Часть 7. Доверие
15 мая 2024 г., 22:25
Когда я поступал в колледж актёрского мастерства, думал, что всё будет легко и даже весело. Я не относился к учёбе всерьёз, и первый год эта тактика ещё работала. Я очень редко, но всё же прогуливал занятия, особенно директорские уроки по ораторскому искусству — там мы практиковали акценты, манеры речи, подачу текста, работали с голосом. К концу первого года я чуть не вылетел.
Фьюч тогда отчитал меня за неправдоподобную игру, но перед директором всё же заступился — надавил на жалость, похвалил. Меня оставили, но он пригрозил: если в следующем году меня захотят вышвырнуть, он заступаться не будет. Более того — сам поможет.
Я думал, что он увидел во мне потенциал.
В начале года я играл так же, как и все — видно было, что играю роль, тогда я ещё нервничал. К концу года у других появились хоть какие-то наработки, у меня — ничего. Я всё ещё витал в облаках и грезил музыкой. Актёрство любил, но выбирал музыку.
После этого я понял: чтобы приуспеть в чем то — нужно определиться. Нужно меняться. И я выбрал.
Всё лето, я практиковался. Учился копировать людей, понимать их. Раньше я не мог просто подойти к незнакомцу и завести разговор. Я был общительным, но не до такой степени. Летом я сломал эту норму — и услышал множество судеб, увидел множество жизней. Начал понимать людей лучше, а значит — и играть тоже. Я работал с голосом, эмоциями, мимикой, движением тела, а главное со своей головой. К новому году я был подготовлен лучше других.
Я стал относиться к ролям серьёзно, вживаться в персонажей. Увидев это, Фьюч перестал давать мне смешные массовочные роли — бездомного, мальчишку с газетами, хулигана или, прости господи, рыжего кота. Он доверил мне что-то сложнее — и уже в середине года, после того как я сдал ему травести, он дал роль, которая превосходила всё предыдущее.
Мне нужно было сыграть отчаянного подростка-наркомана, которого мать выгнала из дома за то, что он заложил её серьги, продал икону Богоматери и исчез, превратившись в галимого торчка. Получив роль, я даже спросил Фьюча, не может ли он пересмотреть это решение — в шутку. Ну, а вдруг прокатило бы. У всех роли были легче моей. Их я бы сыграл за пару дней.
Он видел, что мне страшно.
Фьюч сказал, что пусть совершенству нет предела, но и делать глупости ради совершенства не надо. Он знал о моём методе — о том, что я полностью вживаюсь в персонажа. Я знал, что всё равно совершу эти «глупости». Я хотел этого.
Мне было страшно. Чтобы понять наркомана, мне пришлось бы хотя бы раз попробовать — уподобиться ему. У меня был месяц, за это время я каждый день получал новый этюд, и на следующий день должен был сдать его, как и все мои однокурсники. В такой загруженности я боялся плохо подготовить новую роль.
Марихуану я пробовал, но это другое. Мой персонаж сидел на тяжёлых наркотиках — метадоне и героине. А я про такие даже и не слышал раньше.
Фьюч дал мне время: сдавать роль я мог последним. Мишель, светловолосой девушке с моего курса, досталась роль моей сценической матери — убитой горем женщины, растившей сына одна, жертвовавшей всем, а в итоге потерявшей его.
Параллельно я волновался о наших с Томом отношениях. Я боялся, как моё вживление в роль Доминика скажется на нас. Том редко видел, как я готовлюсь к сдаче роли. Он всегда смотрел на меня влюблённо — кем бы я ни был. Мы часто лежали на полу в зале, который он выделил мне для занятий, смотрели в окно, прятались от солнца. Он рассказывал истории о театрах, о Лондоне. Я слушал его, прижимая щеку к его руке. С ним я был спокоен, чувствовал, что всё смогу.
Но и напряжение было. Мне казалось, он вот-вот осудит моё отношение к актёрству, то, насколько серьёзно я подхожу к ролям. А ещё — его рассказы о работе. Он был непростым хирургом и работал, насколько я понимал, на очень влиятельного человека из криминального мира. Я не хотел об этом знать — хотел видеть в нём только хорошее.
Мы не ходили вместе на мероприятия. Гуляли, ездили на лошадях. При людях он был сдержан. Я знал некоторых его знакомых — и не был дружелюбен ни с одним. Все казались напыщенными, вычурными. Только Мэтью был другим — простым по-настоящему, а не напускным, как сам Томас. Мы подружились. Я бы даже попойку с ним устроил, если бы он согласился.
Сейчас мы с Мэттом были в хороших отношениях — что, кажется, Томасу не нравилось. Он видел моих друзей только по рассказам, а я его окружение — вживую. Его люди часто приходили в дом, он ездил на мероприятия и постоянно звал меня. Учитывая, что он скрывал свою ориентацию, это казалось странным. Но он говорил, что «там все свои». В криминальном мире, по его словам, никого не интересовало, кто с кем, и как спит.
Мне было неприятно. Я продолжал отказываться от всяких светских мероприятий. Я не хотел лезть туда, где мне заведомо не нравится. Я не хотел знать никого, кроме Мэтью — только он стал мне настоящим другом.
Мы с Мэттом оба думали, стоит ли сближаться — всё-таки он лучший друг Тома, а я партнёр Тома. Но как-то вышло, что мы просто начали разговаривать, и больше не остановились. Мы много смеялись, шутили ниже пояса, слушали рок, болтали об искусстве. Он был старше меня лет на десять, но общаться с ним было легко — будто он мой ровесник.
Я не видел проблемы. И не видел, что Том это тяжело переносил. Я считал, что у каждого должна быть частная жизнь — и у него, и у меня.
Том был добр и заботлив, всегда внимателен, никогда не навязывался. Я старался отвечать тем же. Но в последнее время мы виделись редко: я был в учёбе с утра до ночи, он — в своих делах. Я любил его. Хотел, чтобы всё длилось вечно. Но последние недели я даже обнять его не мог: уходил он раньше меня, возвращался поздно, когда я уже спал. Только секс оставался неизменным — мы всегда хотели друг друга.
Я скучал. Хотел поговорить о роли, о том, что мне нужно будет сделать. Но не знал, как он отнесётся. Тема была острая. Поэтому я решил на выходные уехать в Глазго с друзьями и начать подготовку. Недавно Дэмиан познакомился в клубе с парнем, у которого были свободные билеты на рок-фестиваль, и взял несколько — в том числе для меня.
Но уехать молча я не мог — всё же три дня.
И если честно, сейчас понимаю: тогда мне стоило взять билет в один конец и не возвращаться. Но тогда я был влюблён — и думать об этом не мог.
Их разговор о поездке начался с противоречий потому, что Николас сказал, что непременно уедет, в то время как Том попросил его этого не делать, а если быть более точным, он буквально запретил юноше уезжать.
— Зачем ты едешь? — вальяжно сидя в кожаном кресле своего домашнего кабинета, напористо спрашивает Томас серьёзным тоном, который не на шутку раздражает Ника.
— Хочу развлечься, — непонятливо хмуря брови и пожав плечами, говорит Николас, который не видел в своей поездке в другой город ничего страшного. Ник хорошо знал себя и понимал, что он не пропадёт нигде, тем более в компании друзей, но тяжело было лишь доказать это Томасу.
— Развлечься… — голосом, полным спокойствия, говорит Томас, а в его глазах юноша может разглядеть ту злость, с которой он хотел бы сказать это.
— Нет. С ума сошёл?! — наконец-то поняв, какой смысл Том придал этому слову, встрепенулся мальчик, повысив голос. — Не в том смысле! Я просто хочу провести время с друзьями, погулять, посмотреть другой город, на концерт сходить, попробовать что-то новое. Это так классно, просто брать и уезжать куда-то. Внезапно. Неожиданно. Мы часто так делаем с друзьями.
— Ты спросил. Я тебе запретил, на этом и закончим, — строго говорит Кэмпбелл тоном, не терпящим возражений, и возвращается к бумагам, от которых мужчину оторвал его ненаглядный. Николас вскидывает брови от удивления, ведь никогда прежде мужчина подобным тоном с ним не разговаривал, никогда так радикально что-то не запрещал.
«Знаете, с другой стороны, я мог его понять, ведь сам знал, что был склонен к склочности. Чуть что я повышал голос, начинал противиться, спорить. И если первое время Томас старался не уделять этому качеству моего характера должного внимания, то сейчас, наверное, решил пресечь подобное поведение, которое, возможно, задевало его. Тому больше было по душе моё податливое и покорное поведение, чем то, когда я вёл себя подобным образом. Однако я думал, что это моя проблема».
— По сути, я и не спрашивал твоего разрешения, я просто уточнил, что ты думаешь об этом. Поэтому я всё равно поеду, а ты можешь продолжать сидеть и злиться на не пойми кого, — отвечает юноша, которого задело подобное поведение старшего. Николас ещё с самого утра видел, что Том сегодня, казалось, был не в настроении, он был каким-то нервным.
— Николас, подойти ко мне, пожалуйста, — не давая юноше уйти, спокойно окликает его мужчина.
— Зачем? Чтобы ты потом не разрешил мне отойти от тебя? Или хочешь мне преподнести подарок? Ошейник с моим именем, или может футболку с твоим лицом? — вспылил юноша.
