3. Отражение солнца
2 июля 2023 г., 07:00
2194. Восемь лет после окончания войны со Жнецами. Земля
Хакетт вспомнил это место, едва ступил на песок, жмурясь от солнца. Вспомнил, вдохнув: воздух, настоящий, солёный, без привкуса гари.
Щёлкнула и с жужжанием втянулась аппарель у него за спиной. Люк челнока закрылся с негромким «пфф», и кто-то тронул его за рукав, призывая отойти в сторону. Хакетт сделал пару шагов, всё ещё ослеплённый, пока четверо из охраны осматривали берег с оружием на изготовку.
Оружие, слишком естественное в их руках. Интересно, когда-нибудь они забудут? Руки. Чьи-то — возможно, только не эти. Эти — как он.
N7, лучшие из лучших. Не он опасался за свою жизнь, опасались другие. С тех пор, как тот снайпер поймал его в прицел. Он бы не стал выяснять: кто-то, чьим миром он пожертвовал, чей корабль отправил на смерть, чьих близких не спас.
Приказ премьер-министра Альянса Систем. Ценная марионетка в центре политической паутины. Без него слишком многое придётся собирать заново. Хакетту было всё равно. Поняв это однажды (не так уж давно), он, неожиданно для себя, испытал облегчение. Воспоминания об этом живом чувстве вернули его в момент, заставив ощутить и что-то похожее на досаду. Сидя как муха даже не в паутине — в куске янтаря, — он потерял хватку. Не пора ли признать: некоторые люди, как некоторые вещи — вроде оружия для войны — должны закончиться вместе с ней.
Пляж перед ним был пуст насколько хватало глаз. Четыре чёрные тени на периферии зрения не в счёт. Такие же пустые и вчерашние, как он, майор Вега и трое других понимали его лучше прочих и делали свою работу молча. Делали хорошо — он ведь жив, — а не слишком ли?..
Солнце бездействовало в зените, но короткая тень на песке перед ним удлинилась на несколько мер, пока он смотрел прямо перед собой. Прежде, чем он не просто увидел — смог осознать, разглядеть и услышать — волны. Такие же… как тогда.
Городок со странным названием по-прежнему существовал, забытый не только богом, но и Жнецами. Когда-то здесь было более людно. До всего. До войны. Кажется, это место любили за волны. Теперь любить некому. Хакетт любил волны — как картинку из снов, не более. И он помнил ночь, когда океан стал частью его личной иллюзии. Он сам задвинул её подальше — её и любые мысли, кладущие грань между жизнью и функцией. Так было нужно. Он не собирался выжить, видит бог… или кто там ещё остался?..
Говорят, Альянс решил возродить это место. Построить пристанище для людей, потерявших не только дома и любимых, но и собственный смысл. Войну. Общину, где их снова научат жить. Их — тех, кто, как он, не сумел умереть и избавить мир от себя — ещё одного напоминания о войне. Какая ирония.
Здания воздушного порта как не существовало, улочек с магазинами — тоже. Хижин вдоль берега стало меньше. Возможно, их попросту смыло одним из штормов. Но гостиница, как он её помнил, стояла на прежнем месте, был и тот самый бар, отстроенный заново, судя по свежим панелям. И всё. И океан.
Хакетт сунул руки в карманы и шагнул навстречу волнам. Возможно, тот, кто всё это придумал, не такой уж дурак…
Сделав то, в чём не было необходимости — попросив Вегу дать ему пару минут, — он сбросил ботинки, носки и китель прямо в песок и побрёл в тишину, внезапно наполнившую его рокотом волн из прошлого. Он знал, что не будет один, что они будут здесь, лишь удалятся на почтительное расстояние. Будут смотреть, предугадывая движения. Или отвернутся, давая ему иллюзию такого важного и невозможного уединения. Они понимали его, как он — их, этого достаточно.
Хакетт рухнул в волну лицом вверх, к небу. Синеватому, уже уходящему в предзакатную серость — и рыжину. Вот бы сейчас… раствориться совсем. Стать частью того самого, за что он отдал своё личное всё. Чем не прекрасный конец? К сожалению или к счастью (он не был уверен), он не нашёл в себе сил развить мысль до конца. Мысли угасали в нём. Оставалась только стихия — под ним и вокруг него, мощная, дышащая. Живая. Впервые за долгое время ему стало проще дышать, как будто волны заменили ему лёгкие, заранее приняв его… к себе.
