Нечего скрывать

Джисон не помнил, когда в последний раз Минхо так сильно заболевал. Прошло уже три дня, а его температура, хоть и немного снизилась, всё ещё скакала с 37,5 до 38 с лишним. Больше Хан не писал ему личных сообщений — просто не знал, что сказать. Оставалось лишь наблюдать за тем, как другие общаются с ним в общей беседе. Если не считать отсутствия Минхо, жизнь шла своим чередом. Он ходил каждый день в компанию, репетировал, работал над музыкой, общался с другими ребятами, смеялся, обедал с кем-нибудь из них, обсуждая какую-то чепуху, а вечером шёл домой. Казалось бы, сложились идеальные условия, чтобы выкинуть произошедшее между ним и Минхо из головы, отвлечься от лезущих к нему воспоминаний о случившемся, об испытанных ощущениях, о том, как непозволительно хорошо ему было. Но с каждым днём он всё чётче осознавал, что попытка взять и так просто стереть часть своих же мыслей была полной ерундой. Джисон же не был героем фильма, который мог прийти в специальную компанию и заплатить за удаление воспоминаний о конкретном человеке. Не было в человеческом мозге такой кнопки, такого рычажка, который позволял так легко перестать думать. Как наивно было надеяться, что он сможет снова спокойно смотреть Минхо в глаза, по-дружески обнимать или класть голову ему на плечо, не допуская при этом никаких лишних мыслей! Он так стремился вернуться к простой дружбе, к тем комфортным, полным взаимопонимания отношениям, что у них были, но каждый раз смотря, как в групповой беседе Минхо пишут все, кроме него, он чувствовал лишь, что отдаляется. В последние два дня Хан решил ходить домой пешком. Он натягивал капюшон толстовки чуть ли не до носа и надевал маску, что было не так уж удобно, зато он больше не оказывался в квартире так рано, не зная, чем себя занять в полном одиночестве. Он один заказывал еду или заходил в круглосуточный магазинчик, где они часто бывали с Минхо, брал порцию на одного, а потом коротал вечер, пересматривая старое аниме. Иногда он по привычке начинал комментировать действия персонажей, но потом замолкал на полуслове, чувствуя себя глупо. Через пару часов Джисон ложился спать, и только когда свет в комнате выключался и не оставалось больше ничего, что могло его отвлечь — ни компьютера, ни телефона, ни людей рядом — его настоящие, неприкрытые самообманом мысли выползали на поверхность. На самом деле, ему было чертовски одиноко. Он ощущал постоянную, незаполняемую ничем пустоту. Словно важный кусочек пазла его жизни не просто забрали, вырезали из него. Если бы у Хана хотя бы была возможность после выздоровления Минхо обнять его, погладить по спине, просто постоять, глядя в глаза, по которым, оказывается, успел соскучиться… Но он должен терпеть. До тех пор, пока подобные мысли не перестанут посещать его голову. Один день повторял другой, а вечера отличались только номером просматриваемой серии. В один из таких дней после работы Джисон снова направился всё в тот же небольшой магазинчик у дома. Он остановился у стойки с рамёнами и долго стоял, вроде глядя на цветные коробочки, но на самом деле — куда-то в пустоту внутри себя. Так бы он, наверно, и стоял, пока его не выгнали работники, если бы его не отвлекли звонкие голоса неподалёку. Рядом возникли два парня в школьной форме и тоже стали выбирать лапшу. Они громко переговаривались, подкалывали друг друга и толкались плечами. — Я возьму эту, — один из них потянулся за красной упаковкой, — не пробовал такую. — Ты что, слепой?! Тут же три перца нарисовано! Ты ведь не станешь есть такое острое. И почему я помню это лучше тебя? Они ещё немного поспорили, первый парень поменял свой выбор, и вскоре оба ушли. А Джисон так и стоял, смотря на лапшу, что те взяли. Они с Минхо тоже такую любили, не слишком острую. И они тоже часто вот так спорили, шутя над вкусами друг друга, может, только менее громко и оживлённо. И они так же хорошо знали вкусы друг друга, и, бывало, Минхо говорил ему: «нет, нет, Хан-а, эта тебе вряд ли понравится, возьми вон ту». К черту. К черту всё это! Они с Минхо всё ещё друзья. Что ему, теперь жить жизнью, при которой он не может навестить больного друга, не задумываясь о последствиях? Не