— Греймонд, иди сюда пока не получил, — строго сказал Томас и обернувшись юноша видит, как Том расслабленно ладонью подзывает его к себе. И несмотря на обиду, он, всё же подходит.
Томас тянет его за руку и усаживает к себе на колени, отчего Николас, обомлев в объятьях мужчины, позволяет ему взять себя за руку и невесомо чмокнуть в шелковистую бледную ладошку.
— Зачем ты едешь туда? — приласкав своего милого мальчика, спрашивает Томас, и Ник, включив своё актёрское мастерство на максимум, строит из себя праведного юношу.
— Я хочу погулять на фестивале, послушать музыку, петь, танцевать, познакомиться с новыми людьми, я хочу общения. Я ведь дышу, живу, у меня есть свобода действия и слова, она конечно регулируется законом, но, я же не собираюсь нарушать закон... Я хочу просто немного расслабиться, развеятся.
— Тебя напрягают наши отношения? — даже не подозревая, что его ангелочек сейчас напропалую лжёт, мягко спрашивает светловолосый.
— Нет. Нет, меня скорее напрягает такой перенасыщенный образ жизни. В плане монотонный ход жизни. Я никогда не жил в таком спокойствии, оно начинает мне надоедать, даже раздражать. Знаешь, я устал и от работы, и от учёбы, и… — расстроенно объясняется Николас, пытаясь подобрать нужное слово, но за него это делает старший.
— От меня… — словно доктор, диагностировавший своему пациенту неутешительный диагноз, говорит Кэмпбелл. — Тебя не волнует то, что я запрещаю ехать?
— Черт, да, конечно, волнует. Но ещё больше меня волнует то, что я себе разрешаю туда ехать, что я хочу этого. Ну ничего же страшного со мной не случится, да и ты отдохнёшь от меня. Всем будет только лучше, — вновь взрываясь от переизбытка эмоций, вскакивает Ник с его колен.
— Что ж, езжай, — совершенно отстранённым и бесстрастным голосом говорит Томас, что заставляет юношу чувствовать себя виноватым, словно его поездка — это истинная причина для ссоры. Греймонд прекрасно видел, что сегодня мужчина не в духе, и понимал, что не он тому причина. Ему было обидно, что всех собак срывают на него.
— Том, — зовет юноша. — Хватит, Том! Зачем ты выставляешь меня виноватым? Я ведь ничего ужасного не сказал.
— Выставляю тебя? Ты сейчас мне прямо сказал, что тебя не волнует моё мнение, поэтому не смею тебя задерживать, иди на все четыре стороны, — восклицает мужчина.
— Том, мне не плевать на тебя, я просто хочу уехать. Мне нужно это. А ты просто хочешь чтобы всë было по твоему, но я не буду потакать этому желанию в ущерб себе! Вот ты и злишься, — жалостливо хмурясь, пытается Ник достучаться до него.
— Хорошо, хорошо, делай… Но запомни, раз ты делаешь что-то, не учитывая моего мнения, то и я волен делать что захочу.
— Что, например? — недоумевает парень вплоть до того момента, пока Кэмпбелл не бросает на него пренебрежительный взгляд и, усмехнувшись, явно намекающим тоном не заявляет:
— Сам подумай раз, ты мальчик умный.
Николас не был дураком, по крайней мере, таковым он себя не считал, и прекрасно понял, что Томас имел в виду возможность развлекаться с кем ему заблагорассудится. Конечно, это очень задело его, ведь и в плане длительных романтических отношений, и в плане физической близости Том был для Ника первым. Ему было странно слышать подобные заявления, он вдруг почувствовал, что в некотором роде Кэмпбелл применил к нему грязный шантаж. Он разочарованно взглянул на мужчину, который чувствовал себя победителем.
— Хочешь расстаться — так и скажи… Если ты не можешь ужиться с моим мнением, моей жизнью и моим характером— то скажи прямо. Я сразу уйду, не буду мозолить тебе глаза, которыми, кстати ты изначально меня видел и всё равно выбрал. Зачем я тебе такой? — сказал Николас и вышел из кабинета, не желая даже видеть старшего, он оставил Тома наедине с чувством разочарования в самом себе.
Кэмпбелл вдруг понял, что он правда перегнул палку и слишком резко отреагировал на своевольничество юноши. Он хорошо знал характер Николаса и понимал, что если тому вздумалось что-то сделать, то наперекор всем просьбам это не совершать он поступит так, как решит сам. Говорить ему что-то бесполезно, контролировать тем более, а вот найти компромисс всегда можно было, ибо он был открыт к решению проблем. Он не был испорченным, Томасу казалось, что его солнышко не умеет даже лгать, а возможно, мужчина пока ещё не хотел принимать не идеального и противоречивого юношу. Он старался видеть Николаса идеальным, Том считал, что он поистине таким и был. Но в моменты, когда его мальчик разрушал эту картинку идеальности, мужчина злился.
Однако не желая обдумывать эту проблему дальше, Том лишь понимает, что должен пойти извиниться, но он знает, что мальчишке нужно время, чтобы остыть, поэтому он вновь погружается в работу и по истечении получаса наведывается на кухню. Командует прислуге сделать чай и, стоя напротив панорамного окна, озаряющего просторы гостиной дневным светом, он любуется просторами своей облагороженной земли вокруг поместья.
— Где он? — спрашивает Томас у дворецкого, стоящего за его спиной.
— Полчаса назад горничная видела его в беседке.
— Там холодно, отнеси ему плед.
— Я относил, но господин отказался от пледа, — немного замешкавшись, огорчает он своего хозяина ответом.
— Вот как, — только и обронив эти слова, мужчина наказывает принести плед ему и, набросив на плечи пальто, отправляется в беседку, где, облокотившись о плетистое ограждение, сидит Николас и, поджав колени к груди, курит уже, кажется, десятую сигарету. Тёплый свитер цвета табака прикрывает лишь часть ладони, а костяшки на пальцах слегка порозовели, как нос и щёки. Кэмпбелл, тихо подкравшись к юноше, накидывает на его плечи тёплый светлый плед, и тот, даже не вздрогнув, отказывается.
— Мартин, я же сказал, что не ну… — повернув голову в сторону доброжелательного дворецкого, Ник замолкает, понимая, что это совсем не он.
— Мне кажется, нужно, — говорит Том, и младший сразу же отворачивается от него, не в силах и смотреть ему в глаза, а сам мужчина присаживается рядом.
— Почему ты так маниакально любишь обижаться на меня? — пытается завести разговор Томас, но юноша молчит.
— Играешь в молчанку? — и снова ответа не следует. — Николас, обижайся, не обижайся, но я против того, чтобы ты ехал в Глазго с друзьями, это ведь другой город. Случись что там, я боюсь, что не смогу тебе помочь, я ведь быстрее найду тебя здесь, чем там, — вновь Николас не отвечает, и, тяжело вздохнув, Том решает узнать мнение юноши на этот счёт.
— Вот как ты думаешь, почему тебе нельзя туда ехать?
— Мне можно и я не вижу смысла говорить с тобой об этом, — откликается юноша, медленно покуривая. Он прекрасно знал, как Томасу не нравится, когда он курит, но несмотря на это, сейчас он без зазрения совести делал это у него на глазах.
— Нет.
— Знаешь чей ответ? — недовольно пробурчал Ник, но мужчина был спокоен.
— Николас! Тебе нельзя ехать, пойми...
— Нет, можно, Том! — повышая тон, восклицает Николас, для которого говорить на повышенных тонах было нормой, он вёл себя так каждый раз, когда человек не мог понять его, не мог услышать его с первого раза. Николасу казалось, что если он будет говорить громче, то его услышат. — Я не понимаю твоей логики, не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я не ехал, почему я не могу кричать на тебя. Я же не ребёнок, я сам принимаю решение о том, что мне можно, а что нет…
— Николас, ты ещë очень юн...
— Спасибо, что напомнил, а то давненько я в паспорт не заглядывал, — перебил его Ник.
— Я хочу сказать, что ты пока ещё очень импульсивный в силу юношества. И когда-нибудь это может сыграть против тебя, поэтому я и хочу помочь, подсказать, — приобнимая мальчика, ласково отвечает Томас, но тот только поводит плечом, сбрасывая руку старшего с себя.
— А может, я хочу?
— Хочешь что? — недоумевает Кэмпбелл.
— Ошибиться, облажаться, оказаться глупым, попасть в дурную ситуацию и всё остальное. Я обычный человек, я всегда допускаю ошибки, как и все. Я хочу учиться этой жизни, а без ошибок невозможно чему-то научиться, — эмоционально жестикулируя, объясняется молодой человек, а после грустно добавляет: — Почему теперь мне нельзя ошибаться?
— Потому что я забочусь о тебе… Николас, ты в каком-то роде под моим крылом. Ты не можешь допускать ошибки, пока я ответственен за тебя, потому что за них будешь отвечать не ты.
— А кто? — так и не разглядев истину в словах старшего, вопрошает Николас.
