Нечего скрывать

Какой-то раздражающий звук мешал Джисону пребывать в безбрежном пространстве крепкого сна. Он крутился, плотнее зажмуривал глаза, пока не осознал, что тем, что он слышит, был стук в дверь. Он пришёл в себя не сразу, и настойчивый стук повторился ещё несколько раз. Запутываясь в собственных ногах, парень побрёл к двери и, открыв, увидел перед собой лицо Чана. — Хён? Эм, доброе утро. — Привет. Нам пора уезжать, постарайтесь собраться побыстрее, хорошо? Лидер смерил деликатным, почти незаметным взглядом стоящего в одном нижнем белье Хана, затем также деликатно заглянул через его плечо в комнату и опустил голову. Сонливость младшего как ветром сдуло. В ногах на кровати и на полу лежала их с Минхо одежда, скинутая перед сном, запачканная следами того, что вчера произошло. В постели уютно устроился сам Минхо, по пояс голый. Хан вспыхнул как пропитанный бензином кусочек ткани. Чан не повёл и бровью, ничего не сказал, но Джисона всё равно накрыла мощнейшая волна всепоглощающего стыда. — Д-да, мы уже встаём, — кое-как выдавил он. Закрыв за Чаном дверь, он возвёл глаза к потолку и громко выдохнул. Их старший оставил свои мысли при себе, какими бы они ни были, не попытался намекнуть на обещание Хана вести себя благоразумно, даже не позволил себе хотя бы немного недовольное выражение лица. От этого Джисон почувствовал себя просто ужасно. Отвратительно. Вчера к вечеру он уже и забыл о существовании каких-то проблем и без сопротивления пошёл на поводу у своих желаний, совсем не думая, что ведь теперь ответственность за его поведение повесили и на Чана тоже. А он всегда будет молчать и один переживать из-за ситуации, молчать и брать всю вину на себя. Если кому-то извне станет известно, что происходило между Джисоном и Минхо, именно Чан будет корить себя и извиняться, просто потому, что Хан не смог противиться своим порывам. Игнорируя тяжесть в груди, он направился к кровати, чтобы разбудить хёна. Он остановился в шаге от кровати и некоторое время не решался побеспокоить его сладкий сон, позволив себе просто немного посмотреть на него. На умиротворение на его красивом лице, на ладошку, забавно сжимающую край одеяла, на шрам на животе. Джисон присел рядом и осторожно коснулся ровной светлой кожи на его груди, невесомо провёл по теперь появившимся на ней двум розовым пятнышкам. Он оправдывал себя тем, что таким образом просто хочет аккуратно разбудить Минхо, но всё же не мог не чувствовать, как затрепетало сердце, как тепло охватило всё его тело, скапливаясь где-то внизу живота. Джисон позволил себе последний взгляд на Минхо, последнее касание до кожи, прежде чем заставил себя разбудить его. Тот долго ворочался и что-то бурчал, но младший, больше не трогая, его поторопил, и вскоре Минхо открыл глаза и сел в кровати. Хан сразу отвернулся и стал поспешно подбирать свои вещи с пола и абы как засовывать их в сумку. Минхо сонно наблюдал за ним, и пока он не пришёл в себя окончательно, Джисон наспех оделся и выскользнул из комнаты. — Я умываться, — кинул он, даже не повернувшись к хлопающему на него глазами хёну. Оказавшись в ванной, он первым делом принялся крутиться перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, поворачивая голову так и сяк, чтобы рассмотреть шею, и оттягивая ворот футболки. К счастью, кроме позавчерашнего небольшого засоса, уже чуть побледневшего, ничего нового не появилось. Казалось, это немного успокаивало, да только зубы Джисон принялся чистить с таким остервенением, будто наказывал за что-то то ли щётку, то ли собственный рот. Он смотрел в зеркало на себя, но видел лицо Чана, обеспокоенное, с напряжённо поджатыми губами. Нет, это просто не лезет ни в какие рамки! Неужели он мог так просто позволить потребностям тела взять верх над разумом? Столько лет терпеть, ни на кого не смотреть, не допускать даже мысли о более крепких отношениях с кем-то, чем дружба, чтобы попробовать один раз, просто ради интереса, этот наркотик близости и сразу оказаться затянутым в неожиданно глубокий омут. Даже сейчас, когда Джисон будил Минхо, как бы ни врал себе, он ведь нарочно погладил его по обнаженной коже, нарочно задержался на ней дольше