Нечего скрывать

Время тянулось медленно, как во сне. Джисону хотелось хотя бы немного побыть в тишине, разложить мысли по полочкам и ещё раз взглянуть на них, когда они будут приведены в порядок. Он знал, что ведёт себя непрофессионально, знал, что должен был уметь откинуть всё личное и сосредоточиться на работе, но, в конце концов, он оставался живым человеком. Когда бесконечные часы занятий всё-таки подошли к концу, Джисон попрощался с учителем, кое-как убедив того, что он в порядке и что в следующий раз постарается сосредоточиться лучше, и вышел из кабинета. Он так и стоял один в пустом коридоре, чувствуя, как утопает в затягивающем его водовороте чувств. Больше он не боролся с ними. Хан позволил этим бурным водам затекать в самое сердце, от сердца литься по венам, по всему телу, заливая тревожный мозг. Странно, но это смирение, когда ты больше не пытаешься идти против потока, даже успокаивало. Пару минут постояв так в тишине, немного подумав, Джисон, вместо того, чтобы пойти домой, отправился на верхний этаж здания. Как и ожидалось, Чан находился в студии и даже не думал заканчивать работу. Он ссутулился над компьютером и сосредоточенно кивал проигрываемой в наушниках мелодии. Обернувшись на стоявшего у двери Хана, он жестом показал «подожди минуту» и вернулся к отстукиванию ритма костяшками по столу. Джисон сел рядом на диван, всё обдумывая, как начать разговор. Он размышлял об этом, пока шёл сюда, но ничего дельного в голову так и не пришло. «Чан, что, если я…». «Если мы…». «Предположим, сложилась такая ситуация, что…». Нет, всё звучало как-то неестественно и бестолково. Когда старший развернулся в кресле к Джисону, тот так и не обзавёлся вариантами и выпалил первое, что пришло на ум: — Ты во мне разочарован? Чан был таким тактичным. Даже сейчас подходил к спорной теме аккуратно и неспешно: — Почему я должен быть в тебе разочарован? Хан ответил не сразу. В студии было так по-знакомому уютно. Горел неяркий теплый свет, компьютер издавал едва уловимое глухое жужжание, а рядом не было ни одного постороннего. Джисон дал себе время, чтобы просто выдохнуть и морально расслабиться. — Из-за того, что произошло между мной и Минхо, — прямо сказал он, глядя Чану в глаза. Ходить вокруг да около надоело. — Хан-а, почему я должен быть в чём-то разочарован? — С самым натуральным изумлением воскликнул старший, делая ударение на слове «я». — Разве всё, что происходит, касается не только вас двоих? Джисон только и мог, что недоумённо фыркнуть: — Хён, не делай вид, что теперь вся эта история тебя не касается! Я просто хочу поговорить честно. Я же знаю, что ты против наших… против того, что было на Кодже. — Ты должно быть шутишь, да? — Покачав головой, тихо спросил Чан. — Да, действительно, о чём это я, — Хан смутился, поняв, что говорит чересчур очевидные вещи. — Естественно, ты не поддерживаешь вступление в отношения кого-либо из мемберов, а тем более, когда эти отношения складываются прямо внутри группы! Это же безумие, а ты наш лидер, так что… —Джисон-а! — Перебил Чан, не в состоянии больше это слушать. — Подожди. Не думал, конечно, что это надо озвучивать, но… Я. Не против. Окей? Онемение охватило всё тело Хана. Он так и застыл, растерянно моргая, не в состоянии вымолвить ни слова. Он покачал головой, словно надеясь вытряхнуть из неё своё непонимание. — Что? Я сейчас с ума сойду, честное слово! Ты ведь теперь должен приглядывать за нами с Минхо, разве нет? Не позволять нам заходить слишком далеко и всё такое. Тогда, на Кодже, разве ты не пытался держать нас подальше друг от друга? Помнишь, на пляже, когда мы шли рядом, а ты специально вклинился между нами? И смотрел ты на меня всё время так, что мне казалось, если сделаю одно лишнее движение, ты выгонишь меня из группы! Чан устало потёр глаза рукой. — Какой же ты всё-таки… — не стал договаривать он, зашипев вместо этого что-то нечленораздельное, и нервно засмеялся. — Я так смотрел потому, что, во-первых, у меня всегда такое лицо! Во-вторых, я так смотрел потому, что действительно переживал из-за того, что менеджер