— Я, — серьёзно заявляет Том, и Греймонд, совершенно запутавшийся в своих мыслях, задумчиво молчит. — Ник, я несу за тебя ответственность с той самой грёбанной минуты, когда ты сказал, что будешь моим. Я забочусь о тебе, я дорожу тобой, я хочу помогать тебе. Если что-то случится с тобой или из-за тебя, несомненно эту проблему буду решать я, ведь ты ещё очень молод для такого.
«Так, я понял его логику», — злорадно думает юноша и, потушив сигарету о подошву своего ботинка, выпрямляется, уверенно соглашаясь с Томом.
— Хорошо. Что я должен делать, чтобы не ошибиться и тебе не пришлось отдуваться за мои ошибки?
— Слушаться, научиться держать лицо на людях… — вновь приобнимая юношу, который теперь уже сам ластится к нему, заглядывая в глаза, объясняет Томас. — Я не хочу, чтобы начали ходить слухи о твоих проступках, всё-таки самая близкое моё окружение в курсе о тебе.
— Нет, ты не понял, — отрицательно покачав головой, говорит Николас и, забираясь на Кэмпбелла сверху с радостным выражением лица юного энтузиаста, продолжает: — Если ты составишь для меня список правил того, что мне нельзя, то я буду его соблюдать. Так ты огородишь меня от ошибок, при этом отпустишь в Глазго, — хитро сощурившись, рассказывает свою идею мальчик, больше похожий сейчас на хитрого лисёнка, на что Томас только усмехается.
Он запускает руки в волосы этого непокорного афериста и, проводя пальцами по щекам, любуется его раскрасневшимся миловидным личиком.
— Как я могу быть уверен, что ты им следуешь? — не в силах стереть с лица удовлетворённую полуулыбку, вызванную вновь ласковым юношей.
— Ты ведь доверяешь мне? — вскинув брови, уверенно спрашивает Греймонд.
— Ник…
— Нет, подожди, — убирая с себя изящные руки мужчины, которые успели опуститься на его плечи, недовольно хмурится мальчик. — Ты недавно спрашивал, доверяю ли я тебе, и я сказал, что доверяю. А ты мне? — ставя вопрос ребром, спрашивает его Ник, абсолютно уверенный в том, что Том не сможет сказать «нет», и спустя несколько секунд раздумий он убеждается в правдивости своих догадок.
— Доверяю, — на выдохе отвечает Томас, очарованный этими глазами цвета коньяка, что заглядывают прямо в саму душу, не позволяя противиться им, они щекочут нервы, обволакивают сердце и разливаются по венам, словно смертельный яд.
Этот рыжеволосый проказник творил с сердцем взрослого и состоятельного мужчины невообразимые вещи, которые заставляли влюбляться в него с каждым днём всё сильнее и сильнее. Том влюблялся как неопытный юнец, был романтичен как не распробовавший горечь жизни совсем ещё зелёный подросток. Томасу это нравилось. В какой-то мере Николас был для него молодильным эликсиром, который заставлял забыть обо всех невзгодах жизни, о всей боли и предательствах, засевших в его сердце с годами жестокой жизни, он оставлял в сердце мужчины лишь невинную и хрупкую любовь…
— Я же буду слушаться… — ласкаясь своим курносым носиком о впалую щеку Тома и игриво заглядывая в самую глубь глаз, чуть ли ни мурчит юноша. — Ну, так что? Согласен?
— Уговорил… Согласен, — тихо посмеивается Кэмпбелл, покрывая лёгкими поцелуями мягкое личико своего ненаглядного, от веснушчатого носа до чуть пухлых губ.
— Видишь, и никто не кричал, — хихикает мальчик, отвечая на ласку, и Томас, почувствовав игривый настрой своего лисёнка, жарко шепчет ему на ушко:
— Это пока…
Вы не подумайте, я был таким легкомысленным дурачком только с Томом, потому что я знал, что ему это нравится. К слову, и мне самому это нравилось. Рядом с ним я мог расслабиться, рядом с ним я был беспечен и безответственен, чувствовал легкость и свободу. Порой я мог вести себя как полный придурок, но даже тогда Томми лишь тепло улыбался, и я замечал, как кончики его ушей краснеют от моего невинного проказничества. Никогда и ни с кем я не вёл себя подобным образом. Я был общительным, был душой компании, но страшно злопамятным, по этой причине никто и никогда не решался нанести мне какой-то вред. Я мог защитить самого себя.
Но рядом с Томасом я чувствовал, что мне нет необходимости это делать. Я верил ему…
***
Если вы думаете, что в Глазго я следовал правилам и не нарушал запретов, значит, вы знаете меня так же хорошо, как я знал гребанную химию. К слову, в школе у меня была гора двоек за знания по этому предмету и прицеп оскорблений от учительницы в придачу. После их вроде как ссоры, которую Николас всё же считал всего лишь разногласием на выходных, он отправился со своими друзьями в Глазго. И как вы можете догадаться, не придерживался ни одного правила из того списка, который на самом деле написал для него Томас. Мужчина правда подошёл к этому серьёзно, а рыжеволосый лишь невинно хлопал глазками и уверял, что будет послушным. Он всё-таки обманывал его и из-за этого чувствовал себя совестно, но Николас думал, что если он решит серьёзно поговорить с Томом об этом списке, то будет целый скандал. Молодой человек не знал, как объяснить Кэмпбэллу, что его подростковый максимализм и свободолюбие не сможет удержать какая-то одна бумажка и пустые обещания. Он не мог пообещать того, о чём говорил всерьёз, поскольку это противоречило бы его жизни, его характеру, его натуре, он не мог обещать ему быть другим человеком, не вести себя так, как ведет себя всегда, не мог пообещать измениться. И не понимал, как это объяснить даже себе, он этого объяснить не мог, он просто был таким человеком, он просто любил свободу, он любил делать то, что ему нравится, то, чего просит сердце и душа, он говорил то, что хочется, поступал так, как чувствует. Пусть он и не мог измениться, ну уж нет! Но мог сделать вид, что обещает и старательно выполняет свои обещания, ему это не доставляло неудобств, дискомфорта, этот расклад не ущемлял его как человека, а Томасу было спокойнее, поэтому этот вариант был идеальным. Он мог играть роль хорошего человека, честного и праведного партнёра, который готов меняться и не станет делать того, что могло бы огорчить старшего. Но в реальности он таким быть не мог, для Николаса самым страшным наказанием было послушание. Он не слушался никогда и никого, ни мать, которая вечно избивала его за это в детстве, ни учителей, которые кричали на него и осыпали страшными проклятиями. Николас не мог слушаться, не мог потакать воле другого человека, потому что делал это много лет, пока оставался жить с матерью. И если тогда будучи ребёнком его можно было заставить слушаться хотя бы иногда, то сейчас это был дохлый номер. Он не стал бы прислушиваться ни к одному человеку в этом мире беспочвенно, чтобы он послушал, ему нужно было доказать, что он должен послушать, а это была тяжёлая затея. И то это не гарантировало того, что Николас правда послушается совета. А то, как Томас разговаривал с ним в приказном тоне, прося послушать его, не на шутку удивило мальчика и ещё сильнее подтолкнуло к тому, чтобы сделать всё в точности наоборот. Назло ему… В Глазго он послал к чертям собачьим все те советы, которые давал ему старший, он уже не первый раз просто так спонтанно уезжал куда-то с друзьями. Это было абсолютно нормальной практикой для него, и в этот раз поездка действительно прошла так же замечательно, как и все предыдущие. И, на радость юноши, не без казусов, не без неприятных или спонтанных ситуаций, но в этом и был самый сок таких поездок. Фестиваль, на который они приехали, длился всего пару дней из-за плохой погоды, но и на нём они успели оторваться вдоволь, на протяжении целых пяти часов прыгать, кричать, бегать и танцевать, подпевая любимым песня вместе с тысячами таких же людей. А в остальное время друзья развлекались, веселились, пили, танцевали, пели и дурачились как могли. В их беззаботном времяпрепровождении не было ничего криминального, ну, почти… Наверное, самым опасным было то, что Николас искал на фестивале наркотики. Конечно, он их там нашёл, но как-то попробовать немного испугался. Он хотел попробовать их с друзьями, чтобы не было столь волнительно, но те отказались и предложили просто покурить травки, он не стал настаивать. У Греймонда были неплохие друзья, они, конечно, все были с разными судьбами и ужасно не похожи друг на друга, но та малость сумасшествия, присутствующая в них, всегда откликалась в душе юноши. Несмотря ни на что, в этом сумасшествии не было такого аспекта, как наркотики, друзья не дали бы ему просто так заняться чем-то разрушительным. К слову, это была одна из причин, по которой Ник никому из своего круга общения всё ещё не рассказал, что встречается с кем-то. Даже Дэмиану он боялся признаться, несмотря на то, что он понимал, как друг любит его, как дорожит их дружбой и может вполне понять и принять. В общем, на фестивале они пели, танцевали, напились, гуляли, развлекались, познакомились с новыми людьми, чуть было не уехали в спонтанное путешествие в сторону Ливерпуля. Честер, парень в компании, который более тесно общался с Дэмианом, нежели с Николасом, разбил