С видом на залив

      Сережа, оказывается, научился за это время водить машину. А вот одеваться по погоде не научился. Так что они сидят на капоте — Сережа в каких-то модных брюках, растянутой и явно любимой футболке с принтом Muse и Олеговой куртке, Олег — в чёрном бадлоне из своего нового гардероба и потрепанных джинсах — из старого.       Олегу страшно поцарапать или помять сияющий корпус. И что Сережа простудится (он категорически отказался вернуться в машину и смотреть на море из окна). Сереже не страшно ничего вообще.       Ветер то набрасывается на них, сметая волосы и слова, то ласковым псом толкается под руку. На пустынном пляже ни души, в стороне стоит еще одна машина, но ее пассажиры предусмотрительно не суются под ветер. Далеко позади — белые стены обновленной «Радуги». Впереди — неизвестность. И волны.       Только сейчас Олег понимает, как он по этому скучал. Они приходили сюда всю юность, сбегая на прогулках и пропуская занятия. Говорили обо всём вообще (чаще Сережа, ему всегда было так проще — вытащить ком мыслей из головы, рассортировать, разложить перед Олегом: смотри, будет вот так и вот так).       Сейчас они говорят вместе, и слова переплетаются. Страхи на двоих, желания и надежды.       — Я не понимаю, что я тут делаю. — Честно признается Олег, — хожу за тобой хвостом…       — …не даешь Антону упорядочить мою жизнь, чего я бы точно не вынес. С тобой я вспоминаю, каким я был. И каким хочу быть на самом деле.       — Звучит не очень-то весомо.       — «Вытаскиваешь меня из панических атак», как тебе такой вариант? — Сережа толкает его в плечо, — серьезно, Олег, ты не представляешь, как это было раньше. Как я бледнел, заикался и тащил себя на одной силе воли, умирая от страха. Потом начал пить перед каждой встречей, меня здорово отключало. Я был идеален: улыбаюсь, сыплю комплиментами и всем нравлюсь. Провалы в памяти, панические атаки и похмелье шли в комплекте. Хорошо, я вовремя опомнился. Сейчас, разве что, как с тобой — пара сворованных аперитивов после пламенной речи.       — Теперь это звучит слишком героически.       — Понимаешь, ты один из немногих людей, кто помнит меня до «Вместе». — Сережа смотрит внимательно, чуть наклонив голову. — Ты и ребята, с которыми мы начинали: Алиса, Мишаня, Стас, Витька. Мне пришлось оборвать кучу связей, ко мне уже на последних курсах шли потоком: помоги, научи, продвинь, а я сам едва соображал, что делаю. Потом, когда появилось имя, пытались ездить на старых знакомствах. Даже детдомовские одногруппники звонили, и ничего ведь у них не дергалось.       «Меня не было рядом, — с горечью думает Олег. — Я всё упустил».       Тогда-то ему казалось, что это свобода — уезжать, куда и когда захочется, махнуть через все границы по военным документам, решать, осесть в Питере или попробовать на зуб Москву…       А теперь вот дергало, саднило под сердцем. Всё могло бы сложиться иначе. Но сложилось как сложилось.       Сережа вдруг замолкает, смотрит — опять пронзительно — и Олег не выдерживает, кладет голову ему на плечо, жмурясь, как от вспышки. А Сережа обнимает его рукой в тяжелой куртке.       Олег пытается еще что-то сказать, но все неоформленные слова уносит ветер.       — Давай в машину, — спустя вечность предлагает Серёжа. И когда они уже оказываются внутри, неуверенно барабанит пальцами по рулю, опять не глядя в глаза. — Слушай, мы могли бы заехать к тебе? Я скучаю по той квартире. Но если это не вовремя, и у тебя какие-то планы…       — Поехали. — Легко соглашается Олег. — Адрес помнишь?       Сережа, конечно, помнит. Сережа помнит, оказывается, вообще всё — как плюется кипятком старый кран в ванной, и нужно отдергивать руки, когда труба начинает предупреждающе гудеть. Помнит, что из-под окна в кухне тянет холодом, а сахарница стоит в шкафчике слева.       Это всегда был и его дом тоже. Их дом. По дороге Олег боялся, что после панорамных окон и мягкого света в пентхаусе эти пошарпанные стены и выцветшие плакаты с покемонами будут смотреться совсем позорно, но Сережа с улыбкой касается дверного косяка с засечками (однажды они в шутку мерялись ростом, выясняя, чья очередь мыть посуду), достает из шкафчика свою чашку в рыжий горошек (Сережа притащил ее с Уделки: «это не барахло, это винтаж!») и сыплет свои три ложки сахара, так что у Олега, как и годы назад, сводит скулы от одного вида.       