обратил внимание на ваши… кхм… на произошедшее. Ты выглядел так, будто тебя заморозили заживо или будто ты человека убил, а вы двое… Вы двое ещё и совершенно не можете держаться друг от друга подальше, что бы вам ни говорили, даже при камерах! Пришлось хотя бы во время съёмок встрять между вами, иначе не знаю, что бы вы там учудили. — То есть, — с осторожностью тихо выговаривал каждое слово Джисон, — ты не злишься на нас? На меня? — Злюсь?! Ты ещё помнишь, кто вообще-то поменялся с Минхо комнатами? Часть лежащего тяжелым камнем на Джисоне напряжения начала спадать, на душе вдруг стало настолько легче, что захотелось смеяться. Хан прыснул: — Минхо так убедительно говорил, что всё из-за того, что у тебя болит спина на той кровати. — Ага, так я ему сказал. Чтобы он согласился поменяться. — Подожди, это была твоя идея?! — Конечно! Было же ясно, что между вами творится что-то не то, и вам надо разобраться. Я просто немного посодействовал. Хан отказывался верить своим ушам. То есть, Чан не просто не собирался заставлять их держаться на расстоянии, винить, читать нотации и следить за соблюдением границ дозволенного, но ещё и сам подталкивал Минхо к Джисону?! Наступившее совсем недавно облегчение снова стало превращаться в нервозность, стоило многочисленным вопросам начать всплывать в сознании. — Но мы ведь не можем! Как же наши менеджеры, директора? Что, если они узнают? А Стей? Если вдруг пойдут слухи? Это же… это же… Слова, путанные и чересчур торопливые, вылетали изо рта Джисона, и только сидящему рядом было под силу остановить их бурный поток. — Подожди, — мягко, почти успокаивающе начал Чан, — давай так. Только честно. Ты его любишь? Этот вопрос поразил, словно пуля, пронзившая сердце. В студии воцарилась такая мёртвая тишина, что можно было услышать, как усиленно Хан думает. Пожалуй, это был один из самых сложных вопросов в его жизни. Что ж, ответ точно не был «нет». Минхо ведь был одним из самых близких людей для Джисона. Возможно даже, самым близким. Его родственной душой, тем, кто знал его лучше всех на свете. Как он мог ответить «нет»? Но тогда, получается, ответ «да»? Хан, конечно, любил Минхо, он всегда хотел быть рядом, всегда желал для него самого лучшего, расстраивался, когда грустил он, и радовался, когда хён чувствовал себя счастливым. Джисон знал, что это больше, глубже, чем дружеская любовь, про себя называя это любовью родственных душ, но… Только сейчас он по-настоящему задумался, не было ли это тем же самым, что имел в виду и чувствовал Минхо? Не называют ли они по-разному одни и те же вещи? Теперь, чтобы разобраться в себе, Хану пришлось задавать себе вопросы, которые он прятал в самых нижних слоях подсознания и никогда не вытаскивал наружу. Например, стоило спросить себя: «Разве хотят люди делать со своими друзьями или близкими знакомыми то, что они делали с Минхо?» «Хотят ли быть рядом с другим человеком так сильно, держать за руку, видеть счастье в его глазах?». «Разве хотят быть так близко, прижимать к себе, целовать снова и снова знакомые губы?». Что, если всё это время, что они знали друг друга, Джисон называл вещи не своими именами? Что, если он почти с самого начала любил Минхо не просто как друга, но боялся или попросту не видел смысла задумываться об этом? Ему хватало того, что они уже имели, а что-то большее казалось сюрреалистичной фантазией, чем-то из параллельной вселенной, поэтому он и мысли подобной не допускал. Но теперь он знал, каково это — испытать то самое «большее» на себе. И как бы ни старался, Хан не мог этого забыть. «Я люблю Минхо» — мысленно произнёс Джисон, как бы примеряя эти слова, изучая собственную реакцию на них. Сердце пропустило удар, но в следующий миг застучало быстро и яростно, словно соглашаясь с этими словами. Слишком сильно, чтобы принять это за равнодушие. Хан чувствовал, как его лицо заливается краской, а в студии становится душно. Он провёл рукой по волосам, отбрасывая их со лба, затем ещё раз и ещё, пока не навёл на голове полнейший беспорядок. — Я… — вымолвил он, осмелившись поднять глаза на Чана, который