витрину какого-то магазина с одеждой, у юноши появилась новая шапка. И они перелезли через ограждения, чтобы погулять по красивой территории, которая оказалась частной собственностью, и им пришлось удирать от блюстителей закона, вызванных на место происшествия. Но несмотря на это, они всё-таки сумели вернуться домой целыми и невредимыми. А учитывая уровень их везения, это было непростой задачей. За время своей поездки Николас вместе с друзьями даже успел пару ночей пожить в лагере для хиппи. Было весело, интересно, вкусно но холодно и грязно. И самое главное он до сих пор не помнил как они туда попали. Не хочу, чтобы вы думали, что я только и делал, что развлекался, что я якобы не начал готовиться к роли там, в Глазго. На самом деле, всё, что я там делал, и была подготовка к роли, я никогда не пил столько алкоголя, сколько пил в Глазго. Я никогда не искал проблем намеренно, я не был человеком, которому нужно всё и сразу, я никогда не был неким заводилой в нашей компании. Всё, что я там делал, противоречило мне же, я был достаточно спокойным человеком, иногда выпивал с друзьями, но в разы меньше того, сколько я пил в Глазго, я никогда не лез к людям так намеренно, чтобы вывести их на эмоции. И наркотиков в моей жизни не было. Ну, не суть. Пусть я и нашёл их на фестивале, но попробовать не смог. Испугался. А ведь всё, что он умудрился вытворить в Глазго, противоречило тем правилам, которые любезно создал для него Томас. Если бы он придерживался этих правил, то ему нельзя было бы курить, пить, знакомиться со взрослыми мужчинами, знакомиться с девушками его возраста, идти куда-то с кем-то в одиночку, садиться к незнакомцам в машину и так далее по списку до ужаса опекающего его Тома. Правила эти, как он считал, были глупыми, ведь именно нарушение правил делает нашу жизнь яркой, а Николас этой яркости хотел по полной программе. К слову, о полной программе. Плюс ко всему, что он успел там натворить, Греймонд схлопотал от какого-то здорового мужика по личику. Видимо это тоже входило в полную программу. Ситуация эта была из ряда вон глупой, ведь, как оказалось позже, молодой человек получил по лицу за то, что просто разговаривал с девушкой этого амбала. Мужик подумал, что Николас с ней флиртует, хотя он просто был вежливым и милым, каким, в принципе, и всегда. Он был добрым и открытым человеком, и люди, когда разговаривали с ним, начинали вести себя примерно так же. В общем, это была бессмысленная, грубая и болезненная потасовка, из-за которой у Николаса на щеке в районе скулы зиял огромный фингал. И как на зло, буквально через сутки после произошедшего они выезжали обратно в Ноттингем. Если бы этот синяк ему поставили хотя бы за три или четыре дня до отъезда, например, в самый первый день их пребывания, то к приезду домой он бы уже перестал так сильно болеть, иногда пульсировать и выглядеть так угрожающе. К слову, Николасу синий цвет с фиолетовыми вкраплениями не подходил от слова совсем. Поэтому по дороге домой он уже начал думать о том, как объяснит Томасу наличие этого фонаря у себя на лице. Он очень не хотел, чтобы мужчина допытывался у него, как же это на самом деле произошло, идей, конечно, у мальчика было много. Он придумывал целые истории с невероятным сюжетом и колоритными персонажами, но не знал, в какую поверит его Томми. Ему было необходимо с кем-нибудь посоветоваться, поэтому по приезде он сразу же отправился в колледж в медкабинет, дабы обрадовать своим возвращением Мэтью, с которым они виделись в последнее время даже чаще, чем с вечно занятым Томом. Поначалу казалось, что времени на то, чтобы встретиться с Мэтью и как-то поболтать, особо не было, но, когда они всё же начали узнавать друг друга, то стали ещё больше сближаться и находить время друг на друга, и чаще всего это были какие-то спонтанные встречи и разговоры, они редко когда намеренно общались. В колледже все дни были заняты учёбой, а когда было немного времени в обед, Николас забегал к нему поговорить, узнать как дела, и на этом всё. Мэтью оказался интересным чуваком, с ним можно было поговорить о музыке, об актёрской игре, он любил мотоциклы и так хорошо разбирался в этом, будто был механиком. Как оказалось, Николас угадал, он правда раньше занимался починкой мотоциклов и делал мелкий ремонт автомобилей. Общение с ним давалось Николасу очень легко, поскольку обсудить они могли любые темы, и чаще всего они были глупыми и юморными. Ох, с этим человеком юноша мог смеяться до покалывания в боку и слёз на глазах. Такое общение очень расслабляло его, он мог говорить любую ерунду, какая взбредёт в голову, и Мэтью легко поддерживал разговор. Ему Николас мог рассказать про себя даже больше, чем Томасу. У Мэтью не было грани дозволенного, потому они разговаривали обо всём и рассказывали друг другу про всё, что случалось в их жизни, если было желание рассказать постыдную историю, то никто бы не остановил друг друга. Никакого осуждения. Если бы Николас попробовал поговорить о чём-то подобном с Томом, то словил бы на себе скептичный взгляд, такое уже бывало, поэтому он старался держать грань в диалогах с ним. Мужчина никогда не понимал смысла таких разговоров, он был уверен в том, что какие-то самые личные, сокровенные вещи должны оставаться при нас. Николас же считал с точностью наоборот. Он был человеком, который считал, что если есть желание рассказать, неважно о чём, то это нужно сделать; если есть желание поведать о своих чувствах и эмоциях, то это необходимо сделать. Ник хотел поделиться этим, он был человеком, который хочет рассказать про первый неудачный сексуальный опыт, про стыдливый поступок, про глупые слова, нелепое поведение. Он был простым человеком и, если чувствовал, что хочет поделиться чем-то, то просто рассказывал, иногда уточнял, уместно ли будет рассказать про такое, иногда просто говорил вперёд собственных мыслей. По жизни он был человеком достаточно неуклюжим. Мог сказать не подумав, сделать не подумав, но в серьёзных ситуациях он всегда задумывался над тем, что делает или говорит. Ему тяжело было осознавать, что общение с Томасом — это уже серьёзная ситуация и ему приходится думать, что он говорит. Одно неверное слово, и диалог либо прекратится, либо превратится в самый настоящий допрос. Томми не был плохим собеседником, он просто был человеком достаточно консервативных взглядов, стоял на своём, не принимая чужую точку зрения, он мог её выслушать, мог раскритиковать, но на этом всё. С ним было приятно и помолчать, и поговорить, но какие-то темы поднимать не стоило, и в некоторой мере это ограничивало юношу в его искренности и глубине его души. Он не знал, как сказать Тому про это, а когда он начал общаться с Мэтью, так вообще забыл о том, что это было проблемой. Мэтью требовал какой-нибудь сувенирчик из поездки в Глазго. А Николас и привёз даже два, первый брелок в виде бездомного пса в кожаной куртке, а Мэтью любил кожанки. Ну, а вторым подарком непосредственно был фингал. Такой компанией из Ника, фингала, и чёткой уверенности в том, что он где-то проебался — юноша вернулся в Ноттингем. — Мэтти? — просунув в кабинет сначала голову и осмотревшись, он находит мужчину в белом халате и, окликнув его, заходит внутрь. — А-а-а. Рыжая моя бестия, я знал, что ты вернë… — радостно восклицает мужчина, уже ринувшийся встречать юношу с распростёртыми объятиями, но стоит ему увидеть лицо Греймонда, как вся его радость сходит на нет. — Ох-ох-ох, кто это тебя так? — стараясь не рассмеяться над нелепой травмой мальчика, говорит Мэтью. — Судьба, она вечно меня пиздит. Я тоже скучал, старый пёс, — смущённо улыбаясь, говорит младший, невесомо обнимая друга. — Я серьёзно, уто тебя ударил? Шимпанзе? Ты же вроде на музыкальный фестиваль уезжал, а не на фестиваль смешанных единоборств? — внимательно рассматривая смехотворно нелепую травму Ника, вопрошает старший. Не поймите неправильно, просто Николас не выглядел, как тот человек, который ввязывается в драки, у него была мягкая и достаточно милая внешность поэтому при взгляде на юнца в голове Мэтью созревал диссонанс. — Я замажу гримом, и будет незаметно, — отмахиваясь от касаний темноволосого, успокаивает его Ник. — М-да, удовольствие не из дешёвых получится. Тебе ж килограмм грима понадобится! — Спасибо за поддержку. Кстати, о поддержке... Только не говори Томасу. Пожалуйста, — состроив умоляющее выражение лица, просит молодой человек. И не отрывая своего щенячьего взгляда от старшего, пристально заглядывает ему в глаза. — Подставляешь меня… Ладно, не скажу. Но жду подробностей, — раздражённо бурчит мужчина и, увидев радостную улыбку на лице мальчика, тут же просит всё ему рассказать. — Выкладывай. — В общем, до отъезда Томми очень попросил меня не пить, я, конечно, пообещал, но, как видишь, немножко не справился с этой задачей. И в одном пабе, где мы пили, меня ударил какой-то чувак, оказывается, за то, что я разговаривал