Отражение солнца

Хакетт открыл глаза, когда нижний край солнца провалился за горизонт.       Тени выползли из углов, ветер стих, и тишина — впервые действительно тишина — затопила комнату. Или всё дело в том, что он привык трению волн о песок, как когда-то привык к монотонному гулу гигантских сердец кораблей.       Однако разбудило его другое.       Хакетт протянул руку, но вспомнил, где он, раньше, чем не обнаружил под подушкой пистолета.       Вместе с шорохом (он, грешным делом, представил Ану-Каталину-Консепсьон, ползущую по крыше), до него донеслись ещё звуки: как если бы кто-то слушал музыку в наушниках, выкрутив громкость на полную, одновременно фальшиво подпевая.       То, что звуки издавались мужчиной, как-то не утешало. Хакетт не знал, что можно так лажать: одухотворённо-тотально и с чудовищным акцентом. Получается, где-то ещё есть медведи в количествах достаточных, чтобы настолько надругаться над чьим-то слухом…       «Eres todo lo que tengo y no me quiero morir sin poder otra vez volverte a ver…» — разобрал Хакетт полминуты спустя.       Певец на мгновенье прервался — чтобы трёхэтажно выругаться на английском, и Хакетт увидел, как под свесом крыши появилась чья-то лохматая голова в здоровенных наушниках.       Не прерывая вокальных издевательств, голова исчезла из поля зрения, но её тотчас сменила босая нога в широкой штанине. Ещё через всего-ничего обладатель ноги, головы и наушников повис напротив окна, качнулся несколько раз туда-сюда и грациозным движением забросил себя внутрь комнаты.       Приземлился на полусогнутые и выпрямился во весь рост. Худой и длинный, с красиво очерченными плечами. Но даже это в должной мере не окупало слуховых неудобств.       Не могут быть у человека одни достоинства, подумал Хакетт, откашлявшись, чтобы не рассмеяться.       — Спокойно, Джон, имей же терпение, — пробормотал гость в ответ.       Хакетту не нужно было видеть его лица, чтобы знать, что он улыбается.       В его силуэте — почти непроглядно тёмном на фоне пламенеющего окна — было что-то смутно знакомое. Похоже, один из десантников, которых Хакетт наблюдал в баре. Изрядно набравшийся и решивший осчастливить какого-то Джона таким нестандартным способом. Чёртов позёр.       Из одежды на нём были мешковатые штаны, расстёгнутые в пуговице; они удерживались на тощей заднице не иначе как по волшебству. Хакетт разглядел линии татуировки на его животе, уходящие вниз. Жаль, слишком темно, чтобы рассмотреть в деталях. Вдруг там инструкция по эксплуатации? Ох уж эти морпехи.       Разглядел Хакетт и возбуждённый член, выпирающий бугром, не оставляющий сомнений в том, что штаны эти — единственное, что на нём надето.       Длинные растрёпанные волосы, собранные в скособоченный хвост, будто светились алым и казались очень нежными на ощупь. Хакетт понял, что заблуждается, когда гость забрался коленями на кровать, склонился к нему, шумно втягивая воздух, и жёсткие кончики его волос коснулись кожи впервые.       Это — или что-то — заставило мир зашататься, норовя опрокинуть… не то чтобы неожиданным образом. Хакетт уже был возбуждён, хоть и мысленно. Поглощённый щекочущим ощущением на своём животе, он не заметил, как негодяй, продолжая напевать, потянул простынь вниз.       Он поймал себя на том, что вслушивается яростно, раскрыв рот и боясь сделать вдох.       Вдохнуть всё же пришлось — чтобы не выдохнуть и не закричать, когда чужие пальцы отыскали деталь Хакетта, которая, кажется, лучше него самого разбиралась в том, что, чёрт возьми, происходит; когда горячие, гладкие и неожиданно нежные губы раскрылись на ней, засасывая.       Кровь бросилась в противоположных, никак не совместимых направлениях. Её было слишком мало, чтобы мозг и член работали с одинаковой эффективностью, однако выбор был уже сделан, сделан с первых секунд — и сделан не им.       Хакетт не сдержал стон, почувствовав, как крайняя плоть сползает вниз. Гость издал звук, протяжно-удивлённый; должно быть, во рту стало тесно, подумал Хакетт с долей злорадства. Подумать о чём-то ещё он не успел, да и не смог бы: настолько правильно ощущался этот рот самой нежной частью Хакетта; как легко, если не восторженно, его обладатель скользил вверх и вниз, открывая рот шире, со спокойным, ощутимым умиротворением.       От частых движений наушники съехали набок. Хакетт придержал их, одновременно вплетя пальцы в его волосы и удерживая его от излишне глубоких погружений. Что бы ни привело этого к нему, не хотелось бы ненароком сделать ему неприятно.       Что-то одобрительно промычав (кто его учил болтать с набитым ртом?), гость снялся с Хакетта, сноровисто избавился от штанов (Хакетт заподозрил немалый опыт) и оседлал его бёдра.       Хакетт едва не рычал от досады — от того, что не мог видеть его как и где следует. Протянул руку, чтобы потрогать, и её незамедлительно переместили на весьма основательный член, чуть вопросительно изогнутый влево. От твёрдой, подрагивающей теплоты в ладони Хакетт едва не выключился. Вторая его рука скользнула вниз, в единственный просвет меж их телами, подсвеченный красным золотом: гость был умеренно ворсист нижней частью себя, которая в последних лучах солнца казалась светящейся.       