всё это время сидел молча, позволяя Джисону спокойно копаться в собственной душе, — Я его…о-о-х… Старший наклонился к Хану и, хмыкнув, похлопал по плечу. — Можешь и не говорить. И так всё ясно. — Знаешь, хён, откровенно говоря, я в полной растерянности, у меня ощущение, что я во сне, и я понятия не имею, что мне делать. — Н-у-у, — протянул Чан, втянув воздух сквозь зубы, — насчет последнего сомневаюсь. Думаю, ты прекрасно знаешь, чего хочешь и что должен делать! Возможно, если откинуть все страхи, многочисленные сомнения и раздутые до размера слона переживания, Чан был не так уж неправ. Только Джисон не спешил откидывать все существующие «но». — Дело даже в не в том, чего я хочу! Дело в том, что я могу. Нам нельзя ни с кем встречаться, и ты это прекрасно знаешь. Некоторое время лидер молчал, что-то обдумывая, и когда заговорил, голос его звучал чётко и спокойно: — Я понимаю, ты, наверно, ожидал, что я буду говорить тебе об осторожности и недопустимости каких бы то ни было отношений, но… Для меня вы семеро — всегда на первом месте. Я знаю, что мы должны соблюдать контракт, должны беречь репутацию, должны делать всё, чтобы не подвести компанию, руководство, персонал, однако вы — важнее. Может, я и не прав, но по-моему, гораздо больше группа пострадает, если её члены будут несчастливы или между нами появятся обиды и недосказанности. Да и потом… Ты же понимаешь, что рано или поздно кто-то из нас всё равно заведёт отношения, и рано или поздно нам придётся придумывать, как с этим справляться. Что ж, видимо, это произошло рано. Раньше, чем я думал. Но что теперь поделать? — Чан, казалось, немного взгрустнул, словно родитель, отдающий своего ребёнка в руки будущего супруга, но он изобразил слабую улыбку, дотянулся до руки Джисона и приободряюще сжал её. — Раз так сложилось, я верю, что вы с Минхо не подведёте нас. Хан смотрел на говорящего, как на одну из самых удивительных вещей в мире. Он до сих пор отказывался верить, что этот разговор — настоящий, что они сейчас всерьёз обсуждают романтические отношения его и Минхо. И от этих отношений его отделяют лишь собственные мысленные преграды. Хан и правда ожидал не этого. Ожидал он того, что Чан будет критиковать его безответственность, убеждать, что он должен рассуждать здраво, помнить о своих обещаниях и всё в этом роде. Возможно, так было бы даже легче. Чан бы сказал, что отношения недопустимы, и вся ответственность легла бы на него. Джисону оставалось бы только пожать плечами. И, возможно, сам того не замечая, он жил по такой схеме уже несколько лет. Ведь было удобно не задумываться о своих чувствах, было удобно радоваться тому, что уже есть, не стремясь к пугающему неизведанному большему, было легко оправдывать своё бездействие правилами и контрактом. Но теперь ситуация сложилась такая, что ему одному предстояло решать, чего он и правда хочет и как ему поступать. Осознание собственной ответственности, того, что по щелчку пальцев Джисон мог всё изменить, позволить себе теперь уже окончательно и полноценно стать частью жизни Минхо и позволить ему стать частью своей, сжало сердце в тиски. Он знал, что больше нет смысла бежать от правды, придумывать отговорки и в тысячный раз проводить глубокий анализ своих чувств. Перед Джисоном оставался всего один путь, и он мысленно готовился сделать первый шаг по нему. Ещё некоторое время он позволил себе посидеть в тишине и покое студии, выровнять дыхание и просто помолчать. Наверное, надо было ответить что-то Чану, поблагодарить его за этот разговор, но, поднявшись с дивана, Хан смог только сбивчиво сказать, что ему пора идти и наспех попрощаться. Он вышел за двери, не видя, как старший еле сдерживает счастливый смех за его спиной. Джисон спустился вниз и вскоре покинул здание, лишь на короткое время остановившись у входа. И хотя от волнения казалось, что сейчас у него начнётся гипервентиляция легких, а руки дрожали мелкой дрожью, теперь он точно знал, куда направится. Теперь он знал, что скажет своему самому близкому другу, своей родственной душе. Своему любимому человеку.