с его девушкой. Он решил, что мы флиртуем. Драки не было, всё хорошо, просто небольшая потасовка. Но вот так вышло, и рассказать об этом Тому я не могу, — запрыгивая на больничную кушетку, ярко жестикулируя, объясняет Николас, заведомо знающий, что старший его не сдаст. — Почему я не удивлён? — спокойно вздыхая, вопрошает Мэтью, который был прекрасно осведомлён о таланте Николаса находить приключения на свою прелестную пятую точку, где бы то ни было. — В общем, можешь Тому не говорить про эту ситуацию, я просто замажу синяк, и всё будет хорошо. — Если исключить моментик с флиртом, думаю, можно и рассказать, — повёл друг плечами. — Мэтт! — А почему ему не стоит об этом знать? — хмурится Мэтью, облокотившись о спинку стула. — Понимаешь, я вроде как пообещал ему, что не буду пить. А я пил, — не то чтобы у Николаса был скверный характер и не то чтобы он был патологическим лжецом, просто он знал, как Томас сердится, и он бы не хотел быть причиной его злости. Он всего несколько раз видел Тома злым, и тот никогда не сдерживался в своих эмоциях, не то чтобы молодой человек считал злость каким-то плохим чувством, нет, она имеет место быть в наших жизнях. — И много? — Безбожно. Из моей крови можно настойку сделать, — очевидным тоном говорит младший, утвердительно кивая в подтверждение своих слов. — Я не хочу, чтобы он думал, что, если он попросит меня о чём-то в дальнейшем, я ошибусь так же. Всмысле, мне не наплевать на то, что он сказал. Но я не умею слушаться. — Хочешь сказать, что в следующий раз ты его не подведëшь? — Понимаешь, в этой ситуации речь шла обо мне, себя мне не особо жалко… Понимаешь, если бы он попросил меня не делать что-то потому что это может навредить ему— я бы не делал, — с одновременно уверенным, но таким жалостливым выражением лица объясняет Николас, который действительно испытывал стыд за то, сколько всего он успел вытворить в Глазго. Мэтью лишь молчит на такое откровение и укоризненно наблюдает за мальчиком, который в тот же час интересуется причиной такого пристального взгляда. — Что? — До сих пор поражаюсь, как такой, как ты, согласился с ним спать… — устало вздыхая, подтрунивает Мэтью, который вечно указывал на то, что Николас слишком хорош для Тома, и дело было совсем не во внешности старшего или самого мальчика. Нет, дело было в том, что по сравнению с Томом, которого знал Мэтью, Ник был невинной овечкой, эдаким ангелочком, который только-только начинал разнюхивать этот бренный мир, а поэтому не подшучивать над ними он не мог. — Легко и просто. Сейчас расскажу. Дело было вечером, он провожал меня до дома… — раздухарившись, отвечает рыжеволосый, ибо лучшая защита — это нападение. — Ну, знаешь ли, палку не перегибай, иначе сдам тебя ему как стеклотару! — знатно испугавшись грязных подробностей их интимной жизни, верещит Мэтью. — Ладно. Спасибо, что спасаешь нас от ссоры. Не хочу опять слышать его "Ник, ты не прав". — Вы уже успели поссориться? — Нет. Максимум что спорим. Обычно я делаю вид, что делаю так, как хочет он, и спор на этом прекращается, — хитренько улыбнувшись, говорит он, плавно дёрнув плечами. — Но по итогу делаешь так, как хочешь ты, — усмехается старший, и тут же его губы накрывает тёплый указательный пальчик Греймонда. — Чш-ш! Ему это незачем знать, — состроив на лице гримасу подхалимного афериста, шепчет Николас, боясь, что стены услышат их маленький секрет. А после, подорвавшись с места, подбегает к двери, около которой бросил свою сумку. — Кстати! Закрой глаза, — командует он, стоя спиной к мужчине, и тот, повиновавшись, прикрывает глаза, зная, что от Николаса какой-то злостной пакости можно даже не ожидать, у него скорее невинные шуточки. И открыв их, видит брелок, которым Николас намекает на схожесть старшего с уличным псом. — Это тебе за помощь. — Ах ты! Зараза! — даже не скрывая своего дёргающегося глаза, верещит он, почти успев ухватить разрывающегося от смеха мальчишку за шиворот.***
После партии в карты с Мэтью Николас собрался домой. Фингал он замазал — не хотел признавать, что ослушался его. Не хотел злить Тома, расстраивать его, портить настроение. Он любил его слишком сильно. Шёл и придумывал аргументы, чтобы объяснить своё поведение, хотя сам верил, что был прав. Если бы Том тогда не сорвался и не приказал ему ехать в такой жёсткой манере, Ник, возможно, и не упёрся бы. И не схлопотал бы этот фингал. Но приказной тон включал в нём ту самую тревожную пружину. Всё, что напоминало о матери и её контроле, вызывало протест. С детства Ник жил по чужим правилам: еда, одежда, общение — за него решали всё. После побега из-под её опеки он не терпел приказов. Ему нужно было, чтобы с ним разговаривали, а не командовали. Том вроде бы это понимал. Он умел слышать, просить, искать компромиссы. До тех пор, пока не случился разговор о Глазго. Там он впервые действительно приказал. И Николас, как назло, сделал всё наоборот. И всё равно теперь чувствовал стыд. Он понимал, что отношения держатся на взаимных уступках. Том уступал часто, Ник — притворялся, будто уступает, но делал по-своему. За это ему теперь было особенно неловко. И из-за фингала. И из-за того, что собирался снова соврать. Том этого не заслуживал. Идя по коридору его поместья, Николас уже жалел, что не послушался. Уже думал, стоит ли скрывать следы недавней пьянки. Уже скучал по нему так сильно, что в груди сжалось. Он подошёл к кабинету. Без стука приоткрыл дверь. Том сидел в кресле, говорил по телефону — спокойный, собранный, такой родной. Ник увидел его и невольно улыбнулся. Он и не заметил, как успел соскучиться. — Эй, все деньги заработал? — выглянув полностью из-за двери, спрашивает он, мягко ухмыляясь. Реакция старшего не заставляет себя долго ждать, брови его вскидываются вверх, губы растягиваются в сдержанной улыбке, а глаза начинают сверкать, стоит только увидеть это рыжеволосовое чудо. Он в один миг перестает слышать своего товарища, который продолжает бубнить ему на ухо чёрт знает что, от серьёзного лица Томаса не остается и следа, он сияет от радости. Не успевает даже юноша подойти к нему, как старший начинает отвязываться от своего назойливого собеседника. — Мистер, мистер Хизер, прошу прощения, мне нужно… Да, я перезвоню вам. Да, да, скоро перезвоню… — распрощавшись с надоедливым мужчиной, бросает он трубку, торопливо направляясь к юноше, который тут же податливо утопает в его крепких объятьях. — Боже мой… Николас, солнышко, — утыкаясь носом в любимую рыжую макушку, милуется старший, пока Греймонд вдыхает такой родной и терпкий запах, запах, который стал ассоциироваться у него с домом. Сейчас юноша понимает, что его дорогой Томми скучал по нему, он ждал его возвращения. — Ты не занят? — спрашивает мальчик, потянувшись за долгожданным поцелуем. — Нет. Как я могу быть занят, когда речь идёт о тебе… — объясняется Томас не в силах отпустить хрупкого юношу из своих объятий, а Ник, в свою очередь, не открывается от таких сладких губ мужчины. — Как же я скучал всё это время. — А я не особо, — стараясь не рассмеяться и звучать серьёзно, говорит Николас, чуть отстранившись, но стоит ему только увидеть лицо Кэмпбелла, который обомлел от такого заявления, то сдержать смех становится невозможно. — Шучу я… Я тоже очень скучал, — почти мурчит в руках старшего, ласкается Греймонд, расцеловывая его шею и щеки. — Тяжело спать без тебя, просто ужас, я не могу спать не закинув на кого-то руки и ноги. Я в кровати несколько часов крутился, не знал как уснуть, поэтому больше не хочу уезжать никуда. Вдали от Томаса Ник правда чувствовал себя немного одиноко, несмотря на то, что постоянно было окружён друзьями и новыми знакомыми. Всё-таки Томаса он любил, и любовь эта была романтичной, трепетной и сердечной, она была далеко не дружеской, и пока он был в отъезде, успел подумать о том, что хотел бы съездить вот так же с Томасом куда-то. Томас, в свою очередь, сходил с ума без своего милого мальчика, из-за этого работать было тяжелее некуда, ведь в мыслях он витал где-то в воспоминаниях тёплых и страстных моментов с ним. Он буквально каждый день хотел знать, где его мальчик, как себя чувствует, рядом с кем он сейчас и чем занимается, учитывая широкие возможности мужчины, ему было сложно не вторгаться в частную жизнь юноши. Однако он держался. Ведь Николас стал для него особенным. Он был единственным из всех его пассий, которому он доверял, которого он смел вот так вот просто отпустить в другой город. Был бы на месте Греймонда кто-то другой, Том никогда бы не отпустил его в чужой город не пойми с кем и не пойми зачем. А все потому, что этот мальчик в глазах мужчины был совершенно невинен, у него не было злых умыслов по отношению к Томасу, в нём не было желания предать старшего. Он боялся даже сделать ему больно. Любовь Ника несмотря на то, что сам по себе он был человеком резким, и порой грубым, была трепетной, бережливой, заботливой, и