Это было прекрасно.
И он всё-таки растворился. Как его прибило к берегу, он не помнил. Вещей на песке не оказалось, но была вода в пластиковой бутылке. Сделав глоток, он побрёл вдоль скалистой гряды. Махнув рукой в пространство — давая понять, что с ним всё в порядке — насколько это возможно, — и благодаря.
Память не подкинула вариантов, когда в крайний раз он не просто хотел — имел возможность идти без перспективы наткнуться на стены, физические или мнимые. Может, ему даже удастся уснуть, не прибегая к таблеткам. Интересно, в том баре есть что-то похожее на вино?..
С этой мыслью Хакетт обогнул скальный выступ и вдруг очутился в каком-то совсем уединённом месте, а ведь ему казалось, что уединённее попросту некуда. Крошечный пляжик, спрятанный от глаз, начинался узким проходом между камней и расползался к берегу вширь. Забрести сюда можно было только так — совершенно случайно.
Скалы и океан.
И человек на песке.
Человек обернулся быстрее, чем Хакетт успел отшагнуть назад, и Хакетт узнал его. Даже теперь, по прошествии N рваных лет, его нельзя было не узнать.
Он изменился. Невероятно, но… как будто бы стал ещё более прежним, ещё больше — собой, таким, каким… Хакетт мог бы подумать: «Каким я хочу тебя помнить», но думать так означало признать всё то, в чём признаваться он не хотел.
Он попробовал совсем не думать, но это никак не помогло ему уйти, пусть он и понимал, что должен. Он продолжал стоять и смотреть. Человек на песке мог облегчить его участь, мог сказать ему что-то грубое или весёлое — в неизменной своей манере, Шепардовской, — но почему-то тоже молчал, глядя в ответ если не с враждебностью, то…
Хакетт помнил и этот взгляд. Этот взгляд означал «не подходи ко мне близко». Этот взгляд он видел после Бахака, в единственный раз, когда говорил с ним наедине. Но то давнишнее «наедине», разбитое и глухо ноющее в такт биению сердца, не шло ни в какое сравнение с нынешним.
Шепард смотрел на него долго и пристально. Слишком знакомым Хакетту взглядом, чтобы это могло произвести нужный эффект. Человек, которого застали врасплох. Не в этом укромном месте — в мыслях, намерениях. Снах. Хакетт не знал, спит ли Шепард наяву, как он сам. Хакетт не знал, спит ли он вообще, лишь подумал, что у них слишком много общего.
Как не понять его чувства; даже один из них — слишком много для этого места, что говорить о двоих?..
Шепард молчал, солнце сползало к горизонту.
Порыв ветра подцепил что-то, лежавшее с ним рядом на песке, бросил Хакетту под ноги.
И Хакетт увидел.
Спортивный стакан с приподнятой крышкой возле длинной и худой ступни. Большие наушники на полотенце, сложенном вчетверо, рядом с тюбиком крема от солнца… Но главное Хакетт увидел в его глазах, когда наклонился — не размыкая взгляда, — чтобы поднять рубашку в мелкую клетку, местами протёртую до прозрачности и заплат.
Он не знал, какой осязаемой может быть его собственная неуместность. На этом берегу. В этой жизни. В его жизни. В уединении, к которому он посмел прикоснуться. Несмотря на вещь в его руке. Тем более из-за неё.
Хакетт вздохнул и, подойдя, положил её с ним рядом. Потянулся к полотенцу, взял тюбик и выдавил крема себе на ладонь.
Шепард подозрительно оглядел его руки, дёрнул носом, оскалился — и ничего не сказал. Отвернулся в сторону океана и больше уже не смотрел, но Хакетт чувствовал исходящее от него напряжение — как впитанный за день жар.
Он был горячим на ощупь, сухим и немного дрожал, как будто его лихорадило.
Когда не покрытая защитным слоем поверхность — из доступных без лишних движений — закончилась, Хакетт не удержался и пропустил сквозь пальцы рыжую прядь. Она была жёсткой — такой, как он помнил. В обозримом прошлом Шепард стригся по-военному коротко, его волосы были всего лишь деталью, чем-то, что не имело значения. Только теперь Хакетт понял, чего ему недоставало. Строго говоря, он не особенно задумывался о том, какого именно Шепард цвета — до этого дня.