положенного. Мысль, что он мог настолько просто и быстро потерять контроль над своими действиями так напугала, что по телу волной пробежали холодные мурашки. Честное слово, лучше бы вчера он пил больше и оказался действительно пьяным! Тогда у него хотя бы было оправдание для своих действий. Хан несколько раз ополоснул лицо, возможно, слишком агрессивно, нервными движениями небрежно замазал пятно на шее, собрал умывальные принадлежности и вышел, сжав челюсти, игнорируя внутренний ураган. Если то, что он попробовал за последние два дня, было сродни наркотику, то теперь надо просто некоторое время держаться от причины возникшей зависимости подальше. Избавиться от привыкания, постепенно вернуться к обычной жизни. Когда дергал за ручку их с Минхо спальни, он ощущал в себе почти правдоподобную непоколебимость и решительность. Джисон спокойно вошёл в комнату, закинул оставшиеся вещи в сумку, взял её в руку и направился к выходу, украдкой кинув взгляд на Минхо. Тот сидел на полу, уже одетый, но всё ещё немного лохматый и сонный, тоже собирал вещи и наблюдал за Ханом. — Я буду в машине, — сказал младший с такой интонацией, будто только что перемотал время на пару недель назад, когда они были обычными друзьями, между которыми ещё не произошло и никогда не произойдёт ничего лишнего. Не дожидаясь ответа, он направился к выходу, но оклик Минхо его остановил. — Хан-и? Он отвлёкся от сбора вещей и посмотрел на младшего снизу вверх. И почему он не сказал просто «эй, Джисон»? Зачем было использовать это столь приятное для слуха и сердца, это мягкое, немного сладкое «Хан-и»?! И почему его голос звучал так тихо, так уязвимо? Хан чувствовал, как сдавило грудь, а горло словно набили комом ваты. Он смог вымолвить лишь приглушённое: — М? — Всё нормально? — Да, — Джисону хотелось подойти и потрепать Минхо по волосам, но он заставил себя смотреть только на дверь перед собой и никуда больше, — я просто… пойду вниз. Стараясь ни о чём не думать, Хан сбежал по лестнице вниз, побыстрее во двор, на свежий воздух, где уже стояли ребята и ждали только их двоих. На него сразу же свалился шквал вопросов, восклицаний и возмущений: — Почему так долго? — А Минхо где? — А-а-а, давайте просто побыстрее поедем домой! — Он скоро спустится, — ответил Джисон лишь на один вопрос и скользнул в ждущий их микроавтобус. Остальные стали подтягиваться за ним, но сам он замялся в проходе, пропуская других вперёд. И только когда парни стали рассаживаться, Джисон занял место рядом с Сынмином. Тот странно его оглядел и без лишних предисловий поинтересовался: — Вы что, поругались? Не требовалось называть имён, чтобы понять, кого он имеет в виду. — Нет, — слегка резковато сказал Хан. — Почему ты спрашиваешь? — Тогда зачем подвергаешь мою жизнь опасности?! Что сделает хён, когда придёт и увидит, что с тобой сижу я? — А с чего вдруг мы должны быть всё время вместе?! Брови Сынмина недоверчиво сошлись над переносицей и продолжил он только после небольшой паузы: — Ну, знаешь, так мне показалось! — фыркнул он. — Вчера вечером вы, кажется, как раз провели всё время вместе. Джисон выглядел так, будто хотел закричать. Ещё одно слово от Сынмина, и дым из ушей пойдёт. — Мы грелись! — Со всей возможной сдержанностью, скрипя зубами, оправдался он. — И как, согрелись? — Невинным голоском уточнил Сынмин, но тут же сам себя прервал: — Ой, стой, не хочу даже знать! Дым из ушей, как ни странно, не повалил. Хан просто отвернулся к окну и недружелюбно пробубнил: — Можешь хотя бы сделать вид, что ничего не заметил? — Как я могу делать вид, что ничего не замечаю, если вы и не пытаетесь что-то скрывать? — Пытаемся. Я пытаюсь! «Конечно, — подумал Джисон, — Минхо-то хорошо, он и не знает, что на самом деле у нас проблемы». Хану приходилось скрывать всё за двоих, и получалось, откровенно говоря, не очень. — Ага, — Сынмин прошёлся многозначительным взглядом по его шее, сдерживая смех, — я вижу. — В любом случае, между нами нет ничего… такого. Мы друзья. Непонятно, кого убеждал Хан: Сынмина или себя самого. Видя, впрочем, с какими противоречивыми эмоциями всё это говорится — нервным громким шёпотом, с использованием активной жестикуляции