Томас старался отвечать ему тем же. Мальчик безответно доверял ему, и Кэмпбелл изо всех сил это доверие старался оправдать. Николас был простым, открытым и порой чересчур честным, он не искал ни выгоды, ни материального блага в их отношениях. Он просто хотел, чтобы его любили, чтобы его обнимали и целовали, чтобы о нём заботились, и это не стоило никаких денег. — Как всё прошло? Тебе понравился фестиваль? — отстраняясь от юноши и взяв его за руку, спрашивает Томас, присаживаясь обратно, в то время как Ник забирается на стол прямо перед ним. — Я в восторге от Глазго, это такой большой и классный город, мне кажется, там даже больше моих ровесников, чем в Ноттингеме. А фестиваль был просто невозможно крутым, я сбился со счета, сколько раз голос сорвал, пока мы отрывались под Guns n Roses. Они такие классные. Добирались мы, конечно, через пень колоду… Пока юноша воодушевленно рассказывал о своей местами лживой поездке, ну, как лживой… Он рассказал всё как было, лишь вырезал моменты, в которых нарушал его правила или вёл себя неподобающим образом. А всё остальное было чистой правдой. Томас внимательно слушал его рассказ и не в силах сдержать тёплую улыбку наблюдал за мальчиком, которому однозначно было необходимо выговориться. Ему каждый раз нравилось то, каким окрылённым был юноша, стоило ему только вдохнуть свободы, он буквально был зависим от Тома, ему не нужно было ничего, кроме как вольно разъезжать куда вздумается. Том не был против, но переживать вот так каждый раз тоже не хотел. Том бы не хотел, чтобы юноша отправлялся вот в такие поездки часто, но судя по его рассказам, именно так он и делал. Этот сорванец не мог усидеть на одном месте, он вечно куда-то рвался, вечно с кем-то знакомился, вечно пропадал из виду, и уследить за ним было крайне сложно. Но с того момента, как между ними начались отношения, Николас стал более спокойным, поскольку теперь вместо оголтелой гулянки с друзьями он выбрал бы размеренную прогулку вдоль леса рядом с Томом. Ох, молодой человек очень любил природу, чаще всего старший старался ходить с Ником туда, куда хочет именно мальчик. Особенно он приходил в настоящий восторг, когда видел в лесу небольшие ручейки, они умиротворяюще журчали, рядом с ними можно было найти лягушек, а вода в них была приятно ледяной. Томас готов был ходить с ним куда только он захочет, лишь бы видеть то, как Николас улыбается. К сожалению, поездка в Глазго была спланирована друзьями Николаса, и он сам сказал, что хочет поехать с ними, хочет отдохнуть. Томас мог бы понять его, но не понимал. Он не понимал, что сделал не так, раз юноша собирает вещи и уезжает. Ник никогда не уходил вот так просто, любое расставание давалось ему с неприятным комом на сердце, даже когда они прощались с утра. Дело было в том, что Греймонд человеком был прямолинейным в вопросе обид и ссор. Когда ему что-то не нравилось, он говорил с ходу. Ему было не трудно сформулировать собственную мысль и донести своё мнение до другого человека, даже когда чувства переполняли его изнутри. Только он был местами груб, слова не подбирал особо. — Милый… Не представляешь, как я нанервничался, пока ты был в отъезде, — говорит Томас, аккуратно заправляя непослушную огненную прядь за ухо младшего, смотря на него с нежностью во взгляде. — Переживал? — недоверчиво хмурится мальчик, прижимаясь к старшему ближе. — Конечно! — подтверждает мужчина, убирая руки. — Как за тебя не переживать, когда ты такой? Я держался из последних сил, чтобы не сорваться к тебе в Глазго. — Ты же не знал, где я остановился, — усмехается юноша, которого до чёртиков умиляют такие переживания старшего. — Солнце, когда речь идёт о тебе, я отыщу тебя даже в другой стране, не говоря уже о другом городе, — усмехается мужчина, и удивившись, Ник сам расплывается в улыбке и, смотря на него, поднимается, дабы поцеловать. — Можешь не сомневаться, — шепчет Том и осторожно заключает его в объятия, будто боясь, что юноша перед ним испарится, как мимолётное видение. — Слава богу, с тобой всё в порядке… Слушай, в Глазго ведь есть замечательный музыкальный музей, вы, случаем, не заходили? Там собраны прекрасные экспонаты музыки прошлых… Томас всё продолжал и продолжал говорить, а Николас замер на словах «Слава богу, с тобой всё в порядке». И именно на этих же словах весь самоуверенный и беспринципный план юноши мгновенно рушится так же молниеносно, как разлетаются по ветру пушистые зонтики от маленького белоснежного одуванчика. Сердце буквально замирает, взгляд тут же становится печальным, будто у бездомного щенка, а глаза застывают прямо напротив очей старшего, который насторожился от такого резко изменившегося настроя Ника. Он тут же решает изменить тактику, ведь если сейчас он соврёт Кэмпбеллу, то совесть его буквально сожрет, а плюсом к этому хотя бы узнает реакцию старшего на подобные происшествия. Поэтому он решил, что расскажет правду, но с небольшой помаркой в сюжете. Молодой человек часто проводил параллель между собой и Томом, он подмечал какие-то особенности характера, размышлял о том, насколько они подходят друг другу, насколько отличаются и чем же похожи. И их отличие друг от друга заключалось ещё и в обещаниях: если старший что-то обещал, то безукоризненно выполнял свое обещание. А вот Николас был более проворным и хитрым человеком, для него значение имело всё, как пообещал, кому, в какой форме, как именно обещал, в какое время, в каком состоянии и исходя из какой ситуации он пообещал. Он настолько редко кому-то что-то обещал, что назвать его пустословом язык не повернётся, обычно он не обещал ничего сверхъестественного, его обещания были лёгкими, и выполнить их труда не составляло. А для Томаса обещание было железобетонным словом, если он сказал: «Обещаю», значит, выполнит обещанное вопреки всему. Возможно, такое отношение к обещаниям у них сложилось исходя из жизненного опыта, Николас никогда не обещал чего-то серьёзнее похода на свидание или вернуть другу деньги, которые он занимал пару недель назад. А вот в жизни Тома обещание значило куда как больше, чем думал младший. По крайней мере, такого мнения о нём придерживался сам Николас. — Что такое? — успокаивающе поглаживая Греймонда по спине, интересуется мужчина. — Томми, я немного... Эм... Я не хочу врать тебе… — жалостливо протягивает Ник, опуская взгляд, ибо не может смотреть в такие понимающие и любимые глаза Тома. — Врать? — еле заметно удивляясь, уточняет тот, на что юноша утвердительно кивает. — Врать насчёт чего? Этот вопрос вгоняет младшего в ступор, он молчит с полминуты, морально приготавливая себя к неизбежному. Раз уж он всё-таки высунул язык насчёт этой ситуации, то обратного пути нет, говорить нужно срочно. Николас берёт Тома за руку и, потянув его в сторону кресла, заставляет усесться поудобнее, а сам хватает его руки в свои ладони и жалко старается подготовить то ли старшего, то ли себя к тяжёлому разговору. — Хочу признаться кое в чём, только пообещай мне не злиться, ну, хотя бы не держи обиду на меня. Я ведь честно признаюсь, я не хочу обманывать тебя или… — Боже, да говори уже, у меня сердце сейчас остановится, — перебивает мужчина, и Греймонд, усевшись на его колени, виновато опускает взгляд, начиная нервно постукивать пальцами друг о друга. — В общем, я нарушил один из пунктов твоего списка… — признаётся молодой человек, а Том всё так же смотрит на него с невозмутимым выражением лица, только Николас замечает, как он вдруг становится более серьёзным. — Какой? — Я напился, — всё-таки признаётся Николас, и вновь переводя свой взгляд на старшего, он готов поклясться, что видел, как мужчина выдохнул, кажется, от облегчения, что Греймонд не натворил большего. — Насколько напился? — уже более расслабленно уточняет Томас. — Неприлично напился. Ну, если ещё честнее, то я нажрался... Тяжело не пить, когда все в компании пьют, я чувствовал себя не в своей тарелке, словно я чужой для них, хотя мы давно дружим. Я не мог повеселиться вместе со всеми, потому что был трезв. — И сколько ты выпил? — Не помню, но мне и бутылки хватит. Я всегда быстро пьянею, — старясь не обращать внимания на раздосадованного Тома, усмехается мальчик так, как это вообще возможно сделать под пристальным взглядом старшего. — Я выпил достаточно и потом полез на дерево вместе с друзьями. Не знаю зачем, даже и не спрашивай, я ж пьяный был. Я их на утро спрашивал, а они тоже не знают, что нам дружно в голову взбрело. Потом я навернулся от туда, а на меня упали остальные, думал, руку сломал, но уже всё хорошо, всего лишь ушиб. Ну, и ещё кое-что… — Что? — спрашивает Том, желая разговорить вдруг засмущавшегося юношу, который на самом деле замолк, потому что размышлял о том, насколько правдоподобна его история. — И вот, — несколько раз тщательно вытирая место удара, замазанное гримом, сознаётся Николас, и Кэмпбелл наконец-таки может лицезреть то, из-за чего младший