может просто пообщаться с ним пару минут? Если он так и продолжит нарочно отстраняться от Минхо, когда тому плохо, Джисон будет чувствовать себя последней свиньёй до конца своих скучных дней. Не глядя, он торопливо набрал кучу какой-то еды, не в состоянии даже думать, что сейчас можно есть его другу, а что нет. По дороге к кассе он уже вызывал такси, и совсем скоро Джисон был на пути к квартире Минхо. С охватившим его лёгким волнением он поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь. Ту долго не открывали, но когда наконец послышались щелкающие звуки отпирающегося замка, сердце подскочило к горлу. Через две секунды на пороге показался Минхо. В спортивных штанах и мятой футболке, с растрёпанными волосами. Он оглядел гостя с ног до головы, словно желал удостовериться в том, что он не обознался, но уже в следующий миг уголки его губ поползли вверх, а на уставшем лице будто зажёгся свет. — Хан-и! — Воскликнул он, как мог, слабым хриплым голосом. Так, будто только что получил подарок на день рождения. — Привет, — почему-то шёпотом произнёс Джисон, чувствуя необъяснимую искрящуюся радость, грозившую вылиться в широкую глупую улыбку. — Я так рад, что ты пришёл, — тихо сказал Минхо, снова задерживая счастливый взгляд на младшем. — Проходи. Он просто сказал несколько слов, но Хану эти слова, этот знакомый мягкий голос казались мёдом, который льют на его опустевшую душу, таким сладким и горячим, что обжигал почти до боли. Это было глупо и нелепо, но Джисон смотрел на уходящего вглубь квартиры хёна, на свободно висевшую на плечах мятую ткань, на смешной лохматый затылок, и у него вдруг начинало жечь глаза. Он отнёс пакеты с продуктами на кухню, а когда Минхо порывался помочь, со всей строгостью приказал тому отправляться обратно в постель. Как в каких-то далёких запретных мыслях Джисон теперь делал то, что совсем недавно мог только представлять. Он открыл окна, впуская свежий воздух, подогрел купленный в магазине суп в баночке, порылся в ящиках Минхо, заварил чай с имбирем и понёс всё это больному. Тот лежал в спальне, плотно укутавшись в толстое одеяло до самого носа. Одни лишь глаза видны. Хан захлопотал вокруг него, сначала долго настаивая на приёме пищи, потом помогая сесть в кровати и пристально следя за тем, чтобы суп был съеден. Минхо осилил только половину, отставил тарелку на тумбочку и обессилено рухнул обратно в лежачее положение. — Минхо, — обратился к нему Джисон, сидя на полу у его кровати. Даже произносить это имя почему-то было так приятно. — Ты как? Старший повернул голову к Хану и чуть улыбнулся: — Теперь хорошо. Но Джисона это не убедило. Он дотронулся тыльной стороной руки до лба Минхо, и его брови сразу сдвинулись к переносице. Тогда он коснулся розовых от жара щёк и громко цыкнул. Кожа была такой горячей! — Ты вообще пьёшь лекарства?! — Да пью, пью! Я выпил вот те час назад, — он кивнул в сторону палеток с лекарствами на тумбочке, — так что температура спала до 37.8. Всё нормально, успокойся. Эти слова не помогли разгладить складку меж бровей Хана. Какой же тогда температура была до приёма лекарств?! Он покачал головой и вздохнул. — Как мне тебе помочь? — Х-м. Можешь покормить Суни, Дуни и Дори. — Я уже. Минхо изумлённо поглядел на Джисона и усмехнулся. Продолжая с благодарностью смотреть на него, он высунул руку из-под одеяла и невесомо провёл по волосам Хана, спустился к щеке и стал поглаживать большим пальцем, словно тот был ещё одним котом. — Спасибо. Джисон закрыл глаза и приник к горячей сухой ладони. Это непрошенное тепло опять наполняло всё его тело, заставляя терять чувство реальности происходящего. Но пока он контролирует себя, пока не делает ничего лишнего, в этом ведь нет ничего страшного? Можно довольствоваться простым нахождением рядом, простой дружбой и заботой, не переходя границ дозволенного. — Может, я могу ещё как-то тебе помочь? — Спросил Хан, чтобы не заплыть слишком глубоко в море своих мыслей и фантазий. Старший думал с минуту, изучая человека напротив своими глазами цвета топлённого шоколада. — Поцелуй меня. В блестящем от высокой температуры взгляде заплясала слабая знакомая искорка, а в голосе прозвучал вызов. Он не