и с расширенными зрачками, Сынмин вымолвил лишь короткое: — Сочувствую. — Он похлопал Джисона по плечу и добавил: — Просто надеюсь, что всё это не будет для вас слишком… сложно. Хорошие слова, но запоздалые. Всё уже стало слишком сложно. Если бы Джисон был обычным человеком, он мог бы себе это позволить: случайные поцелуи или что-то большее, отношения, в которые ты влез просто забавы ради, чтобы попробовать, или долгие и крепкие, отношения с девушкой, отношения с парнем, неважно. Худшее, с чем он бы столкнулся — колкие шутки друзей или осуждение нескольких знакомых. Но он не мог допустить, чтобы из-за баловства, из-за мимолетного любопытства он потерял карьеру и, самое главное, подставил других. Он знал, как один маленький слушок может по щелчку пальцев изменить всю жизнь, и он знал, как это больно — терять одного из участников группы. Как он мог позволить своему жаждущему немного эндорфина и адреналина мозгу подводить близких людей? Джисон старался не винить себя за слабоволие или Минхо за то, что тот заварил всю эту кашу, поцеловав на веранде ресторана. Всё-таки, они взрослые парни, живые люди, у которых есть свои потребности. Но ещё есть контракт, который запрещает всяческие отношения. Не так уж удивительно, что за столько лет, сплошь состоящих из непрерывной работы и усердных тренировок, кто-то да поддался искушению. А они с Минхо как раз оказались рядом, всегда и везде были вместе, им было комфортно друг с другом. Даже слишком. Настолько, что границы в их отношениях стали размытыми, и после тысяч часов, проведённых вместе, Джисон, не особо задумываясь, и правда мог позволить Минхо делать что угодно: притягивать к себе, целовать, касаться где угодно и даже зайти дальше. И так же спокойно он мог представить, как сам делает всё то же самое с ним. Никому из них уже не было бы стыдно за это. Но иногда нужно остановиться, трезвым взглядом оценить путь, который ты выбрал, и спросить себя: «А в том ли направлении я иду?». И хорошо, если ты осознаешь, что сбился, пока ещё не поздно вернуться и выбрать другую дорогу. Это ведь хорошо? Надо радоваться, что удалось вовремя проснуться от этого сна, пока он окончательно не затянул в свои приглашающие объятия. Когда Минхо наконец спустился и залез в машину, он первым делом нашёл глазами Джисона. Увидев, что тот сидел с Сынмином и упорно изучал собственные руки, Минхо сразу отвёл взгляд, и на лице его отразилась совершенная пустота. Ни радости, ни разочарования, ни злости, ни удивления. С этим пустым лицом он проследовал к ряду задних сидений и устроился там один. Вскоре машина начала движение. И хотя часть мозга, что отвечала за логическое мышление, была довольна собственной крепкой волей, та, что контролировала чувства, нагоняла на своего обладателя тоску. Проклятый наркотик в виде крепких объятий, тёплых рук, переплетённых с твоими, и мягких губ на твоих губах, слишком быстро вызвал привыкание. Хан не мог оторваться от окна, провожая взглядом просторный двор дома и уютную беседку, заглядывая напоследок в окна второго этажа и всматриваясь в такое спокойное теперь море ниже по склону. И оставляя всё это позади. До конца пути он молчал и только наблюдал за сменой пейзажа, даже когда они заехали в освещённый унылым светом тоннель. Он не участвовал в разговорах, не слушал, что говорят другие. Теперь он не старался якобы невзначай скользнуть взглядом по зеркалу на лобовом стекле, чтобы увидеть, что делает Минхо. Он просто смотрел в окно. Дорога до Сеула прошла как в тумане и разительно отличалась от дороги на Кодже, такой шумной и немного волнительной, наполненной суетой и эмоциями. Ребят стали развозить по домам, и вот уже жилище Джисона маячило неподалёку. Машина остановилась, и он двинулся к выходу. И лишь в последнюю секунду, когда уже тянулся, чтобы открыть дверь, бросил-таки вырванный у собственной совести взгляд на Минхо. Тот, прислонившись к стеклу, спал в какой-то неудобной позе, надвинув на голову капюшон толстовки и обхватив себя руками, будто замёрз. Лицо его казалось каким-то бледным. Так ничего и не сказав, Джисон отвернулся и вышел. Он старался не думать об ужасном чувстве, охватившем всё его сердце.