Хакетт погладил его мошонку, ощущая упругое движение под кожей, и продвинулся дальше — исключительно в разведывательных целях. Возражений не последовало. Напротив, незнакомец пошевелил ягодицами, облегчая доступ.       Да он, чёрт его дери, подготовился!       Счастливчик Джон. Палец Хакетта скользнул по заранее нанесённой смазке. Этот… не был настолько пьян, — Хакетт улавливал лишь мимолётный флёр алкоголя, — чтобы не заметить ошибки. Видимо, его устраивало. Хакетта — тем более. Проворный ублюдок не терял времени зря и направил его пальцы туда, где, очень возможно, им было самое место. Какое, к чёрту, согласие… Он явно имел план и был готов привести его в исполнение. А уж насколько готов сам Хакетт, сложно было не почувствовать: он же не выпускал его из руки, нежно надрачивая по слюне, а потом потянулся к штанам, и Хакетт услышал щелчок. Добавив ещё и смазки, сделал несколько чрезвычайно обстоятельных движений. Скольжение было на грани невероятного; Хакетт укусил себя за язык, чтобы не заорать, и толкнулся ему в руку. Сейчас он согласился бы на всё, что угодно — лишь бы не останавливаться.       Но прекращать его гость вроде бы не собирался: увлечённо скользил на пальцах Хакетта с тихими вздохами на грани слышимости и чем-то похожим на писк. Сопротивление, жар, яростный пульс, — все чувства Хакетта сосредоточились в кончиках пальцев… Он хотел добавить и третий, но ему не позволили, по всей видимости, сочтя лишним. Что ж, кто сверху — тому и видней. Хакетт приготовился помочь — на случай, если что-то окажется слишком, но то ли недооценивал этого, то ли переоценивал себя.       «Вот ведь напасть».       Тот замер на самой вершине, подстраиваясь. Солнце, вспыхнув в последний раз, исчезло за горизонтом, оставив после себя яростные облака.       — Ммф… — выдохнул он и опустился.       Скалолаз хренов, подумал Хакетт прежде, чем мозг капитулировал.       Об него трахается молодой незнакомец даже без презерватива. Его тело решило, что это приемлемо.       Всё, что было дальше, он, привыкший к непосредственному контролю, наблюдал… даже не со стороны — из такой глубины себя, как будто был намертво слит с ним весь, целиком, а не только кое-какими поверхностями. Может, всё дело в выключенном зрении. Хакетт ещё пытался смотреть, но видел лишь тёмный силуэт на фоне окна, рыжеватый контур вокруг него и блики на волосах, угасающие, меркнущие в костре почти догоревшего неба.       Он был невероятно узкий внутри. И просто невероятно, невероятно горячий. Хакетт одной рукой по-прежнему придерживал его за правую ягодицу, чтобы помочь при необходимости, но необходимости не возникло. Второй он держал его за член. Была ли в этом необходимость — он уверен не был, а может, ему просто требовалось занять руки.       Гость демонстрировал Хакетту своё одобрение, издавая ритмичные звуки в такт, изумительно нежные. Зачем вообще ему нужно петь, если он мог заниматься сексом?.. Контраст его звучания и его невероятного тела — необыкновенно сильного, несмотря на кажущуюся худобу, — завораживал. Он был суть движение — непрерывное, плавное. Он не опускался до конца, всё время находясь где-то выше и направляя Хакетта внутрь себя так, как оказывалось приятнее всего.       Наушники давно сползли ему на шею. Хакетт не слышал и отголосков музыки — лишь шум в голове и легчайший скрип кровати под ними.       В скользкой от пота темноте не осталось ничего, кроме ощущений. Хакетту приходилось прилагать усилия, чтобы не кончить раньше, но всё — недавний сон, закат с вином и этот чёртов рыжий с его звуками — работало против, о чём Хакетт, по всей видимости, сообщил вслух.       Пробормотав что-то о том, что и ему осталось немного, тот попросил подождать. Он так и сказал: «Подожди меня, пожалуйста». Какие манеры — в такой-то ситуации…       Действия его так и остались лёгкими. Его звук — как сам он — терялись в какой-то недосягаемой высоте, подрагивая и скользя. Хакетт чувствовал не только его ритм — движение всей окружающей тьмы вокруг них. Бешеный стук сердца — внутри них. Как бы он хотел, чтобы это — всё это — не прекращалось.       Тьма содрогнулась и кончилась, роняя тёплые капли ему на живот. Его личная тьма, не сдержавшись, что-то выстонала в голос — глубокий и срывающийся, невероятный. От самоконтроля там не было и следа, но он контролировал: в несколько движений, ставших размашистыми и жёсткими, он отдал Хакетту его удовольствие. С последним из этих движений из Хакетта вышибло дух.       Хакетт пришёл в себя вцепившимся в бёдра своего незнакомца; тьма сбито дышала вокруг, обдавая их волнами жара. Последние алые искры погасли, не оставляя между ними ничего — даже неловкости, только вязкую и скользящую темноту.       Со страдающим всхлипом отстыковавшись и обтерев себя чем-то — кажется, рубашкой Хакетта, — гость сунул это в карман штанов, в которые впрыгнул мгновеньем спустя.       Ещё через пару секунд его уже не было: ушёл тем же путём, каким появился.       Тишина гудела морем и казалась одинокой и пустой.       Слишком быстро, слишком хорошо. Слишком странно, чтобы случиться с ним. Застопорив себя на этой мысли, Хакетт велел себе спать, выключив свет в голове и даже не утруждая себя простынёй.       Он подумает об этом завтра.