переставал смотреть на Хана, и тот осознал — Минхо не шутит. Джисон тут же потупил взор. Он молчал, нервно перебирая пальцами. Минхо всё глядел на застывшего, как ледяная статуя, друга, пока тишина не затянулась, и искорка безвозвратно не погасла. — Нет, всё хорошо, ты и так достаточно помог, — вымолвил он и, снова поплотнее закутываясь в одеяло, отвернулся к стене. — Уже поздно. Тебе, наверное, пора идти, а мне надо поспать и скорее возвращаться к тренировкам. Хан поднялся, стал топтаться на месте, не зная, что делать и что сказать. Он чувствовал себя не в своей тарелке, казался себе дурацким и нелепым. Он протягивал руку к одеялу, открывал рот и снова закрывал, но в итоге так ничего и не предпринял. Всё, что ему оставалось — и правда уйти. Разрываемый изнутри смесью не самых приятных эмоций, он нерешительным шагом направился к выходу из спальни, но Минхо, так и не отвернувшись от стены, всё-таки прервал тишину: — Джисон-а… Хан весь напрягся, зная, что ничего хорошего его сейчас не ждёт. — Если тебе некомфортно… если я не нравлюсь тебе так… — последнее слово старший выделил особым акцентом, — просто скажи. Джисону казалось, что каждая клеточка его тела одеревенела, ноги приросли к полу, голова не могла повернуться в сторону хёна, и даже голосовые связки будто вышли из строя. — Как «так»? — Выдавил он застрявшие в горле слова. Вопрос был совершенно идиотским, и Хан сам не понимал: он и правда дурак или пытается казаться таковым перед Минхо. В комнате, освещаемой лишь тусклым светом лампы, повисла долгая тягостная тишина. Но после этой мучительной паузы Минхо заговорил в повседневной спокойной манере, будто у него совсем не было эмоций: — Я ведь всегда тебе говорил, Хан-и: я люблю тебя. Сто раз говорил. И при камерах, и при парнях, и в обычных разговорах, и по телефону. Это всегда звучало как шутка или было для всех таким вот проявлением дружбы. Но я не шутил. Я всегда имел в виду то, что сказал, и я не вижу ничего такого в том, чтобы сказать это и сейчас. Я люблю тебя. Но если тебе некомфортно, если ты не чувствуешь того же, не нужно заставлять себя быть обходительным или пытаться беречь мои чувства. Просто скажи прямо. Нам же нечего скрывать друг от друга. Минхо по-прежнему прятался в одеяле, как улитка в своём уединённом мрачном домике, а Джисон всё это время тупо смотрел на гостиную перед собой, почти не дыша. Ему казалось, что его душу выдернули из тела, бросили в ледяное озеро, а затем вернули обратно. Как такое может быть? Минхо? Ли Минхо его любит? Ему не просто нравится дружить, он не просто испытывает к нему некую привязанность и даже не просто хочет его из-за потребностей тела и отсутствия других вариантов? Любит? В том самом плане, в романтическом, что всегда ассоциируется с сердечками и розовым цветом, как в фильмах? Но как давно? Неужели существовал день, когда он, Джисон, что-то такое сказал или сделал, что Минхо вдруг посмотрел на него и понял, что влюбился? Хотелось сесть на пол, обхватить голову руками и просто подумать. Очистить весь мозг и заново проанализировать только что полученную информацию. Между ними была всего пара метров, но казалось, что сейчас они находились на разных планетах. — Я… я, — заикался Хан, давясь собственными попытками собрать воедино мысли. Он набрался смелости, чтоб повернуться к Минхо, потому что ему хотелось хотя бы казаться не таким трусливым, но тут же понял, что сделал это напрасно. Джисон увидел перед собой совсем не смелого холодного человека, не боявшегося своих чувств, а всего лишь свёрнутое калачиком тело, коленки поджатые под одеялом к груди и чуть наэлектризованные волосы на лохматой голове. Он был уверен: если скажет хоть слово, Минхо просто разобьётся на части подобно хрупкой фарфоровой кукле. — Д-давай поговорим, когда ты выздоровеешь, — Хан еле-еле осилил несложную фразу. — Сейчас тебе нужно отдохнуть, а не… вот это вот всё. Он поспешил отвернуться от человека на кровати — слишком уж больно было на него смотреть, слишком тяжелым становилось ноющее чувство в груди. Джисон постоял, глядя в пол ещё примерно пять секунд. Ещё через две он шагнул за порог спальни. Через тридцать Минхо снова остался в квартире один.