровать. После чего начинает осмотр. — Луи, может, её отравили? — нервно бросает Филипп, встречаясь взглядом с Лорреном, чье выражение лица говорит само за себя. Медик всё ещё возится с Рене, подносит к её лицу флакончик с нюхательной солью, растирает её руки и щупает пульс. — Филипп, я бы не был столь категоричен, — отвечает ему король, единственный из всех здесь сохраняющий хоть какое-то подобие спокойствия. — Дело отравительниц уже закрыли. Все виновные понесли наказание, и я не думаю… — Тогда что это, брат мой?! — принц Филипп срывается на крик, указывая в сторону Рене, которая пытается ему улыбнуться, хотя вон то приспособление в руках придворного эскулапа заставляет её поежиться. — Филипп, успокойся, — в голосе короля едва заметны нотки беспокойства. Людовик оглядывается на врача и передергивает плечами. Что в данный момент означает то, что он тоже переживает, по-своему, конечно, но переживает за жену брата. — Месье Валло весьма сведущ в медицине и наверняка скажет нам, в чем причина недомогания твоей жены. — Хотелось бы верить, — подает голос шевалье де Лоррен, вставая по правую руку от принца и крепко сжимая его ладонь. Оба Филиппа переглядываются друг с другом и рвано улыбаются, следя за манипуляциями врача. И синхронно вздрагивают, когда тот пускает Рене кровь, и та, густая и темная, верткой змейкой ползет по коже, чуть повыше сгиба локтя. Когда с полчаса спустя или около того месье Валло, до этого внимательно изучавший не только металлический лоток с кровью Рене, но и содержимое её ночного горшка, поворачивается к мужчинам, на лице его играет подобострастная улыбка. — Поздравляю Вас, Ваше Высочество, — торопливо шепчет он, склоняя седые букли парика, съехавшего набок. Принц Филипп смотрит на него с явным непониманием. И тогда медик поясняет, от волнения проглатывая окончания слов: — Мадам в тягости. Точного срока я, увы, назвать не могу. Но не менее трех недель. Тишину, повисшую после его слов, впору резать ножом, такая она густая и тягучая. Первой подает голос Рене. Приподнявшись на подушках, она тихо, но так отчетливо, что её слышат все собравшиеся в комнате, шепчет, обращаясь не то к принцу, не то ко всем собравшимся: — Это значит, что у меня будет ребенок? — Мадам, Вы совершенно правы, — месье Валло улыбается так широко, словно это благодаря ему, и только ему одному, Рене понесла. — Если богу будет угодно, то вскоре в этих стенах появится ещё один наследник рода Бурбонов. Или наследница. — Поздравляю, Филипп, — Людовик выдыхает, на губах короля появляется улыбка, самая настоящая, — И Вас, Рене, — король подходит ближе, его ладонь, широкая и крепкая, касается её тонких пальчиков. — Думаю, нам лучше оставить вас одних, — Людовик держит её ладонь на весу, касается губами, оставляя на коже благодарный и дружеский поцелуй, после чего, коротко кивнув придворному медику, удаляется вместе с ним, оставив девушку наедине с обоими Филиппами. — Боже, Вы так напугали нас, Рене. — Девушка слабо улыбается в ответ на слова де Лоррена и позволяет себя обнять. Кудрявая прядь щекочет нежную кожу у уха, а голос шевалье успокаивает своим бархатистым тембром. — Прощу прощения, Филипп, — шепчет она, позволяя ловким мужским пальцам ослабить завязки корсета. Она переводит взгляд с одного Филиппа на второго, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Она беременна. И скоро станет матерью. Матерью принца или принцессы. Как странно. И как же боязно. Вдруг у неё не получится выносить это дитя? Она ведь сама ещё такой ребенок. — Как думаете, мой принц, чей это ребенок? — поток её мыслей прерывает вопрос шевалье, обращенный к принцу. — А это так важно, Филипп? — спрашивает тот, опускаясь по другую сторону кровати. Темное кружево ресниц чуть дрожит, когда тонкая изящная кисть касается щеки Рене, заставляя ту прикрыть глаза. — Вообще-то да, — поджимает красиво очерченные губы де Лоррен. — Мы оба принимали участие в процессе зачатия. И мне бы хотелось… — Чтобы этот ребенок был Вашим, а не моим? — принц едва заметно усмехается, отводя рыжую прядку ото лба девушки. — Боже, Лоррен, даже в такой ситуации Вы остаетесь ужасным собственником. — Господа, не хватало ещё, чтобы вы препирались из-за МОЕГО ребенка, — Рене прикрывает глаза, легкая улыбка касается кончиков ёе губ. — Официальной версией двора в любом случае будет то, что это ребенок Его Высочества принца Филиппа, так ведь? — Полагаю, что да, — мягко отвечает принц Филипп. — Наши отношения до сих пор не дают покоя самым закоренелым сплетникам двора. Так что не стоит давать им лишней пищи для обсуждений. Хватит с них и того, что жена брата короля в тягости. — Но Вы можете считать этого ребенка своим Лоррен, если Вам того хочется, — не может сдержать улыбки Рене, заметив как недовольно хмурится шевалье. — И вообще, кто знает, может, у меня будет двойня. — Это было бы очень кстати, Рене, — отзывается де Лоррен, переглянувшись с принцем, — тогда мы обогнали бы короля и королеву по количеству детей. — Филипп, Вы неисправимы, — хихикает Рене, поудобнее устраиваясь на подушках. — Это не от меня зависит, в конце-то концов. Она тихо вздыхает, когда две пары рук касаются её живота, пока еще плоского, и нежно гладят. Им обоим предстоит пройти этот путь вместе с ней. И в финале обрести что-то новое, доселе непознанное ни одним из них. Ребенка. Их общего ребенка. Награду за все их испытания на пути к счастью и любви.