what about me?

Бояну было сложно. Чувствовать ответственность за чужое сердце — всегда сложно. Особенно, когда понимаешь, что человек, собственно, жив только благодаря тебе. Сродниться с ним, впустить в его сердце корни — как и он в твоё. Держать его руку в сложные моменты, быть рядом, когда плохо и лететь на всех скоростях домой, услышав в трубке «я так больше не могу». Держать его трясущиеся руки, успокаивать, когда он вновь тревожится, ночами подскакивать, почувствовав, как тот вновь борется с панической атакой. Контролировать его дыхание, пытаться привести в порядок, а потом укладывать его спать, обнимая сзади и прижимая к себе сильнее. — Я бы защитил тебя от всего, если бы мог. Первый год ему даже нравилось, в каком-то смысле. Стать важным для кого-то, особенно когда в жизни никто и никогда не считал тебя таким важным… Самым важным. Стать опорой, самым близким человеком, знать, что где-то тебя всегда ждут. Не чувствовать никаких оков, и вообще, кажется, что и никаких ограничений нет. Пока ты не видишь другую жизнь. Пока вселенная не показывает тебе, что есть жизнь и без психологически сложного прицепа. Но можно ли Криса назвать прицепом? Криса, чьи глаза так трепетно и нежно смотрят на Бояна. Криса, чьё тепло рук греет сильнее любого горячего душа и чая. Криса, который всегда слушает, поддерживает, советует и помогает, даже если у самого не хватает сил держать себя на плаву. Того самого Криса, который после долгой разлуки крепко обнимает, утыкаясь носом в шею или волосы. Того самого, что открыл мир страсти, не сравнимый ни с чем — такой секс бывает только по любви. Того самого, чей смех вызывает мурашки по коже — табуны до самых кончиков пальцев ног. Только одно его имя заставляет всё нутро переворачиваться. Химия, не иначе. Ведь так не бывает, что бы человек кайфовал от человека. Физически чувствовал его присутствие, а от прикосновений — кожа пылает, сердце бьётся, точно мотор, низ живота скручивает и наполняется теплом, а в груди разражается шторм. Криса, в чьих устах «я тебя люблю» звучит как мантра, как самый лучший звук на свете. С ним можно говорить часами обо всём на свете, можно молчать круглыми сутками, можно писать музыку и ночами зависать в студии. Нет, определённо не прицеп.

***

Концерты, выступления, страны, туравтобусы, самолёты, аэропорты, интервью, беседы, видео, фото, сторис. Жизнь Йере, казалось, подбирает ему занятость так, чтобы он не успевать выдохнуть. И это ему на руку. Ведь каждый раз, когда он останавливается, когда в забитом графике выпадает хоть несколько часов в единении — он думает об одном. Отвратительно прекрасном словенце. И стоило лишь вступить одной ногой на трап, выходя из самолёта Хельсинки — Любляна, как сердце сжалось, точно в тисках. Он где-то рядом. Он где-то здесь, в этом городе или же в этой стране. Тут говорят на его языке, тут он свой, гордость страны, любимец публики. Словения. Страна Бояна. Страна, где всё, до мелкой каменной крошки на асфальте напоминает о его существовании. День был непростой. Мит-н-грит, подготовка к концерту, саундчек, шум и беспорядок. От каждого «местного» он дёргался, слыша в их речи какие-то словенские слова. С группой, и тем более с Бояном он решил не встречаться, и даже не звать их на выступление. Точнее… Он, конечно из вежливости, их позвал, и как же рад он был тому, что парни, в виду занятости, отказались. Так было намного спокойнее. Так будет намного легче прожить сутки в этой стране и улететь оттуда завтрашним дневным рейсом. Осталось лишь отыграть концерт и не давать повода собственным мыслям съесть его раньше, чем он попрощается с публикой.