Вот только соли в его волосах теперь больше, чем красного перца.
Шепард рвано вздохнул, но промолчал — вновь. Может, он тоже устал говорить. Он всегда имел что сказать, он не лез за словом в карман, могло ли случиться так, что слова закончились? Хакетт провёл ладонью вдоль выступающих позвонков, обходя старые шрамы.
…Его собирали в буквальном смысле по частям. Хакетт сам приказал — не жалеть ничего, никаких ресурсов. Хакетту повезло, он мог помочь. Андерсону не смог. Как и миллионам других.
Но он понятия не имел, сколько на нём отметин. Этого не видно под мундиром. Этого не видно под бронёй. Сколько их вообще никому не видны? Каково это — умереть?..
Пользуясь если не молчаливым позволением, то безразличием, он сел у Шепарда за спиной и потянул его к себе. И Шепард откинулся на него — с незнакомым ему звуком, усталости в котором было больше, чем недовольства.
Хакетт обхватил его руками и упёрся лбом ему в плечо, чтобы не видеть ничего, даже закат. И так слишком много — всего. Разного. Боли. Воспоминаний. Утраченного времени. Шепарда. И слишком мало одновременно. В какой-то момент он пожалел, что не смог уйти. Не факт, что было бы просто, но проще, чем так. Закат не вписывался в его кругозор, сузившийся вдруг до светлого пятна с десятком светлых веснушек прямо перед глазами. Слишком много. И слишком мало одновременно.
Хакетт обнимал его. Обнимал, боясь потерять. Как если бы можно было терять то, что тебе не принадлежит. Но ему принадлежало это мгновенье. Даже если ему никогда не будет принадлежать ничего, кроме этого и его мыслей: в мысли не заглянуть…
…Коммандер Шепард походит на Солнце даже по видеосвязи. В том ли дело, что Хакетт забыл, как выглядит настоящее Солнце, или секс с горячими мужчинами — слишком редкий гость в его жизни? Или ему просто хочется света — вместо космического холода и темноты. Может, именно в этом причина того, что он предпочитает не встречаться с Шепардом лично?..
Шепард — слишком… другой. Тонкий, яркий. Поднаторевший в насилии над собой — не сходство ли? Интересно, любит ли он целоваться? А не пора ли в отставку, после такой-то мысли? Если дрочка не поможет — точно пора. Что скажет Совет, если попытка подкатить к их Спектру станет достоянием общественности? Если Шепард радикально против однополых взаимодействий, возможно даже, командующий ВКС Альянса будет мёртв.
Хакетту смешно, но он не смеётся.
Хакетт врубает воду и принимается за дело яростно, как в последний раз в жизни. Он хочет всего-то избавиться от картинки перед глазами, чем быстрее — тем лучше. Его руки сжимают не собственный член, а чужие волосы. Яркие, солнечные. Берут пряди в кулак, приказывая запрокинуть голову и смотреть — прямо в глаза. Он не помнит их цвет: это бесит неимоверно. Шепард слушается. Не потому, что он приказывает. Не потому, что он — номер первый. Не потому, что он сильней.
Хакетт видел это тело в броне и в бою. Пересматривал кадры десятки раз. Каждый раз как впервые. Кажется, Хакетт помнит его всего, так же ясно, как представляет его сейчас — перед собой на коленях.
Шепард откидывает голову, затянутый в тёмно-синий мундир. Эту форму всё-таки надо признать вне закона. Шепард ухмыляется похотливой ухмылкой. Хакетт кончает, хватая зубами себя за предплечье, чтобы не закричать. Ему требуется много воды, чтобы смыть жар. Старик…
Теперь Шепарду сорок. Видит бог, ему к лицу возраст.
Слишком часто он вспоминает мёртвых богов.
Преодолев сопротивление мёртвых конечностей, Хакетт встал и побрёл… куда-то, где нет его. Надеясь, что он не сгорел на солнце, пока сидел, опасаясь послать его, Хакетта, к чёрту. Надеясь, что он не будет сердиться — хотя бы за разрушенное уединение.
Его хотелось зачерпнуть — как отражение солнца. Вдруг это поможет ему согреться?