так переживал. Фингал оказывается достаточно большим для того, чтобы Томас запереживал о том, каким же образом его заработал Ник. — Прости меня. Я просто не подумал, что будет так тяжело выполнять твою просьбу... Мне стыдно за то, что я хотел умолчать об этом. — Болит ещё? — не удосужившись как-либо бурно отреагировать на признание юноши в нарушении обещания, спрашивает старший, невесомо обводя щеку Ника большим пальцем, внимательно рассматривая его. — Угу. — Уже мазал мазью от ушибов? — Нет. На мне как на собаке заживает,— отрицательно кивнув и скрывая своё удивление от слишком уж уравновешенного поведения старшего, говорит он. — Садись, у меня есть она в аптечке, — поднявшись с кресла, дабы усадить в него Николаса, объясняет Том. Ник готов поклясться, что буквально чувствует, как старший заставляет себя не злиться, он очень заметно для мальчика скрывает настоящие эмоции от его глаз, ведь они негативные. Он делал так каждый раз, когда злился, Томас не хотел, чтобы Николас видел его злого. Мужчина буквально на пару минут уходит из кабинета и, когда возвращается с аптечкой, Николас подрывается с места, дабы помочь с тяжёлым чемоданом. Да, человеку вдвое сильнее его самого. Честно говоря, он просто не хочет, чтобы Томас напрягался из-за случившегося. Юноша твердит, что сам может справиться, но мужчина, отрицательно кивнув, вроде бы и мягко, но одновременно строго указывает ему сесть обратно. Мальчик послушно приземляется, но не в кресло, а на стол, посчитав, что старшему так будет удобнее обрабатывать его щеку мазью. Николас молча сидит, пока старший занят, он банально не знает, что ему сказать. — Ты не злишься? — спустя пару минут тягостного молчания невинно подняв глаза на Тома, который осторожно касался синяка холодной мазью, спрашивает Николас. — Злюсь… — сдержанно произнёс старший, подавляя порыв высказать юноше перед собой все гадости, какие только смог бы придумать. — Мне правда очень жаль... Прости меня… — и между ними повисает гробовая тишина, каждый витает в своих мыслях. Николас думает о том, как же ему вывернуться из этой ситуации и что же сказать, лишь бы не говорить горестную правду. Да, он рассказал всё как есть, точнее так, как хотел преподнести это старшему. Но он всё равно соврал, историю исправил, про то, откуда у него этот фингал, тоже солгал, он сделал всё, чтобы эта поездка не расстроила Тома, но и тут он ошибся. Греймонд знал, что образ жизни, его идеология, то поведение, и образ жизни, который он транслировал, шли вразрез с жизнью Тома. Они были из совершенно разных миров, но почему-то их так сильно тянуло друг к другу, вот именно друг к другу. Мужчина, несколько минут понаблюдав за поникшим мальчиком и решив не мучить ни его, ни себя, откладывает тюбик с мазью в сторону и, взяв лицо младшего в свои ладони, заглядывает в его невинно распахнутые глаза. — Николас. Я злюсь, потому что ты, видимо, решил, что я устрою скандал из-за этого фингала. Злюсь из-за того, что ты не доверился мне, поэтому и замазал синяк, — объясняется перед ним Кэмпбелл, на что младший немедленно отвечает: — Я замазал, потому что боялся твоей реакции, я не хотел тебя расстраивать… — неожиданно для самого себя выпаливает юноша нелепое в глазах старшего оправдание. Он вдруг отстраняется от мужчины и грустно опускает голову, тихо говоря: — Просто мы ещё не так долго вместе, чтобы я мог узнать тебя лучше и знать твою реакцию на разные ситуации… Ты много работаешь. Я много учусь. В последнее время перед отъездом мы виделись очень мало, мне было мало общения, было мало разговоров, мало тебя. Я очень скучаю… Я понимаю, что ты работаешь, но я ужасно скучаю, если бы мы проводили друг с другом больше времени, я бы знал тебя лучше и, наверное, не сделал бы так, как сделал сейчас. Я задел тебя из-за неосторожности, из-за того, что подумал, якобы плохо знаю тебя… Но, наверное, я правда плохо тебя знаю, раз решил, что у нас из-за этого будет скандал. Николас признаётся в своих истинных чувствах. Ему правда в последнее время было очень обидно из-за того, что они практически не виделись. Причём он сам мог выкроить время для какого-нибудь приятного времяпрепровождения со старшим, для совместной прогулки, свидания, ужина и так далее, но проблема заключалась в том, что Томас этого сделать не мог. А по мнению Ника, не хотел. Юноша как никто другой знал, что, если человек хочет чего-то, он сделает всё что угодно, лишь бы получить желаемое. Мальчик боялся, что его опасения касательно Тома оказались правдивыми, он боялся, что старшему правда просто нравилось, что Ник был для него недосягаемым, отказывал, заставил бегать за собой. А после того, как он заполучил младшего целиком и полностью, его интерес угас. Он хотел думать о том, что Кэмпбелл не может поговорить и провести время с ним, потому что он очень устает на работе, но в глубине души Ника терзала мысль о том, что Том просто не хочет ни того, ни другого, ведь цель уже достигнута. Николас уже принадлежал ему. Пусть так и думал только сам Томас. — Прости, — неожиданно для юноши извиняется мужчина, осознав собственную ошибку, которой он ранил своего любимого мальчика. — Ты-то почему извиняешься? Я ведь накосячил. — Нет. Тут ошибся я, а не ты. Это я не мог найти время для тебя, это я задел тебя своей занятостью. И злиться я должен лишь на себя. Прости… — нежно обхватив руками запястье руки Ника, мужчина тянет её к себе, дабы тот наконец-то взглянул на него, но младший даже не пытается обратить на него внимание. —Давай проведём весь завтрашний день вместе. — А потом ты опять пропадёшь на неделю в работе, — грустно, словно поникший, брошенный в одиночестве щенок, заявляет Ник, осторожно высвобождая свою руку из ладоней старшего. — Нет! Обещаю, я не буду больше так пропадать… Я всё сделаю, чтобы уделять тебе больше времени… Прости меня, — он отрывает внимание мальчика от окна, по которому стекали капли разбушевавшегося дождя, который, по сути, должен был быть снегом, но температура в последние недели не падала до такого уровня, чтобы вместо дождя шёл снег, а поэтому Ноттингем вновь утопал в промозглой и серой погоде. Да, он поступил ужасно, и учитывая это, по справедливости, не может требовать от старшего такой прям уж сердобольной честности в обещаниях. Однако сейчас он понял, что хотел бы, чтобы хотя бы кто-то из них выполнял свои обещания. — Тебе же плевать? — сердито нахмурившись, ответил Греймонд выдернув свои руки из ладоней мужчины. — Ты даже не заметил, что мы совсем перестали видеться и разговаривать, да? Ты понял это только сейчас, когда я сказал? Я начал замечать эту херню между нами ещё до отъезда, и всё ждал, когда ты тоже заметишь. А ты как слепой был, тебя всё устраивало... Я ведь из-за этого и уехал, я хотел, чтобы ты понял, как мне одиноко без тебя. А ты и не заметил, да? — Николас! — возмущается старший, разочарованно глядя на юношу, который, увы, прав. Может, Томас и не был самым внимательным человеком в мире, но какие-либо минимальные изменения в их отношениях он замечал всегда. А самым болезненным в словах, сказанных юношей, было то, что он уехал именно из-за того, что Томас не уделял ему должного внимания и любви. — Боже мой, почему ты просто не сказал? — Ты был занят… Как всегда, — тихо отвечает Николас, сутуло восседая на столе, и пока он рассматривает пол под собой, Томас крепко берет его за руки и притягивает к себе, целуя нежно розовые костяшки, чем буквально заставляет мальчика смотреть в глаза. — Повторяю ещё раз. Я не могу быть занят для тебя… — как никогда серьёзно заявляет он. — Я тоже ведь скучаю по тебе, я не могу спокойно работать из-за мыслей о тебе… Именно поэтому я так долго задерживался на работе, я затягивал рабочие процессы, потому что не мог сконцентрироваться на работе, я постоянно думал о тебе. Я не мог совладать с этим, я хотел видеть тебя каждый день, всегда, с утра, до ночи смотреть на тебя, слышать тебя, касаться тебя. Из-за того, что я не мог совладать со своими чувствами и мыслями, я затягивал рабочие процессы, поэтому пропадал. А когда возвращался домой, ты либо спал, либо был настолько уставший, что поговорить со мной согласился бы только под дулом пистолета. Из-за своих чувств я мучил и себя, и тебя… Я исправлюсь. — Обещаешь? — как-то недоверчиво смотря на старшего, хмурит Ник брови. — Обещаю, — утвердительно кивнув, говорит Том и, заметив, как медленно, но верно личико Греймонда озаряется смущенной улыбкой, вдруг и сам начинает улыбаться. Он мягко целует мальчика, крепко прижимая к себе, пока Николас прямо-таки сияет, словно ему в голову вкрутили лампочку в сорок ват. Юноша обхватывает его руками, заключая в нежные объятья, от слов мужчины ему стало так тепло на душе. Стало очень спокойно, потому что он знал, что Томас выполнит своё обещание. Что он будет выделять больше свободного времени для него, теперь Николас не сомневался. Он не удержался от облегчённого