***

— Он сегодня в городе, — то ли с ревностью, то ли с упрёком говорит Крис, укладывая в сумку футболки для завтрашнего перелёта. Боян не отвечает. Он прекрасно знает это и без напоминаний. Думает об этом с самого утра, пытаясь то ли найти повод не думать, то ли найти повод поехать в этот чёртов клуб, где сегодня проходит концерт. Хочется его увидеть и не хочется, ведь он так и не вспомнил подробности той ночи в Тавастии. Боялся, что тогда сделал что-то, что могло обидеть Криса. Крис же всё видел. Он понимал, что Боян хотел бы повидаться со своим другом, и понимал, что тот не хочет делать этого, чтобы не делать больно близкому человеку. И он бы с радостью отпустил его — хотя понимал, что Цветичанин ему не принадлежит, и он не имеет права ограничивать его в чём-то. И он был бы не против, если бы не одно но. Он жутко боялся, что между ними что-то произойдёт. Боялся до колик. До тревоги и тремора доводили мысли о том, как они вместе пьют виски или джин, а после, словив искру, наслаждаются друг другом в гримёрке. Напряжение лишь от того, что в паре десятков километров находится какой-то человек. Они оба это чувствуют и оба не знают, что с этим делать. Время на часах близится к одиннадцати вечера. — Пошли спать, — Боян неловко обнимает Криса, уткнувшегося в экран компьютера. Крис молча соглашается, погашая экран и направляется в спальню. — Таблетки не забудь, а то опять не уснёшь, — невзначай роняет Боян, снимая домашние шорты и складывая их на кресло. Крис усмехнулся. Он часто забывал выпить на ночь лекарства, от чего мог проснуться в холодном поту вкупе с панической атакой. — Стоило, наверное, съездить к нему, — жалко бросает Гуштин, утыкаясь в одеяло. — Если не удалось, значит так и должно быть, — без какого-либо смысла говорит Боян, погашая экран телефона и кладя его под подушку. — Возможно, он уже уезжает. И неудивительно, что Гуштин чувствует внутри себя поглощающую вину. Ведь если бы не он, если бы не его страх за Бояна, то сейчас они могли бы все вместе быть в гримёрке, пить словенские настойки и учить Йере разным смешным фразам. Могли бы выйти с ним на сцену, устроить некий шабаш. Могло бы быть весело. Боян не был бы таким загруженным, если бы повидался со своим другом. Был бы рад долгожданной встрече и смог бы хорошо повеселиться. Но Крис чувствует себя тем самым прицепом, из-за которого Боян не может нормально жить. Мысли о том, чтобы дать Бояну свободу всё чаще посещают его голову, однако и мысли о том, что не вывезет без него, никуда не улетучиваются.

***

— Хвала Любляна! — с широкой улыбкой на лице кричит Йере в микрофон, благодаря публику. И благодарит самого себя, что пережил этот концерт и осталось совсем немного. Лишь переночевать в каком-то отеле и после завтрака отправиться обратно в путь. Но было непросто. Непросто заставить себя не вглядываться в толпу, надеясь увидеть лишь одного человека. Непросто забыть несколько словенских слов, которыми он должен порадовать пришедших на концерт поклонников. Крайне непросто отгонять от себя мысли и надежды о том, что войдя в гримёрку он обнаружит там Бояна, наспех приехавшего хотя бы просто увидеться. Он входит в гримёрку, всё ещё надеясь, но уже через секунду надежда улетучивается — гримёрка ожидаемо пуста. В ней лишь ворох вещей его команды, полупустая бутылка виски и шум в ушах. Дыра внутри сквозит нещадным образом. Неоправданное ожидание того, что произойти не должно было. Боль притупляется смирением. Полтора часа — и Йере направляется в отель, где заглушит остатки разочарования парой бокалов тёплого виски и ляжет спать. На утро он покинет эту страну, в душе надеясь, что больше никогда сюда не приедет. Сидя на полу душевой кабины, он давит пальцами на глаза, точно пытаясь их выдавить. Вода стекает по телу, и было бы прекрасно, если бы она могла хоть немного смыть эту отвратительное ощущение, эту кожу и всё, что так его мучает. Раз за разом протирая лицо от большого количества капель он пытается сконцентрироваться и наконец хоть немного отпустить эту боль. Он не успевает выключить воду и выйти из душевой, как слышит стук в дверь собственного номера. Сердце делает кульбит и, заворачиваясь в халат, Йере идёт к двери. Ноги подкашиваются, тревога в груди нарастает — странное предчувствие. — От этой страны ничего хорошего не дождёшься, — мелькнуло у него в голове. Взявшись за ручку двери он останавливается, бросая дежурный вопрос. — Кто там? — Это я, — дверь открывается, и сердце Пёухёнена вновь пропускает удар.