На диване теснее, чем Олег это помнил, но они все равно садятся вместе, ставят чашки на потертые подлокотники с темными кольцами от донышек, следами предыдущих чаепитий.       — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы мы поступили в Питере и жили здесь?       Олег оценивает изящество формулировки. Не лобовое обвинительное: «почему ты тогда уехал?!» (которое очень легко было бы покрыть козырем «ты первый поехал в Москву»)       Игра в «а если бы», где можно фантазировать — или выдавать всё сказанное за фантазии.       И отвечать оказывается легко.       — Думал. — «В последнее время — постоянно». — Мне кажется, мы бы уже друг друга прикопали.       Сережа смотрит на него почему-то с уважением.       — Ого. Просто я тоже об этом думал. Я тебя постоянно пилил, меня бесило, что у тебя не было амбиций, что ты можешь просто прийти с работы и зарубиться в контру с чипсами, а я зубрю матешу или черчу кому-нибудь лабу. — Сережа поднимает руки в извиняющемся жесте. — Подожди, подожди, я скажу. И если бы ты видел всё, что со мной происходит, как я зашиваюсь, и как себя ненавижу, и как ору каждую неделю, куда это всё может пойти… Ты меня неделю видишь заново, и я всю неделю выебываюсь, представь, так было бы годами!       — Ты не вые…       — Ой, да это же очевидно. Я пытаюсь себя сдерживать, но… знаешь эту тему, fake it till you make it, притворяйся, пока не станешь? Так вот, мне приходится притворяться всё время, пока что-нибудь не станет настоящим. И за этим тяжело уследить, особенно с теми, кто помнит меня — здесь. — Сережа указывает на диван. — А мне в свое время даже эта квартира казалась немыслимым подарком судьбы, у меня ведь даже такой не было… не обижайся.       — И не думал. Продолжай, пожалуйста, — Олег чувствует, как ему нужно выговориться.       — Мне всё время нужно было кому-то что-то доказывать, и одновременно всем вокруг казалось, что меня боженька поцеловал, что мне все удается без усилий. Гадают о моих богатых покровителях и всё такое. Я, знаешь, первые годы еще пытался доказывать, что в такой компании надо пахать как проклятый, что мы развиваемся во многом вслепую и очень многим рискуем, но куда там. В глазах общественности я то золотой мальчик из сияющей башни, то сиротка, вытянувший счастливый билет. Мне не то чтобы обидно… хотя и обидно тоже. Мне просто… Олег, мне так много времени было не с кем поделиться. И я сейчас… прости меня, я опять говорю только о себе.       — Я тебя слушаю. Правда. — Олег берет его за руку. Сережа накрывает его пальцы другой ладонью и благодарно кивает.       Олег всегда умел слушать. Этот навык появился в детдоме — различать чужие шаги и намерения, узнавать, когда вступать в драку, а когда отбиваться словами. Пригодился позже — его брали на работу за сдержанность и умение не болтать лишнего. Достиг пика на контрактах, когда нужно было вытянуть максимум из информаторов, не прибегая к насилию (не все разделяли его подход). Но только теперь Олег понимает, как это было важно. И для чего на самом деле.       Сережа говорит, взахлеб, перескакивая с одного на другое. Возмущается, взмахивает руками, пару раз едва не опрокидывает чашку. Задает вопросы и сам же на них отвечает. Затихает, подбирая слова, и снова разгоняется. Олег кивает, смотрит и запоминает. Он много пропустил. Может, так получится наверстать?..       Сережа говорит об одиночестве, о контроле, о страхе, об ощущении нереальности, о хрупкости всего, что ему удавалось сделать. Но чувство вины, глодавшее Олега с самого возвращения, парадоксальным образом уходит. Он не смог бы дать Сереже опору, в которой он нуждался тогда. Но может сделать это сейчас.       Когда Сережа замолкает, за окном уже начинает светать.       — Черт, я… я как-то не подумал. Ничего, если мы заночуем здесь? И, может, завтра начнем попозже, вроде у меня ничего не назначено на утро.       — Конечно. Я разложу диван.       Сережа еще какое-то время сонно бормочет о планах, Олег невпопад отвечает.       Засыпают они одновременно.