вздоха, поскольку ссоры между ними так и не произошло, и это несмотря на резкое решение Николаса признаться в том, что нарушил одно из правил Томаса. Юноша просто не мог спокойно смотреть на то, как счастлив его возвращению Том, он не мог слушать слова любви в свою сторону, поскольку совесть начинала буквально жрать его изнутри за то, что он обманул его. Мужчина так сильно любил его, что Николас считал, он не заслуживает этой лжи, он не мог рассказать всего, но признаться хотя бы в самом наименьшем из зол, которые успел учудить, чувствовал своим долгом. — Ты не злишься из-за того, что я нарушил правила? — спрашивает младший, пока Том заботливо заправляет его непослушные огненные волосы за ушко. — Твоя ошибка глупая, даже, я бы сказал, инфантильная, но главное то, что ты честно признался в ней и раскаялся. А это признак зрелости. — Значит, я могу нарушать правила? — наивно восклицает Ник, отчего тут же чувствует боль, ведь Том намеренно надавил на его фингал за столь нахальный вопрос. — Ау! — шипит юноша от резкой боли, пронзающей его щеку, он тут же отстраняется и, схватившись рукой за место ушиба, потирает его. Том только мягко усмехается, не сводя строгого взгляда с обиженного на такую колкость Ника. — Не можешь, — мягко поглаживает он по голове хмурого мальчика, который обхватил его руками и уткнулся в грудь старшего, недоверчиво сощурившись. — Ну, хоть иногда? — Николас, — с усмешкой вздохнул Том и погладил юношу по голове. — Ты вообще не обижаешься? — Немного. Но одновременно с этим я рад, что ты так честен со мной. — Значит, не злишься? — Не могу на тебя злиться, когда не видел целую неделю, — объясняет светловолосый и тут же чувствует, как его губы накрывают такие желанные и любимые уста младшего. Николас целует его так медленно, но одновременно с этим так горячо и страстно, как хотел поцеловать, пока был в отъезде. Сам же Томас скучал не меньше, его сердцу не давало покоя то, что Николас в чужом городе может легко увлечься кем-то. Юноша всё-таки пока ещё человеком был инфантильным, очень чувственным и чувства свои проживал ярко. И вот когда его мальчик вернулся и сейчас так жадно тянется к нему, Том понимает, что ничего из того, чего страшился сам старший, в Глазго не происходило. Он ласкается, кусается, милуется с мужчиной так, словно они не виделись несколько месяцев, а не недельку. Томас погружался в туманность собственных чувств, которые затмевали разум, он был неимоверно доволен от того, что юноша так скучал по нему. — Несносный, — усмехается он дикости натуры этого сорванца, который стал игриво покусывать губы старшего, и, крепко взяв его за шею, Том возбужденно поцеловал его в ответ. — Ужас какой ты несносный. — Хоть немного поругался бы, — пытаясь игнорировать обрывистое от возбуждения дыхание, вдруг говорит Николас. — Поругаться? — Да, — утвердительно кивает юноша на удивлённый вопрос Тома. — Поругайся на меня, я перестану чувствовать вину за то, что сделал, а ты выплеснешь всю злость. И все будут счастливы, — объясняет Николас, пока Кемпбелл, явно оживившись, удовлетворённо прикрывает веки так, словно у него созрел какой-то хитроумный план. И внимательно рассматривая миловидное личико своего дорогого мальчика, шелковистые щеки которого чуть багровеют от горячих касаний, старший ласково заправляет его непослушные пряди волос за ухо, отчего юноша всегда отводил взгляд от смущения. — Не буду ругать тебя, — приблизившись к устам Ника, горячо выдыхает Том, смотря в широко распахнутые невинные огненно-карие глазки напротив. — Но ты получишь наказание. — А? — его брови тут же вздымаются вверх от удивления, что делает Греймонда ещё более чистым в глазах Тома, и он расплывается в озорной ухмылке. Старший с каждой секундой приближается всё ближе и ближе, заставляя юношу отстраняться назад. — Ты нарушил одно правило, значит, выполнишь три новых. — Какие ещё новые! Я старые то ещё не запомнил. Мне, что, и дышать уже нельзя будет? — возмущается младший упираясь ладонями в грудь Томаса дабы остановить его, что получается сделать не на долго. Николас видел искры в глазах мужчины напротив, но одновременно с этим он чувствовал его уверенность, а поэтому не мог понять во что же он сейчас вляпается из-за своего дрянного языка. — Правило первое — ты должен молчать, — голосом, полным спокойствия, говорит Том, прикладывая к мягким приоткрытым губам юноши, который всё ещё непонятливо хмурится, указательный палец. — Правило второе — ты не должен реагировать на то, что я буду делать, — продолжает старший, убирая свой элегантный острый палец от уст Ника, и, мягко опустив руки на бёдра младшего, одним резким движением притягивает его к себе. — И правило третье — ты не можешь касаться меня. — А? — так же вопрошает Николас не в силах закрыть рта от удивления, а старший так и не позволяет юноше связать груду мыслей в чёткое предложение. И в одно мгновение Том толкает его руками в грудь, отчего младший резко буквально ложится на стол, пока мужчина нависает над ним сверху и, азартно глядя на своего драгоценного мальчика, усмехается. — Согласен на такую альтернативу ссоры? — оголяя ровный ряд белоснежных зубов, в предвкушении спрашивает он. — Но… Но ты же хотел перезвонить, — противится юноша, уперевшись ладонями в грудь мужчины. — Облезает этот старый хрыч,— абсолютно наплевательски фыркает Томас, что заставляет младшего расплыться в радостной улыбке и обнять мужчину. Он не успевает хоть что-то ответить, как светловолосый одним резким и совершенно властным поцелуем впивается в его губы, отчего Николас хихикает, притягивая его ближе к себе. Но тут же получает по рукам и, отстранившись, бросает на старшего осуждающий взгляд. — Руки, — строго говорит мужчина, стараясь не ухмыляться, глядя на обиженное личико рыжеволосого, с которым так и хочется поиграться. — Том… Нельзя же так... — просит Николас и, вновь протянув руки к нему, замечает грозный жест указательным пальцем в свою сторону. — Эй, — уже на пониженном тоне бурчит мужчина и, наблюдая то, как молча и медленно Ник убрал руки, в одночасье тянется к нему за поцелуем, сказав одобрительное: — Умничка. Стоило только губам коснуться его щеки, как младший сжимает челюсти, следующие горячие поцелуи осыпают его тонкую шею, отчего Николас совершенно обезумел. Ладони сжались в кулаки, брови нахмурились, глаза закрылись, а голова непроизвольно повернулась на бок. Мужчина, не в силах был отвести глаз от этого сорванца, довольно ухмыляется, продолжая мучить Греймонда своими извращённым ласками. Он медленно проводит кончиком языка прямо по шелковистой коже на шее мальчика, властно прижимает его к себе и, забравшись руками под рубашку, медленно и напористо обводит пальцами выпирающие, острые рёбра своего душеньки. Дыхание мальчика учащается с каждым касанием, он то и дело поджимает ноги, сжимает и разжимает кулаки, томно вздыхая. Это было под стать пытке, продержаться хотя бы минуту было невыносимым испытанием. Поначалу юноша всё дурачился и хихикал, но стоило только Тому бросить на него серьёзный взгляд, как оказалось, что он действительно хочет, чтобы их секс был именно таким. Сам Ник, уже готовый задохнуться от возбуждения, решил, что немного потерпит, это же легкотня, но вот так он думал в теории, а на практике всё оказалось сложнее, намного сложнее. Уже после первого поцелуя он ощутил, будто бы разряд тока прошёл через всё тело. А дальше было только хуже. Николас не смог терпеть больше, это, конечно, был интересный опыт, но, черт возьми, он жил без секса целую неделю. Немыслимо было то, что Том решил так издеваться над ним. — Том… — мычит юноша и немедленно хватает его за плечи, поддаваясь вперёд, дабы оказаться ближе. — Убей меня… Просто убей. Не мучай… — жалостливо, уже было готовый скулить от возбуждения, протягивает Ник, медленно извиваясь под горячим напором старшего. Он поднимает глаза на юношу, смотрящего на него умоляющим взглядом, и приподнявшись к нему навстречу, тут же позволяет неуверенно и медленно поцеловать себя. Томас, конечно, хотел поиздеваться, но не над собой, а его терпение уже на исходе, ибо в его руках так покорно находиться милая рыжая бестия, которая только и ждет того, чтобы сорваться и в порыве страсти искусать мужчину за такие жестокие наказания. После робкого поцелуя Николас не видит никакой негативной реакции, а потому смелеет и осторожно вцепляется в волосы Тома, сжимая их на затылке. И требовательно целуя его, он медленно начинает растягивать рубашку на груди мужчины, страстно прося о большем. Старший отталкивает Ника и, прижав его руки к столу, хищно улыбается, будто любуясь своей очаровательной добычей. — Почему такой милый? — глядя в затуманенные возбуждением огненные очи юноши, который вновь тянется за поцелуем, игнорируя все сказанные ранее правила, спрашивает Том. Он буквально продержался всего пару минут. — Чертёнок… Почему ты сводишь меня с ума? Почему…
